Городецкие чтения. Городец, 20–23 марта 2000 года

Сельская община XVI века значительно лучше изучена для черносошных земель Европейского Севера и Северо-Востока, чем для уездов Центра России [История крестьянства СССР. С древнейших времён до Великой Октябрьской социалистической революции. Т. 2. — М., 1989. С.  273]. Причина такого положения дел кроется, прежде всего, в состоянии источниковой базы. Тем важнее введение в широкий научный оборот документов, которые позволяют судить о состоянии и тенденциях развития общины и мирского самоуправления в этот период.

Источниками для данного исследования послужили документы XVI века, относящиеся к дворцовой Заузольской волости Балахнинского уезда. Сотная 1560 года с писцовой книги 1558/1559 года письма и меры князя Юрия Григорьевича Мещерского и Молчана Игнатьевича Ростопчина [Отчества писцов, описывавших Балахну, установлены П.Н. Милюковым. (Спорные вопросы финансовой истории Московского государства. — СПб., 1892. С. 164) Документ из архива Нижегородского Печёрского монастыря подтверждает его наблюдения (ГАНО. — Ф. 579. Оп. 1. Д. 1)] и выпись из книги 1590/1591 года письма и меры Тимофея Ивановича Хлопова и дьяка Семёна Суморокова обнаружены и опубликованы частью в извлечениях, частью в изложении ещё в начале XX века [Звездин А.И. Материалы по истории заселения Нижегородского края// Действия НГУАК. Т. 7. — Нижний Новгород, 1908. С. 152–161]. В литературе встречается указание на рукопись, хранящуюся в Нижегородском историко-архитектурном музее-заповеднике [Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в. — М., 1970. С. 313; Кудрявцев И.М., Шлихтер Б.А, Щапов Я.Н Археографические поездки Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В.И. Ленина в 1953–1956 годах// Археографический ежегодник за 1957 год. — М., 1958. С. 295; Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. — М., 1984. С. 214–215], по которой Е.И. Колычева подготовила научное издание документов [Писцовые материалы дворцовых владений второй половины XVI века. — М., 1997. С.  28–96. Во введении Е.И.Колычева отмечает, что «с известной долей осторожности можно предполагать, что сборник Нижегородского музея и есть находка А.Д. Звездина» (С. 25)]. Однако ещё один список указанных документов, датированный XVIII веком, остался ей не известен [РГАДА. Ф. 1239. Оп. 2. Д. 1496. Автор выражает искреннюю благодарность С.В. Сироткину, указавшему на данную рукопись. Судя по скрепам, документы копировались одновременно с нижегородским списком. Далее ссылки на публикацию Е.И. Колычевой или рукопись из РГАДА (Архивный список) даются непосредственно в тексте статьи в фигурных скобках, цифры после запятой означают, соответственно, номера страниц или листов, напр.: {ПМ, 31}, {АС, 1274об.}]. Данная рукопись в отличие от нижегородского сборника содержит полный текст сотной 1560 года, а также писцовую книгу Узольской волости [Отметим, что волость в них названа Узольской. В писцовой книге 1558/1559 года также фигурирует «Узольская волость» и «волость Узола». Наименование волости по реке, являвшейся основной магистралью первоначальной русской колонизации и осью притяжения окрестных населённых пунктов, абсолютно традиционно. Во вступительной части сотной 1560 года волость названа и Узольской, и Заузольской одновременно. В книгах 90-х годов и позднее встречается уже только название Заузольская. В данном контексте господствующее в историографии мнение о том, что волость заселялась из Городца, поскольку только для его жителей она находилась «за Узолою», выглядит уже не столь бесспорным] 1533 года Михаила Алексеевича Жедринского и подьячего Карпа Игнатьева [Полные имена восстановлены по их грамоте Григорию Фёдорову сыну Псковитинову, где они называют себя «писцами великого князя» (РГАДА. Ф. 281. Оп. 5. Д. 7946). В писцовых книгах 1533 года упомянуто предыдущее описание Андрея и Михаила Жедринских и Пятого Болотнова (или Балобанова) {АС, 830, 831 и др.}].

Сотная 1560 года и писцовые книги 1590/1591 года ранее привлекались при изучении проблемы колонизации Нижегородского Поволжья, а также различных вопросов аграрной истории [Каптёрев Л.М. Нижегородское Поволжье X–XVI веков. — Горький, 1939. С. 137; Колычева Е.И. Аграрный строй России XVI в. — М., 1987. С. 50, 54, 66, 68; Колычева Е.И. Вытное письмо и феодальная рента в дворцовых хозяйствах XVI в.// Проблемы социально-экономической истории феодальной России. — М., 1984. С. 264, 268; Колычева Е.Л. Лес России как фактор средневековой агрикультуры (XI– середина XVII вв.)// Аграрные технологии в России IX–XX вв.: Материалы XXV сессии Симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. — Арзамас, 1999. С. 55-56; Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. С. 214–215; Сироткин С.В. Заселение Нижегородского Заволжья в XIV–XVI вв.// Памятники истории и культуры Верхнего Поволжья: Тезисы докладов I региональной научной конференции «Проблемы исследования памятников истории и культуры Верхнего Поволжья». — Горький, 1990. С. 101]. В связи с исследованием проблем сельской общины комплекс документов Заузольской волости рассматривается впервые. Следует отметить некоторые особенности данных источников, существенным образом влияющие на их информационные возможности.

Во-первых, они представляют собой выписи из писцовых книг дворцовых владений, в которых зафиксированы не только государственные, но и владельческие повинности крестьян и система их ззимания.

Во-вторых, описание 1558/1559 года сохранилось в виде сотной грамоты, то есть акта, а не делопроизводственного документа, каковым являются сами писцовые книги. В результате в нём достаточно наглядно проявилась субъектность крестьянского мира дворцовой деревни середины XVI века, фиксируемая обычно лишь в единичных сохранившихся уставных грамотах дворцовым крестьянам [Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедицией Императорской Академии наук. — СПб., 1836. Т. I. № 201,240].

В-третьих, совпадение даты второй переписи со временем наиболее последовательного проведения в жизнь земской реформы даёт уникальную возможность проследить этот процесс на дворцовых землях.

Наконец в четвёртых, наличие трёх описаний, разделённых 25–30-летним перерывом, позволяет не только вычленить различия, но и, исходя из тезиса о достаточно сильном влиянии традиционных представлений и обычного права в данный период, в ряде случаев взаимодополнять сведения документов.

Из источников вырисовываются структура и важнейшие функции общины-волости и её выборных представителей — поземельно-хозяйственная, фискально-финансовая, административно-судебная. На Узоле сложилась довольно значительная по размерам община-волость, структурными единицами которой являлись отдельные деревни. Волость XVI века — не столько территория, сколько крестьяне, обязанные платить налоги и отбывать повинности [Веселовский С.Б. Село и деревня в Северо-Восточной Руси XIV–XVI вв. — М.; Л., 1936. С. 15; Данилова Л.В. Сельская община в Средневековой Руси. — М., 1994. С. 255–256. Границы Заузольской волости по писцовым описаниям XVI века весьма неконкретны]. Согласно древнейшему описанию 1533 года в Узольской волости было 125 деревень и 82 починка, в которых насчитывалось в общей сложности 441 двор [Счёт писцов. Проверка показала, что ошибки при подведении итогов во всех трёх книгах минимальны]. Большое количество починков свидетельствует об активной колонизации района [Вопрос о времени заселения данной территории является предметом самостоятельного исследования и не входит в нашу задачу]. По писцовым книгам 1558/1559 года в волости — погост, сельцо, 165 деревень и 23 починка (354 двора) [Данные, приведённые у А.И. Звездина и воспроизведённые в публикации 1997 года, представляют собой подсчёты писцов, относящиеся лишь к части волости, без сельца Спаского и Везломской волости]. К началу 90-х годов в волости — 2 погоста, сельцо, 180 деревень и 18 починков (515 дворов крестьянских и 10 бобыльских). В 30-90-х годах в среднем на деревню приходилось, соответственно, 2,1; 1,86 и 2,64 двора [Наметившаяся к 90-м годам тенденция к росту дворности деревень нередко являлась следствием выделения в отдельный двор женатого сына], то есть преобладали малодворные деревни в 1-3 двора

Для рассматриваемого периода нередко понятия «деревня» и «двор» тождественны, что отражается и в топонимике. Так, согласно книгам 1533 года в волости была однодворная деревня «Белое дворище», в конце 50-х годов — деревни «Дворище Белое болото», «Новиково дворишко Полежаево» и другие. В 1533 году существовала деревня «Дворишко Прокунино Кузмина сына Безводное», в которой однако уже насчитывалось два двора. Имя владелец одного из них, Демы Копышкина, нашло отражение в новом названии деревни в книгах 50-х годов — «Дворишко Копышкино Безводная». По писцовым книгам 1590/1591 года в ней 3 двора и называется она уже просто Копышкино Безводная {АС, 812,817, 1267об., 1270об., 1272об.; ПМ, 65}.

Последний пример весьма характерен, поскольку в источниках достаточно чётко прослеживается традиция закрепления в названии деревни имени крестьянина-пионера, а в ряде случаев удаётся идентифицировать его с тем или иным конкретным жителем селения или его предком. Так, в писцовых книгах 1533 года расположенные по соседству, на Филиповском враге, однодворные деревни Избища и Кузнецова записаны за Лёвкой и Васюком Плесяниковыми (одновременно). В конце 50-х годов в деревне Избища на Филиповском враге жили Василий и Игнатий Козмины дети Плесянинова, а в деревне Кузнецово на Филиповском враге — Доронка и Куземка Игнатовы дети Плесяниновы. В книгах 90-х годов зафиксированы находящиеся «в межах» деревни «Избище Малое Плесянское» и «Кузнецова, а Большое Плесянское то ж». В писцовых книгах 1533 года в деревне «Дроводел Новиково за Никольским полем» живёт Бурко Голомонзин. В описании 50-х годов значится «деревня Дроводел Бурки Голомонзина», в которой живёт Потап Бурков, в другом месте документа названный «Потапей Бурков сын Голомонзина». По книгам 90-х годов существовала деревня «Дроводел Буркова», в которой живёт Офоня Бурков. В книге 1533 года фигурируют Иван Июдин сын Колоногов и его сын Алексей, по книгам 50-х годов Алексей Колоногов живёт в деревне Новосёлка, а в 90-х годах в деревне «Колоноговская, а Новоселки то ж» в одном из трёх дворов живёт Фёдор Колоногов {АС, 809, 836об.-837, 1265об–1266, 1266об., 1270, 1282, 1290-1290об.; ПМ, 47, 61–62, 64, 74}.

С другой стороны, деревня в рассматриваемый период — это «не само селение, не постройки, а участок земли … комплекс угодий: пашенной земли, покосов, леса и т.п., составлявших в целом деревенское хозяйство». Для Заузольской волости характерна высокая плотность расселения, когда деревни расположены в непосредственной близости. Указание «в межах с…» встречается нередко: «деревня Сосновое болото в межах с Комариным», «деревня Ржаное в межах с Прудовым», «деревня Дроводел за Шиховым полем в межах с Демою Капышкиным», «деревня Федосеино в межах с деревней Филипковым» и др. {АС, 811, 1267об., 1270об., 1271об., 1272}. Показательно встречающееся уже в книгах 1533 года название деревни — Частомежное.

В середине XVI века половина посевных площадей оценивалась как «добрая», к концу столетия — только как «середняя» и «худая». Это свидетельствует, по мнению Е.И. Колычевой, об истощении пашенных земель и являлось одной из причин дальнейшего расселения, наглядно демонстрируемого сопоставлением двух переписей второй половины XVI века [Колычева Е.И. Писцовые дворцовые материалы как исторический источник по социально-экономическому положению крестьян. С. 5]. Другим важнейшим фактором был демографический. Так, в 1558/1559 году в деревне Избища на Филиповском враге жил Василий Плесянинов, в однодворной деревне Потнева на Узоле зафиксирован Михаил Васильев сын Плесянинов, Григорий Михайлов сын Плесянинов берёт на льготу займище Прудовое да Плотинное на реке Гнилице [Причём поручителем выступает его отец, а не кто-то из волощан, как в других случаях, что свидетельствует, вероятно, о молодости представителя третьего поколения этого крестьянского рода]. Митка Васильев сын Овчинников, живущий в деревне Елшинское, берёт на 10-летнюю льготу займище Чёрная Рамень, находящееся «в межах с Васильевою деревнею Овчинникова» (по-видимому, речь идёт о записанной за его отцом однодворной деревне Федосьино Волосатовское, поскольку в деревне Переходное у него только один из дворов). В рассмотренных случаях, бесспорно, речь идёт об отселившейся в отдельную деревню семье взрослого сына {АС, 1270об., 1272, 1272об., 1274, 1281, 1287}.

В XVI веке имело место значительное сходство между дворцовыми и черносошными общинами в строе межкрестьянских поземельных отношений. Состав и размеры семейного надела определялись нормами трудового права. Льготные грамоты, выдававшиеся писцами новопорядчикам, оговаривали условия заведения ими хозяйства на новом месте, но не регламентировали размеров пашни или сенокосов, естественными ограничителями которых выступали межи соседних деревень: «Дана грамота Михаилу да Панфилку да Касьянку Конаповым детям на дворище на Хмелевой в межах с Олюшиными детми да с Окинею с Высоковским. И им на том дворище поставить себе дворы, и лес россекати, и пашня роспаховать, и покосы росщищать, сено косити… льготы им дано на 12 лет, а отсидев лета та и оброка им дать великому князю в казну збору на год на Николин день на осенней по пуду мёду, а дать им тот оброк впервые лета 7054-го» {АС, 836-843об.}.

По книгам 1533 года в починке Кипреном было три двора (Сухой Некрасов, Антроп Ортемьев и Якуня Иванов), «пашни по 11 чети в поле, а лесу на 10 чети». Однако спустя какое-то время появилась данная грамота [Дата отсутствует, ранее 1558/1559 года, так как в ней ссылаются на книги Михаила Жедринского], по которой поскольку «того Якуни в животе не стало и отроду у него нет, и яз ту четверть отдал Ивану Фёдорову сыну Зую, куда соха ходила и топор и коса со всем с тем, как было за Якунею. А в межах в тои четверти Онтроп, а пашет четверть, да Сухои мелник пашет половину» {АС, 824, 849}. В данном случае причиной передачи земли послужило отсутствие у Якова Иванова родственников. Однако, как общее правило, существовало закреплённое обычным правом наследственное владение крестьянами деревней или её частями. Например, в 90-х годах вдова упомянутого выше Василия Овчинникова Офимья по-прежнему живёт в однодворной деревне Федосино, к которой «придана в пашню» пустошь Переходное {ПМ, 50}.

Группировка деревень, имевшихся в волости по писцовым книгам 30–90-х годов, по числу дворов и сравнение размеров пашни и других угодий в каждой из групп подтверждают точку зрения, согласно которой в XVI веке «внутри такой общины-волости отдельные деревни могли по традиции иметь разное количество земли, так же как и каждый двор владел пашней разной величины» [Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. — М., 1998. С. 420].

Дворцовые крестьяне, как и крестьяне чёрных волостей, в XVI веке, по-видимому, могли распоряжаться своими земельными участками, вплоть до отчуждения их третьему юридическому лицу, чаще всего монастырю в качестве вклада. Так, в писцовых книгах 1533 года в починке Сопчино на Везломе зафиксирован «Гридя Псковитинов и сын ево Терех», ранее получившие льготу до 1533/1534 года {АС, 828}. Сохранилась жалованная данная, льготная и оброчная грамота от 29 октября 1533 года писцов Михаила Алексеевича Жедринского и подьячего Карпа Игнатьева Григорию Фёдорову сыну Псковитину на пустое место у Сапчиной заводи [РГАДА. Ф. 281. Оп. 5. Д. 7946. Кабанов А.К. Материалы по истории Нижегородского края из столичных архивов. Выпуск 3. Грамоты Коллегии экономии по Арзамасскому, Балахнинскому и Нижегородскому уездам. Часть I. (1498-1613)// Действия НГУАК. Т. XIV. — Нижний Новгород, 1913. № 5]. В книгах 1558/1559 года на пустоши Сапчина в Везломской волостке на пятилетней льготе значатся его внуки «Юшка Терентьев сын Псковитинов да брат ево Карпик» {АС, 1290об.}, которым писцами выдан документ, аналогичный грамоте Михаила Жедринского [ГАНО. Ф. 579. Оп. 589. Д. 498. Л.7об.]. После того как кончилась пятилетняя льгота, они «поступились» своим починком в качестве вклада в Нижегородский Печёрский монастырь, а фактически продали его за 15 рублей [Там же. Оп. 1. Д. 1]. Аналогичным образом Печёрский монастырь по частям получил земли починка Сошникова в той же Везломской волости [Там же. Оп. 589. Д. 498. Л. 7об.]. Включение данных приобретений монастыря в жалованные грамоты Бориса Годунова (1601 год) и Михаила Фёдоровича (1623/1624 год, подписана в 1654/1655 и в 1691/1692 годах) свидетельствует о признании властью законности подобных сделок [НГВ ЧН. 1848. N 8; РГИА. Ф. 834. Оп. 3. Д. 1914. Л. 79–84об.]. Возможно, именно так оказались за Балахнинским Покровским монастырём или за балахнинскими посадскими некоторые положенные в вытное тягло деревни, хотя, вероятно, большая их часть была сдана в аренду общиной, которой вследствие выморочности принадлежало право решать их дальнейшую судьбу {АС, 1270об., 1274об, ПМ, 42, 43, 45, 51, 55, 67, 75} [Подобные примеры можно продолжить, в том числе относящиеся к XVII веку. Так, сохранился документ о вкладе в монастырь в 1669 году покоса, ранее полученного крестьянином Заузольской волости Харитоном Андреевым сыном «к своему тяглу к половине деревни Прозорова» (РГАДА. Ф. 281. Оп. 1. Д. 382. Л. 1об.)]. В иных случаях община предпочитала отдавать запустевшие деревни «на припашку» к другим деревням или для обработки наездом своим волостным крестьянам {АС, 1276об.; ПМ, 56, 59}.

Для освоения пустошей по сотной 1560 года предполагается привлечение наряду с волощанами новоприходцев: «И то селище приказано Везломские ж волости крестьяном Петруше Семёнову сыну Зиновова да Тарасу Иванову сыну Косткина. Призывати им на то селище жити людеи неписменных и нетяглых на льготу» {АС, 1292об.}. Перед нами делегирование общинникам права принимать на запустевшие дворцовые земли новоприходцев («новопорядчиков»). Даже не будучи ещё положены «в тягло» и записаны в писцовые книги, они через институт поручительства включались в крестьянскую общину-волость. В 1558/1559 году в деревне Кипреево живёт «Корнилко прихожеи», в 90-х годах в деревне «Взмапова Чеботовская, а Каверзино то ж» значится дворовладелец «Вахромейка прихожеи», в Кузнецовой — «Кузма прихожеи» {АС, 1273об.; ПМ, 53, 62}.

Тягло накладывалось на волость в целом, а внутриобщинные разрубы совершались органами мирского самоуправления. Изложение в сотной 1560 года челобитья мирских людей Узольской волости свидетельствует, что выпись нужна крестьянам для того, чтобы было «по чему им те сёла и деревни и починки и пустоши и селища и бортные ухожи и всякие угодья и ведати и промеж собя с вытеи в государевых во всяких податех верстатися и в государеву казну платитися». В книгах 1590/1591 году особо оговаривается необходимость крестьянам «на живущие и на пустые деревни поверстася меж собя самим» сенокосами {АС, 1265–1265об., ПМ, 88–89}. Писцовые книги различают лес «пашенный и непашенный» в десятинах, относящийся к отдельным населённым пунктам, и тот, «которои писан верстами» и в отличие от десятинного приписывался ко всей волости {АС, 1277об.; ПМ, 88–89}.

Источники наиболее выпукло рисуют административно-судебную функцию мирской организации. Административным центром дворцовой волости являлся погост с церковью Николая чудотворца, где по писцовым книгам 1533 года зафиксирован в числе прочих и двор представителя владельческой администрации — «двор прикащиков Узолские волости». В связи с введением новой системы управления по земской реформе необходимость во владельческом дворе отпала (в книгах 1558/1559 года его уже нет), однако Никольский погост остался административным и духовным центром волости с функциями, хорошо известными по Европейскому Северу России {АС, 807, 1277–1277об., 1290об.}.

В волостной общине XVI века церковь не только культовое сооружение, но и центр общественной жизни, при котором проходили мирские сходы и решались важнейшие вопросы крестьянской жизни. В 30–50-х годах церковный приход совпадал в своих границах с общиной-волостью. Появление на территории Узольской волости второго погоста, зафиксированного переписью 90-х годов, может свидетельствовать об усложнении внутреннего устройства общины-волости, превращении её в двухступенчатую [Упоминаемые в документах XVII века Голубятин, Сопчинский, Подольский, Оленин и Шешуковский «конец», возможно, отражают не только территориальное деление волости, но процесс дальнейшей трансформации структуры мирской организации в условиях её превращения в общину передельного типа], где приход рассматривался как общинный, а не только церковный институт. Как представляется, косвенным подтверждением данной гипотезы может служить то, что именно в деревне Иконниково в 1558/1559 году живёт староста Узольской волости Игнатий Александров сын Олюшин {АС, 1273об.}.

Как и на Севере, община на свои средства строила церковное здание, а также приобретала всё необходимое для службы: «Погост Никольской, а на погосте церковь Николы, деревяна клёцка, а в ней образы и книги и ризы и колокола. Строение мирское», «Погост Иконников на речке на Чуди, а в ней церковь Рождество Пречистые деревяна клёцка. А в церкви образы и книги, ризы и колокола. Строение мирское» {ПМ, 42, 45} [Хотя, возможно, и не единовременно. Ср.: «Погост Сталнова (стал нова — Н.С.) на починке Ивана Глазовского. А на погосте церковь Святые Богародицы Покров, древяна, клёцки. Поставление мирское. А в церкви образы, свечи и книги, и ризы, и сасуды церковные и колокол попа Кирика…» (Писцовые материалы дворцовых владений второй половины XVI века. С. 258)]. Церковные пашни и сенокосы являлись частью земель общины-волости. Она заключала со священнослужителями поряд. Интересно, что оба священника в Никольской церкви в 90-х годах — сыновья служивших в ней в 50-х годах (в документах XVI–XVII веков сведения о мирском выборе на освободившееся место именно детей умершего священника встречаются нередко).

Представителем крестьянской общины в её сношениях с внешним миром выступал сотский. На момент описания 1558/1559 года в этой должности был Парфенко Иванов сын Ляпугин. В числе вновь избираемых земских должностных лиц сотский не значится, наоборот, он возглавляет перечень выборщиков, следовательно, существовал в волости до земской реформы. О выдаче сотной летом 1560 года бил челом сотский Кирюшка Семёнов. К сожалению, невозможно установить, произошла смена сотского в волости вследствие истекшего срока нахождения в должности или по иным причинам (например, смерть прежнего) [Упоминаемый в писцовой книге 1558/1559 года сотский Балахны Данила Давыдов в должности находился не менее трёх лет (РГАДА. Ф. 281. Оп. 1. Д. 370). О многолетнем пребывании сотского в должности см.: Данилова Л.В. Сельская община в Средневековой Руси. С. 245–255]. Источник не позволяет также судить о наличии или отсутствии в волости до земской реформы Ивана IV ещё и волостного старосты, занимающегося внутренними общинными делами. Однако показательна описка составителя сотной, называющей Кирьяна Семёнова в другом месте не сотским, а старостой {АС, 1265об.}. Функции «росылщика» Мелеха из деревни Середовинное вытекают из названия его должности {АС, 1272}.

Сотная 1560 года рисует картину земского самоуправления, мирского по своей сути, в период его наибольшей независимости, когда «крупные и средние дворцовые владения получили … самоуправление в сфере суда (по делам низшей юрисдикции) и сбора основных налогов» [История крестьянства СССР. С. 282]. Когда вводились земские учреждения в дворцовых волостях Балахнинского уезда и какова была эта процедура, сказать трудно. Нельзя исключить, что писцы «приказывают» волость ранее избранным крестьянам, руководствуясь специальной уставной грамотой, аналогичной сохранившейся грамоте дворцовым крестьянам Переславского уезда от 29 апреля 1556 года [Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. I. — СПб., 1841. № 165. С. 315–318]. Не она ли как «Балахонская» уставная грамота значится в Описи царского архива 70-х годов XVI века [Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года. — М., 1960. С. 34]? По мнению Е.Н.Носова, грамота из Описи была «отставлена» в результате земской реформы [Носов Н.Е. Становление сословно-представительных учреждений в России. Изыскания о земской реформе Ивана Грозного. — Л., 1969. С. 476]. Однако приведённый пример показывает, что грамота, содержащая устав деятельности новых земских властей в дворцовых сёлах, могла быть выдана во второй половине 50-х годов. Можно предположить, что для Балахны и Заузольской волости уставная грамота была общей (подобные примеры по Европейскому Северу известны), что и объясняет её название в Описи. Речь идёт о дворцовых владениях, которые в документах эпохи Ивана Грозного упоминаются в очень тесной увязке [Летописи в связи с учреждением опричнины сообщают: «А на свой обиход повелел, да и на детей своих царевичев Иванов и царевичев Фёдоров обиход города и волости… город Юрьевец Поволской, Балахну и с Узолою…» (ПСРЛ. Т. XIII. — М., 1965. С. 394). Данный текст не оставляет сомнений, что и в духовной Ивана IV (1572 год) упомянута данная волость:»…да город Балахну и с Заулусою, и с тамгою и со всеми пошлинами…» (Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. — М.; Л., 1950. С. 437)]. Под 1540/1541 годом в одном из документов упомянут «балахонский городовой и заузолской прикащик Дмитрей Васильев сын Дьяк» {АС, 848}. Кроме того, даже в сотной 1560 года жители волости называются «балахонцами» («И царь и великий князь балахонцев Узольские и Везломские волости старосту Кирюшу Семёнова и всех крестьян тех мест пожаловал…» {АС, 1265об.) [В этой связи можно предположить, что «балахонские целовальники», наряду с «балахонскими городовыми прикащиками Дмитреем Васильевым сыном да Ондреем Григорьевым сыном Якимова» принимавшие участие в отдаче на оброк мельницы на Узоле в 1539/1540 году («и выборные целовальники с мельники оценили и отдали…» {АС, 848}), избирались не только от Балахны, но и от Узолы. Тогда это — самое раннее упоминание о мирских выборных Узольской волости].

Выборы «излюбленным головам, судьям и старостам и целовальникам» могли и совпадать с писцовым описанием. Для русского средневекового делопроизводства характерно включение в состав нового документа актов, на которых он основывается (достаточно вспомнить так называемые включённые акты в составе судных списков). В данном случае в писцовых книгах 1558/1559 года оказался растворён текст «излюбленного списка», аналогичного тем, о присылке которых в Москву говорится в земских уставных грамотах середины 50-х годов [Наместничьи, губные, земские и уставные грамоты Московского государства. — М., 1909. С. 114, 117, 121]. Фактически это прообраз выборных приговоров на крестьян, избираемых на различные мирские должности, которые хорошо известны для более позднего времени. Формирование мирского письменного делопроизводства, бесспорно, шло под влиянием делопроизводства государственного, не случайно самые ранние из известных нам упоминаний о письменных выборах в Центральной России относятся к избранию крестьян в целовальники к различным государственным сборам, а не к собственно мирскому самоуправлению [Описание актов собрания графа А.С.Уварова. Акты исторические, описанные И.М. Катаевым и А.К. Кабановым. — М., 1905. № 61, 62]. Тем важнее попытаться реконструировать данный текст.

Если рассматривать данный мирской приговор-выбор с точки зрения условного формуляра, то dispositio, по-видимому, состояло из нескольких статей. В частности, легко прочитывается текст статьи, констатировавшей сам факт мирского выбора, должности и имена крестьян: «…волость Узолская и селцо Спаское ведати на царя и великого князя тутошным же людям, которых излюбили (сравним с более поздней формулой мирских приговоров «выбрали и излюбили» — Н.С.) Узолская волость и селчане Спаского селца и Везломская волостка, в судьи Саву Власова сына Строкина да Фёдора Плохова Андреева сына, а в старосты Игнатья Александрова сына Олюшина, а в целовальники Гордея Васильева сына Протопопова да Суровца Онисимова сына да Макара Андреева сына да Ивана Андреева сына Филипьева внука Обанина да Худяка Васильева сына да Карпа Васильева сына да Ивана Сидорова сына Счастромежного да Ивана Обрамова сына Душку». Следующая статья описывала функции земских выборных: «И тем людям, излюбленным головам, судьям и старостам и целовальникам Саве Власову с товарыщи тех Узолские волости и Спаского сельца и Везломские слободки крестьян судить и оброки денежные и медовые и всякие доходы збирать, и в государеву казну платити, и управа меж их во всяких делех чинить…» {АС, 1290}.

Следующее затем перечисление общинников (включая и формулу «и во всех крестьян место») восходит, вероятно, к intitulatio: «А излюбили тех людей, которым ведати на царя и великого князя волость Узола и сельцо Спаское и Везломския слободка Узолские волости и Спаского селца и Везломские слоботки крестьяне сотской Парфенко Иванов сын Ляпугин да крестьяне Алексеи Григорьев сын Якимов, да Борис Иванов сын Шуба, да Гаврило Козмин сын Воронин, да Сокол Васильев сын Минин, да Иван Григорьев сын Голянище, да Андрей Иванов сын Кухтин, да Верещага Павлов сын, да Прокофеи Кондратьев сын, да Игнатеи Оксенов сын, да Ульянко Александров сын Олюшин, да Истома Окулов сын, да Дмитреи Семёнов сын, да Игнатеи да Василеи Козмины дети Плесянинова, да Сава Ларионов сын, да Григореи Артемьев сын, да Иев Семёнов сын, да Онкудин Иванов сын Ременников, да Поталеи Бурков сын Голомон Зина, да Яков Онфимов сын Обресков, да Клементеи Карпов сын Пан, да Кирьяк Семёнов сын, да Володимир Патрекеев сын и во всех крестьян место Заузолские волости и Спаского сельца и Везломские слоботки» {АС, 1290–1290об.}.

Трудно сказать, совпадает ли данный перечень выборщиков с subscripsi «излюбленного списка» — удостоверительными записями. Известно рукоприкладство одного из выборщиков — Сокола Васильева сын Минина — как послуха на заёмной кабале [РГАДА. Ф. 281. Оп. 1. Д. 370. Л. 7]. Можно предположить, что и остальные могли это сделать, поскольку сохранившиеся уставные грамоты требуют прислать документ, подписанный выборщиками. В ряде случаев документ подписали по два человека от одной деревни (Яков Обресков и Кирьян Семёнов; Сава Ларионов и Поталей Бурков), что также может свидетельствовать в пользу предположения о грамотности остальных «выборщиков». Текущие же мирские дела, вероятно, велись специально для этого избираемым земским дьячком или церковным дьячком («по совместительству»). В 1590/1591 году в погосте Иконников жил церковный дьячок, а в деревне Гарманова — «Фетко дьячик» {ПМ, 45, 65}.

Сотная называет, таким образом, две группы крестьян, принимавших участие в становлении земского самоуправления в волости — выборщиков и собственно «излюбленных голов». Актовый материал по Балахне за середину XVI века до нас практически не дошёл, поэтому восстановить «социальное лицо новых земских властей» [Носов Н.Е. Становление сословно-представительных учреждений в России. Изыскания о земской реформе Ивана Грозного. С. 316] и мирских выборщиков можно лишь фрагментарно. Фигурирующий в излюбленном списке староста Игнатий Александров сын Олюшин — из старожильцев Заузольской волости. Они с братом зафиксированы ещё в книгах 1533 года в качестве дворовладельцев единственного двора в деревне Иконниково, что, кстати, может служить некоторым основанием для суждения о возрасте старосты {АС, 808об.}.

Судья Фёдор Плохова Андреева сын не фигурирует как дворовладелец в описании волости 1558/1559 года, однако в сельце Спаском записан его отец Плохой Андреев, сам же он значится среди съёмщиков льготного селища на реке Санде {АС, 1279об., 1284}. Второй судья — Сава Власов сын Строкина — известен как арендатор Бестемьянниковских лугов по грамоте, упомянутой в книгах Михаила Жедринского [«А другую половину тех покосов косити на себя по своей грамоте Саве Власову» (РГАДА. Ф. 281. Оп. 1. Д. 370. Л. 10). В марте 1562 года, в момент конфликта балахнинского посада с Троице-Сергиевым монастырём, Сава Власов вместо полагавшейся ему половины лугов косил всё], и мельницы на Узоле с 1539/1540 года. В 1558/1559 году ему дано место на Узоле на 6-летнюю льготу с условием возобновления мельницы, которую «в казанскую войну вода розмьша», кроме того, он снимает льготную пустошь Опалево, причём порукой по нём выступает отец другого судьи {АС, 848, 1279об., 1284об.}.

Вряд ли при выборе целовальников руководствовались принципами пропорционального представительства разных частей волости. Так, от бывших владений Перепечиных (сельцо Спаское, деревня и два починка, всего 16 дворов, что составляет менее 5% от общего числа дворов в волости) было избрано два целовальника, а от Везломской волостки — никого. Некоторые из избранных в целовальники, как и староста, были из местных старожильцев, другие, по-видимому, появились в волости сравнительно недавно. Так, в книгах Михаила Жедринского 1533 года упомянут предок целовальника Ивана Андреева сына Обанина — Филип Обанин {АС, 842об.}, а отец Суровца Онисимова сына Маурина — Онисим Маурин — значится в 1533 году в перечне получателей грамоты на отведённые балахонцам сенокосы [РГАДА. Ф. 281. Оп. 1. Д. 370. Л. 10]. Подавляющее большинство «выборщиков», подписавших излюбленный список, — также волостные крестьяне, идентифицированные с жителями той или иной деревни по писцовым книгам 1558/1559 года предки некоторых из них прослеживаются по книгам 1533 года. Старожильцами волости были братья Плесяниновы, Потапей Бурков сын Голомонзина и другие.

Отсутствие среди крестьян волости в писцовых книгах ряда «излюбленных голов» и выборщиков, возможно, объясняется их неземледельческими занятиями, хотя все они и названы в сотной «крестьянами». В починке Берёзовое Плоское живёт «Соколов человек Минина Меншик». В деревне Лобачева — «Савин человек Власова Данко». Онкудин Иванов сын Ременников записан как дворовладелец в деревне Середовинное, в другом дворе значится «хрестьянин его приезжеи» {АС, 1266, 1267, 1276об.}. В деревне Костентиново и на Никольском погосте живут, соответственно, «человек Алексеев Якимова Иванко» и «Олексеев хрестьянин Якимова Карпик» {АС, 848, 1267, 1277}. Особый интерес вызывает фигура последнего. Как удалось установить, Алексей Григорьев сын Якимов был братом балахнинского «городового приказчика» в 1539/1540 года Андрея Григорьева сына Якимова. Сам «Олексей Гридин сын Якимов» назван в числе получателей грамоты на отведённые балахнинцам за Волгой сенные покосы в книгах Михаила Жедринского 1533 года. Можно высказать гипотезу, что его «хрестьянин» в Никольском погосте живёт на том самом дворе, который в книгах 1533 года обозначен как двор приказчиков Узольской волости, а Алексей Григорьев сын Якимов был последним приказчиком дворцовой Узольской волости перед земской реформой.

Писцовые книги и акты свидетельствуют об активной хозяйственной деятельности «излюбленных голов» и крестьян, подписавших «излюбленный список». Из шести мельниц на Узоле пять были полностью или частично за ними на оброке (староста Игнатий Александров сын Олюшин, сотский Парфенко Иванов сын Ляпугин, Онкудин Иванов сын Ременников, братья Игнатий и Василий Козмины дети Плесяниновы, Якушка Онфимов сын Обресков). Они берут оброчные бортные ухожья и луга (староста Игнатий Александров сын Олюшин и целовальник Гордей Васильев сын Протопопов косили луг на Линде; выборщик Ульянко Александров сын Олюшин, брат старосты, брал на оброк рыбные ловли и бобровые гоны в Узоле, бортные ухожья; целовальник Худяк Васильев сын брал на оброк луг) {АС, 1278–1279, 1289, 1293об.; ПМ, 91, 92}. Василий Козмин сын Плесянинов в 1548 году ссужал деньгами, без процентов, но под залог пожни, которую в результате и получил [Там же].

Некоторые из них уже имеют по две деревни (Плесяниновы, Истома Окулов, Гордей Протопопов). Среди упомянутых в источнике в качестве съёмщиков льготных пустошей и займищ крестьян выявлено 14 человек из «излюбленного списка», в том числе староста, оба судьи, целовальники Гордей Васильев сын Протопопов и Иван Андреев сын Обанин, будущий сотский Кирьян Семёнов. Некоторые из них берут на льготу более одной пустоши (Клементий Карпов, Иван Григорьев сын Голянище, Иван Обанин, Верещага Павлов).

Надо полагать, что не только вследствие большого авторитета, но и благодаря материальному положению выборные оказывались поручителями при взятии на льготу пустошей и сенокосов. Среди упомянутых в этом качестве волощан обнаружены 15 из фигурирующих в «излюбленном списке» крестьян, что составляет около 30%. В их числе названы староста Игнатий Александров сын Олюшин, судья Сава Власов сын Строкина, целовальники Гордей Васильев сын Протопопов, Макар Андреев сын, Иван Сидоров с Частомежного, Худяк Васильев сын, Суровец Онисимов сын Маурина, а также будущий сотский Кирьян Семёнов сын. Некоторые из «излюбленных голов» и выборщиков поручаются по 2-3 раза (Игнатий Александров сын Олюшин, Сава Власов сын Строкина, Иван Сидоров с Частомежного, Гордей Васильев сын Протопопов, Макар Андреев, Онкудин Иванов сын Ременников, Клементей Карпов сын Пан, Ульян Александров сын Олюшин, Кирьян Семёнов сын и Яков Обресков). Верещага Павлов выступает качестве поручителя в 10 случаях.

Приведённые факты, по-видимому, следует интерпретировать как показатель имущественной дифференциации в Узольской волости, состоятельности «излюбленных голов» и крестьян, подписавших «излюбленный список». Замысел правительства о выборе новых земских властей из «лучших» и наиболее зажиточных крестьян, проводился в жизнь и на дворцовых землях Центра России.

Наличие круговой поруки в писцовых книгах Заузольской волости 1558/1559 и 1590/1591 годов отмечала Е.И.Колычева [Колычева Е.И. Писцовые дворцовые материалы как исторический источник по социально-экономическому положению крестьян. С. 5]. Можно добавить, что она чётко прослеживается в среде мирской верхушки [Поручителями по Верещаге Павлове выступают Сава Власов сын Строкина и Ульян Александров сын Олюшин. Последний выступает поручителем в связи с арендой сенокосов в волости на оброк сыном Василия Кузмина сына Плесянинова. Сава Власов сын Строкина поручается по Иване Андрееве сыне Обанине. Целовальник Гордей Васильев сын Протопопов поручается по старосте Игнатии Александрове сыне Олюшине. Клим Карпов сын Пан снимает пустошь Пестова на Санде совместно с «Якушкой и Куземкой и Неупокоем Онфимовыми детьми Обрескова». Одновременно Яков Обресков являлся поручителем го Климе в займище Каменное, которое последний берёт индивидуально. Пётр Семёнов сын Зиновьев и Тарас Иванов сын Костин, которым была «приказана» Везломская волостка, поручаются друг по друге, а последний ещё и по Казаринке Петрове сыне Зиновьеве, который снимает другую пустошь самостоятельно. Подобная практика широко распространена]. Однако в книгах 1533 года Михаила Жедринского она не выявлена, что, возможно, свидетельствует, что в 30–50-х годах община в Узольской волости ещё только складывалась. Такому выводу не противоречат отмеченные выше наличие большого количества починков, неразрывность управления Балахной и Узолой, а также данные археологических разведок, свидетельствующие, что древнерусские селища на Узоле прекратили своё существование практически одновременно с Городцом в начале XV века. Если это так, то перед нами в определённом смысле аналог известному по Русскому Северу и Сибири типу образования общины-волости из крестьян-переселенцев.

Рассмотренные материалы по Заузольской волости подтверждают вывод о существовании общины-волости в Центре России [Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процессах. С. 420] во второй половине XVI века.

Известная нивелировка — под воздействием обычного права и практики владельческого управления, сходных природно-климатических, почвенных географических условий — развития сельской общины на сопредельных территориях позволяет распространять полученные выводы на весь комплекс дворцовых волостей Нижегородского Заволжья.