Городецкие чтения. Городец, 25 апреля 2002 года

Образы городецкой народной живописи возникли на основе впечатлений окружавшей крестьянского художника реальной действительности, но можно ли считать созданные им изображения своего рода «хроникой», иллюстрацией местного провинциального быта? Думается, нет. Содержание «крестьянской картины» более значительно, оно выразило мудрую жизненную философию народа, его понимание прекрасного. В декоре прялки, священного в древности предмета, с незапамятных времен находили отражение размышления человека о мироустройстве, смысле и красоте жизни.

В ХIХ веке значение прялки как свадебного подарка, участие её в свадебном обряде в качестве традиционного напутствия, благопожелания молодым во многом определяло характер образной содержательности росписи. В этой связи само обращение к городским сюжетам или изображению близкого городскому, мещанского быта сельской «аристократии» можно рассматривать как художественный прием, как способ воссоздания модели счастливой благополучной жизни, какую прочили «молодым».

В отборе сюжетов росписи есть определенная закономерность: при всем их разнообразии наиболее часто повторяются и становятся каноничными только те — «застолье», «гулянье», «влюбленные пары», «лихие всадники», — смысл которых общечеловечен и понятен любому народу и в любую эпоху — это мечта о счастье, о любви, о веселом празднике, о дружеском общении людей, это восхищение молодостью, удалью и красотой. Существует и определенный подход к трактовке темы: непритязательные, на первый взгляд, сюжеты деревенский художник превращает в зрелище праздничное, полное особой торжественности, бытовой эпизод для него прежде всего возможность утвердить средствами живописи свой идеал.

При удивительной точности жизненных наблюдений, содержащихся в крестьянской живописи, она отнюдь не иллюстративна, созданные ею образы глубоко поэтичны и во многом родственны миру фольклора. Две смежные области народного творчества, взаимопроникая, обогащали друг друга. Так, среди сюжетов росписи есть навеянные сказкой об Иване-царевиче и Елене Прекрасной, хороводными и лирическими песнями, на что указывают помещенный на донце стихотворный текст или название песни. Иногда сценка носит шутливый характер и сопровождается народной прибауткой. Так, поводырь-сергач, показывая деревенской публике «фокусы» своего медведя, обращается к нему «Ну-ко, Михайло Иваныч, тёща про зятя блины пекла, куды помазок дела?» Есть сюжеты, решенные в юмористическом ключе и близкие частушке. Таково изображение комической пары — внушительной дамы-»щеголихи» рядом с худеньким низкорослым кавалером, как бы отзывающееся на строки веселого куплета:

Вы, ребята-кавалеры
Отодвиньтеся от нас,
Мой миленок всех помене,
Мне не видно из-за вас. [1]

Однако образы крестьянской живописи не всегда идентичны по своему строю образам фольклора. Порой одна и та же тема в произведениях фольклора и декоративного искусства получает разную трактовку, специфическое выражение. Примером может служить донце Гаврилы Полякова с баталией «Взятие Карса» и многофигурной композицией, запечатлевшей проводы новобранца, под которой приводится текст песни:

Заиграй, моя игрушка, на все на три тона,
Отведи меня, игрушка, от такого горя,
Повезут меня в солдаты, братье остались дома.
Не за кражу, за гульбу, везут за очередь свою.
Видно я, бедной мальчишка, не угодил свому Отцу. [2]

Так жалуется своей гармошке играющий в последний раз на ней новобранец. Но печальное настроение чуждо жизнерадостной всегда росписи и в интерпретации живописца «проводы» превращаются в веселое гулянье под гармошку, а в «баталии» бурная динамика сражения и красота бравых солдат заслоняют тему смерти.

И конечно же, роспись на прялке, являвшейся обязательным свадебным подарком, атрибутом невесты, имела наиболее глубокую связь со свадебным фольклором. Без «нарядной» прялки, как и без свадебных песен и причитаний, не обходилось красочное, театрализованное действо местного свадебного обряда. На второй или третий день свадьбы (в различных деревнях — по-разному) донце с гребнем торжественно вносили в избу как символ женского труда и домашнего благополучия. В период 1860-х и первой половины 1970-х годов, когда ещё сохранялись старинные народные обычаи и свадебные обряды, крестьянские художники исполняли в резьбе и росписи донец, на мочесниках и лукошках цикл «свадебных» сюжетов, перекликавшихся с образами хороводных и обрядовых песен. Есть здесь хороводы и посиделки, где деревенские парни знакомились с девушками и выбирали «суженых», невеста — трудолюбивая пряха и являющийся к ней жених — на коне или ведущий коня под уздцы. В свадебной песне невеста просит подружек выглянуть в окошечко, посмотреть на жениха:

Он добро ли на коне сидит?
Весело ли со коня соскочил?
Хоробро ли в терем бежит? [3]

Девушки ей отвечают: «Сам на коне как сокол на руке». Восхваляя красоту жениха, не забывают и о его богато убранном коне:

Конь-то у него в пятьсот рублей,
На коне-то убор в полтретьяста рублей,
Удила, стремена в полтораста рублей…

Близость подобных описаний жениха с конем изображению всадника в народном искусстве отметил Г.Л. Малицкий, на тексты свадебных песен обращал внимание В.М.Василенко, однако в отношении городецкой резьбы и росписи выводы не делались, а они, на наш взгляд, были бы вполне закономерны.

Со свадебной символикой оказалась связанной в ХIХ веке и геральдическая композиция с двумя всадниками у цветущего древа, над которым взлетает птица, похожая на лебедя. Архаический мотив перешёл в резьбу, а затем и роспись донец, по всей вероятности, с вышитых полотенец, игравших, как и прялки, определенную роль в свадебном обряде. Эта торжественная композиция была как бы поэтическим воспоминанием об образах, имевших некогда магическую силу. Как считают многие исследователи, в ХIХ веке эти изображения имели уже не религиозно-мифологический, а образно-поэтический смысл, сохраняя все же благожелательно-охранительный оттенок.

Новое содержание древнего мотива раскрыл М.П.Званцев. Использовав материал фольклора, он истолковал сценку с двумя всадниками как символическую «охоту» жениха и дружки на невесту — «лебёдушку», о чём также пели на свадьбах. Здесь перед нами уже отнюдь не таинственная магия, а традиционное пожелание молодым счастья, а жениху — «удачной охоты» и «хорошей добычи». Не объяснил исследователь только, что же означало цветущее древо, на котором, как правило, сидят ещё маленькие птички. Фольклор даёт ответ и на этот вопрос. Вот как рисуется в песне жених, едущий к невесте:

На крыльцо выходит, конь к нему подходит,
На коня садится, конь-то веселится.
Он плеточкой машет, под ним конь-то пляшет
Он к саду подъезжает, сад весь расцветает, птички распевают.

Невесту же для встречи с женихом:

Не из терема ли вывели,
Не в зелёный сад поставили… [4]

Цветущее древо в городецкой резьбе и росписи есть, по всей вероятности, обозначение сада, который «расцветает», когда к нему подъезжает жених — в этом саду прячется его невеста, он должен её найти и вывести из сада.

А в северных песнях невеста прячется именно за цветущее деревце и, похваляясь своей девичьей красотой, говорит:

Из-за эта деревца
Никому меня не вывести
Без ста, без другова,
Без целой тысячи.
Ей отвечает жених:
Из-за эта деревца
Един я выведу
Без ста, без другова,
Без целой тысячи, со единым тысяцким,
Со двумя дружками храбрыми. [5]

В песнях Поволжья 1870-х годов невесту иногда сравнивают с розой, которую жених срывает в саду с куста:

Как по саду было садику
По зелено-виноградному
Ходил-гулял добрый молодец,
Свет Илья-ста Иванович,
Подходил он ко розову кусту,
Сорывает с розы розовый цветок. [6]

Известно, что первыми живописцами в начале 1870-х годов были мастера, ранее украшавшие донца резьбой и вырезавшие на них цветущее древо. Они и принесли этот мотив в роспись. Но как только в промысел пришли новые художники, не связанные с резьбой, древо в композиции с двумя всадниками было заменено розовым кустом или пышным букетом роз, который, по-видимому, соответствовал новым вкусам покупательниц прялок.

Нашёл в росписи отражение и сам свадебный обряд — чаепитие-смотрины, обязательное на свадьбе катание невесты в коляске, которая также заменила карету резных донец.

Позднее, когда свадебные обряды стали забываться, сюжеты аллегорического характера исчезли из деревенской «картины», но свадебное застолье, встречу невесты с будущей свекровью, «катанье на свадьбе после венца» — писали вплоть до 1920-х годов. Но даже если свадьба как таковая и не показывалась художником, его произведение все же содержало намек на нее. С 1880-х годов популярность приобретают изображения «возлюбленной пары» или нескольких разнаряженных «парочек», — то на гулянье, то в компании за столом. «Кавалеры» и «барышни» трогательно держатся за руки, иногда парень обнимает девушку за талию. Эти сценки, как и фольклор конца ХIХ века, говорят о проникновении в деревню новых понятий, «галантных манер»:

У подружки мил Василий,
Как люблю Васильем звать,
При народе, при компанье
— Не бесчестно ручку дать. [7]

Образному стилю росписи близка уже не свадебная песня, а лирическая любовная, распевавшийся в пригородах «жестокий романс». Позднее, в 1920-е годы, мастер Игнатий Мазин на таких сценках «ухаживанья» подписывает названия песен: «Сережа-пастушок», «Шла девица за водой».

Становясь более непосредственными, образы крестьянской живописи не теряют фольклорности. Несмотря на то, что человеческие фигурки у разных мастеров отличаются по пропорциям, типажу и даже выражениям лиц, что заставляет исследователей говорить о своеобразной «портретности» образов деревенской картины, всё же прежде всего «возлюбленная пара» — это воплощение идеала «доброго молодца» и «красной девицы», знакомого нам по народной песне и сказке. Только на «городецкий манер» юноша — статный кудрявый «кавалер» в щегольском сюртучке или купеческой поддёвке («чернобровый черноокий молодец кудрявый»), а девушка — «барышня» в мещанском платье, белолицая и румяная («как краля разнаряжена, румяна и бела»). Утрируя детали модного костюма, подчёркивая осиную талию, огромную цепочку часов или чересчур остроносые туфли, деревенский художник чуть посмеивается над своими «франтами», как в этой шуточной песенке:

У мово-то ли милова
Нету зонта голубого.
Продам сена воз-другой
Куплю зонтик голубой. [8]

Но этот добродушный юмор отнюдь не снижает пафоса утверждения идеала: фигурки предстоят торжественно, во весь рост, «дама» и обнимающий её «кавалер» смотрят прямо на зрителя, словно в объектив фотоаппарата.

Приёмы, близкие фольклорным, использует городецкий мастер и в обрисовке интерьера, воссоздавая его по наиболее выразительным деталям, характеризующим быт зажиточных горожан: здесь и овальный стол с самоваром, графином и рюмками, кресла и диванчики, стенные часы, картина в богатой раме, по краям свешиваются пышные подборы занавеса, слева и справа пространство замыкают резные колонки. Такой интерьер рисует нам и русская сказка. «Сказочники, не жалея красок, описывают богатые лавки, рестораны, гостиницы, театры, в которых «гуляют» разбогатевшие удачливые герои, — пишет в своём исследовании Э.В. Померанцев. — Даже традиционные чудесные предметы волшебной сказки принимают городской мещанский характер: в традиционную сказку проникают аксессуары городского зажиточного быта…»  [9].

Но, в отличие от «жанровых» описаний интерьера в сказке конца ХIХ века, в городецкой сценке побеждает поэтическое начало: уютный и, казалось бы, такой правдоподобный мирок купеческой «залы» поэтически преображён введением цветочных мотивов: между фигурами смело разбросаны букеты цветов, сочная гирлянда роз осеняет сценку, Так возникает полуреальная-полуфантастическая среда для главных героев — «возлюбленных пар». Она совмещает образы цветущего сада, где встречаются жених и невеста, и благополучного дома, где им предстоит жить.

Образы городецкой росписи и в конце ХIХ века сохраняли момент иносказания и связь со свадебной символикой. В нижнем ярусе донца часто изображали в затейливом картуше коня, спутника жениха в свадебной песне или птицу, напоминающую о невесте, иногда две птицы, обращенные друг к другу, — пожелание счастья в любви, а между птицами — изящный кустик, вызывающий в памяти поэтические строки свадебной припевки девушек:

Стоит кустик кудреватый
Ой, люли, кудреватый!
А кто у нас не женатый,
Ой, люли, не женатый!