Городецкие чтения. Городец, 26 апреля 2012 года

Заявленная в заголовке статьи тема стала предметом внимания советских историков. Ими изучалась религиозная идеология крестьянского протеста и религиозная форма общественного сознания [Клибанов А.И. К характеристике идейных движений в среде государственных и удельных крестьян в первой трети XIX в. // Из истории экономической общественной жизни России. Сборник статей к 90-летию академика Н.М. Дружинина. М., 1976. С. 153–167; Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. XIX век. М., 1978. С. 7–55; Клибанов А.И. Мировоззрение российского крестьянства (вторая половина XVIII века – первая половина XIX в.) // История крестьянства России с древнейших времён до 1917 г. Том 3. Крестьянство периода позднего феодализма (середина XVII – 1861 г.). М., 1993. С. 432–451; Гурьянова Н.С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. Новосибирск, 1988]. Однако в последние десятилетия данному вопросу уделяется более пристальное внимание историками и этнографами. В исследованиях, посвящённых духовной культуре русских крестьян, показано, что христианство в его православном исповедании во многом определило систему их ценностных ориентаций, отношение к труду [Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 111–125; Кузнецов С.В. Культура русской деревни // Очерки русской культуры XIX века. Том I. Общественно-культурная среда. М., 1998. С. 203–264; Громыко М.М. Буганов А.В. О воззрениях русского народа. М., 2007]. Для исследователей характерно понимание труда как части православной этики русского крестьянина, при этом внимание акцентируется на том, что материальные стимулы к нему (по сравнению с религиозными) были вторичны [Кузнецов С.В. Нравственность и религиозность в хозяйственной деятельности русского крестьянства // Православная жизнь русских крестьян XIX–XX веков. Итоги этнографических исследований. М., 2001. С. 168–182]. Изучается отношение крестьян к храму и священнику, роль духовенства в жизни деревни, при этом акцент делается прежде всего на исследовании духовной стороны взаимоотношений крестьян и духовенства. Подчёркивается роль храма как центра духовной жизни крестьян, деятельность священника оценивается как деятельность пастыря, духовного наставника и просветителя пасомых [Громыко М.М. Отношение к храму и священнику // Православная жизнь русских крестьян XIX–XX веков. Итоги этнографических исследований. М., 2001. С. 88–103; Кузнецов С.В. Хозяйственные, религиозные и правовые традиции русских. XIX –начало XXI вв. М., 2008. С. 184–185]. Исследователями также изучается и восприятие крестьянами духовенства, их представления о его облике, влияние, оказываемое крестьянами на удаление из прихода и назначение новых священников. На основе изучения этих аспектов темы делается вывод о том, что авторитет священников в крестьянской среде не имел ничего общего с их идеализацией, а неприязненные отношения к церковникам носили не принципиальный, а личностный характер и зависели от крестьянских представлений о нравственном облике духовенства [Миненко Н.А. Культура русских крестьян Зауралья. XVIII – первая половина XIX в. М., 1991. С. 150–173]. Кроме того, исследована крестьянская обрядность и роль престольного праздника как явления духовной культуры православных людей [Громыко М.М. Служба вне храма // Православная жизнь русских крестьян XIX–XX веков. Итоги этнографических исследований. М., 2001. С. 103–124; Тульцева Л.А. Престольный праздник в картине мира (мироколице) православного крестьянина // Православная жизнь русских крестьян XIX–XX веков. Итоги этнографических исследований. М., 2001. С. 124–167], охарактеризована роль православного прихода в духовной жизни крестьян [Бернштам Т.А. Приходская жизнь русской деревни: Очерки по церковной этнографии. СПб. 2007; Кузнецов С.В. Хозяйственные, религиозные и правовые традиции русских. XIX – начало XXI вв. М., 2008. С. 194–234]. Таким образом, исследована «воцерковлённость» русских крестьян, их духовная культура, определяющее влияние на которую, по мнению исследователей, оказали ценности православия. Изучена духовная сторона взаимоотношений крестьян и церкви, её роль в духовной жизни крестьян. Однако при этом остаются неизученными взаимоотношения крестьян и духовенства в повседневной жизни, за рамками церкви и вне духовной сферы их жизни. Кроме того, остаётся открытым вопрос о том, оказывала ли материальная составляющая жизни влияние на её духовную сторону [То есть, изменялось ли отношение крестьян к религии и её влияние на их образ жизни и поступки под влиянием материальной составляющей жизни, были ли крестьяне такими высоко духовными православными людьми, какими их пытается представить современная историография, или духовные ценности в определённые моменты жизни отступали на второй план и их место занимали прежде всего ценности материальные]. Не уделено внимание тому влиянию, которое оказывала вотчинная администрация на отношения крестьян к религии, взаимоотношениям вотчины и церкви.

Наша работа основана на источниках, выявленных в результате сплошного просмотра документов фонда Городецкого вотчинного правления, хранящегося в ЦАНО. Данные источники достаточно полно отражают несколько аспектов заявленной темы: религиозный конфликт между старообрядцами и никонианами, экономический конфликт между православной церковью и крестьянами. Кроме того, они повествуют о том, что на практике религиозный и экономический аспекты в отношениях церкви и крестьян зачастую переплетались, так что трудно отделить один от другого, выясняется, что подоплёкой конфликтов, внешне принимавших религиозные формы, были экономические интересы крестьян и духовенства.

Отношения между церковью и вотчиной не были гладкими. Напряжённость в них создавали споры из-за земель, на которые претендовали как крестьяне вотчины, так и духовенство. Так, в 1815 году производился обмен землёй между Городецкой вотчиной и священно- и церковнослужителями Спасской церкви. В обмен на три пожни Ухтомской части вотчины крестьяне желали получить в своё владение землю под старообрядческой часовней и кладбищем, находящуюся во владении церкви [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 55об]. Эта земля была «самовольно» занята раскольниками, о чём консистория вела переписку с губернским правлением и разбирала дело с 1794 года [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 46об.]. Тяжба возникла, видимо, потому, что при каждой церкви должно было быть узаконенное количество земли для ведения хозяйства священно- и церковнослужителями, и духовенство потребовало выделить ему часть угодий. Синод направил в консисторию указы от 18 марта 1804 года и 16 июля 1814 года о том, что нужно отобрать сведения, где именно при сельских приходских церквах не имеется положенной пропорции земли, и сообщить об отводе недостающей её части к церкви [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 46]. Проблема с отводом земли начала решаться. Ещё князь Иван Михайлович Ухтомский, владевший до В.Г. Орлова данной частью вотчины, (в каком году — данных нет) согласился променять угодья своего имения на 11 дес. с саженями кладбищенской земли старообрядческой часовни (которая поставлена на ней «издавных лет») [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 44об.]. После покупки этой части вотчины В.Г. Орловым крестьяне участком земли с часовней уже владели. А в обмен на неё сначала отдали священно- и церковнослужителям Спасской церкви две пожни (Серебровскую и Кривецкую), общей площадью 10 дес. 829 саж. Но в Серебровской оказалась часть владения удельных крестьян, поэтому вместо этого участка ещё князь Ухтомский согласился отдать церковникам третью пожню — Кудрявчиху. Однако по измерению 1813 года этих пожень оказалось, что их общая площадь составляет только 8 дес. 560 саж., а для того, чтобы обмен был равным по площади, недоставало 2 дес. 269 саж. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 45] Поэтому 21 июня 1815 года правящий должность бурмистра Степан Кривцов извещал домовую контору о том, что крестьяне Ухтомской части добровольно соглашаются пожню Кудрявчиху отдать священно- и церковнослужителям Спасской церкви, (фактически они уже владели ею два года). Её площадь — 3 дес. 304 саж. И хотя поступить излишне в пользу церковников должна была 1 дес. 35 саж., «да желают уже … крестьяне закончить издавна бывшую тяжбу». Домовая контора 2 июля 1815 года утвердила это решение и предписала поверенному Афанасию Олонцову его исполнить [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 45].

Но при повторном измерении этих трёх пожень землемером Зубовым неожиданно выяснилось, что они почти вдвое превышают площадь получаемой крестьянами старообрядческой земли (18 дес. 1580 саж.). [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 55об.–56] В связи с этим бурмистр Тихон Колотилов 13 сентября 1815 года собрал крестьян Ухтомской части на мирской сход, «и оные, почтя за нужное закончить упоминаемое дело, сделали свой мирской приговор», которым просили графа В.Г. Орлова разрешить отдать эти излишние 8 дес. с саженями церкви, «…ибо кладбищенскую землю, хотя и менее десятинами, но почитают они себе выгодной, а паче желают закончить дело сие миролюбным разводом». По правилам В.Г. Орлова надлежало бы представить этот приговор на утверждение в домовую контору, но этого не было сделано. Причина такого своевольства в том, что священник Спасской церкви с причтом «по просьбе противной нам стороны удельных крестьян колеблется, чтоб промен нарушить, а его сиятельства крестьянам, построившимся на упоминаемой земле жительством, и часовню сделать притеснение». Поэтому бурмистр решил как можно быстрее «решительное произвесть исполнение»: утвердить межи и перевести часовню и землю во владение графа в обмен на три пожни Ухтомской части [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 56]. Бурмистр просил контору выслать ему необходимые планы и копии полевых журналов для этой процедуры. «А чтоб не сделать в даль проволочки в сочинении планов землемеру Зубову за показанными бумагами просим учинить предписание кому заблагорассуждено будет в Москву приложить старание, хотя и расходами на счёт общества нашего» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 185. Л. 56об.]. Таким образом, спор с православной церковью возник из-за того, что ей принадлежала земля, занимаемая кладбищем и часовней, необходимая крестьянам-старообрядцам. В данном случае изначально действия крестьян определялись прежде всего религиозными мотивами: стремление старообрядцев освободить эту землю от контроля со стороны никониан. Поэтому они стремились пойти на все возможные уступки в пользу церкви (даже произвести неравноценный обмен угодий), чтобы решить дело в свою пользу. Однако вмешательство соседей и соперников крестьян В.Г. Орлова (удельных крестьян [Подробнее об этом см.: ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 340. Л. 4. Д. 412. Л. 92об. Д. 580. Л. 12об. Д. 1013. Л. 3. и др.]) и позиция церкви, склонявшейся в этом деле в пользу удельных, придало спору оттенок сугубо мирской — он превратился в тяжбу за землю. Жизнь с её отнюдь не возвышенными и не духовными реалиями оттеснила религиозный мотив спора на второй план.

Ещё один конфликт был вызван тем, что священно- и церковнослужители Владимирской церкви владели «без всякого укрепления» 3 десятинами сенных покосов, принадлежавших крестьянам Городецкого имения [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 3]. В этом конфликте вотчинная администрация приняла сторону крестьян, и 16 сентября 1816 года выборному Ивану Беляеву было предписано «иметь старание, чтоб к Владимирской церкви сенных покосов трёх десятин во всегдашнее владение священно- и церковнослужителям не отдавать, так как вся узаконенная пропорция земли и лугов была дана». Поэтому церкви было отказано в передаче земель [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 67]. И несмотря на то, что земским судом 29 ноября 1816 года был получен указ губернского правления, согласно которому земскому Старцову было предписано запросить у В.Г. Орлова доверенность на выделение этих покосов церковникам [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 3], земский подал в суд «отзыв», что З.Г. Орлов эти земли отдать во владение церкви не приказал, да и прихожане, крестьяне В.Г. Орлова, «отдать и на время не согласились» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 67]. Таким образом, с точки зрения вотчинной администрации, церковь незаконно пыталась отобрать угодья имения в своё владение.

24 апреля 1817 года в Балахнинский земский суд по сообщению Нижегородской духовной консистории из губернского правления снова последовал указ, которым предписывалось немедленно отмежевать угодья в пользу церкви от крестьян-прихожан Нижней слободы [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 67об.]. По этому поводу Беляев вместе с Олонцовым ездили в Нижний Новгород, 7 июня ходили к советнику губернского правления Дмитрию Степановичу Шнитникову «и просили его о неотдаче … сенных покосов во владение церковнослужителям». На это он им ответил, «что-де, никак нельзя не отдать церковнослужителям сих покосов, хотя-де, вы подадите о сём просьбу, но духовная консистория не уступит, донесёт о недаче покосов в правительствующий синод, то и тогда-де, вам прикажут оные церковнослужителям на продовольствие отдать» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 67об.]. Беляев 12 июня 1817 года срочно запрашивал у конторы наставления о том, как поступить в сложившейся ситуации, торопил с ответом, потому что уже 9 июня приезжал балахнинский уездный землемер Сергей Яковлев Никлаус с намерением вырезать эти 3 дес. сенных покосов в пользу Владимирской церкви [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 68]. Таким образом, церковь, опираясь на поддержку центральных и местных государственных учреждений, пыталась отнять у вотчины угодья в свою пользу. Даже советник губернского правления прямо сказал об этом и предупредил, что бороться бесполезно — церковь будет сильнее в этой борьбе.

В результате сенные покосы пришлось отдать: 23 июня 1817 года В.Г. Орлов предписал сделать это. Выделение трёх десятин в пользу Владимирской церкви произошло 19 и 22 октября из пожни Нижней [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 287. Л. 103]. Таким образом, с точки зрения вотчинной администрации, в данном случае требования церкви были незаконными, однако церковь предприняла все меры для того, чтобы завладеть землёй, даже не имея на это права. Покосы очень ценились как церковью, так и вотчиной, поэтому ни одна из противоборствующих сторон не желала упустить этот лакомый кусок. При этом действиями церковников руководил отнюдь не религиозный мотив, а сугубо экономический: желание получить участок земли для сенокошения и обеспечить тем самым материальное благосостояние причта.

Каково было отношение крестьян к церкви и религии? Мы не располагаем исчерпывающими данными на этот счёт, но некоторые факты заставляют сделать некоторые предположения (хотя их нельзя считать окончательным ответом на этот вопрос). Известно, что старообрядцы, жившие в Городецком имении, высказывались негативно в адрес официальной церкви. В июне 1830 года крестьянин Ухтомской части деревни Оксеновой Козьма Степанов Воробьёв, состоящий в расколе, в Городецком питейном доме в пьяном виде «произносил хулу на святые тайны причастия». За это он по доносу благочинного (а ему — от служителя питейного дома) был взят под суд и содержался в Балахнинском «отеремном замке» по 22 сентября [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1074. Л. 1]. Ему грозило наказание кнутом и ссылка в Сибирь, но по ходатайству бурмистра Мыльникова в Балахне и поверенного Афанасия Олонцова в Нижнем Новгороде «с употреблением значительных издержек из его капиталу», он оставлен в вотчине после наказания при земской полиции 15-ю ударами плетьми [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1074. Л. 1]. Таким образом, Воробьёв открыто высказал своё отрицательное мнение об обрядах официальной православной церкви. На это негативное отношение, конечно, повлияли его религиозные взгляды. Но кроме того, данный случай показывает, что церковь, пользуясь услугами доносчиков, следила за настроениями крестьян и пыталась пресечь распространение в их среде отрицательного отношения к православной религии.

Несмотря на позицию официальной православной церкви, негативно относившийся к ней старообрядец Воробьёв был оставлен по-прежнему на жительство в вотчине в соответствии с постановлением мирского схода Ухтомской части от 5 октября 1830 года. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1074. Л. 4–4об.] Приговор свидетельствует, что община не хотела терять своего члена, так как он был полезен и для неё, и для имения: «мы оставить его по-прежнему в жительстве согласны, ибо он за поступок свой довольно наказан сверх телесного содержанием в остроге долгое время; к тому же он напредь сего ни в каких дурных поступках замечаем не был и исправный плательщик господского оброка и других государственных и мирских повинностей. Издержанные же по его делу из нашей мирской суммы деньги с него взыскать» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1074. Л. 4]. Таким образом, если для церкви важно было, что крестьянин, хотя и в состоянии алкогольного опьянения, открыто высказал своё негативное отношение к ней (его морально-нравственный облик и то, что он старообрядец, в данном случае не принимались в расчёт), то для общины он был полезен в качестве исправного плательщика оброка — его потеря обернулась бы тем, что ранее уплачиваемые им повинности легли бы дополнительным бременем на остальных общинников. Как видим, мир руководствовался в данном случае рациональными экономическими мотивами и оценивал Воробьёва не с точки зрения его религиозных убеждений, а оценил его нравственный облик и ту пользу, которую он приносил общине.

Противоречие между религиозным мировоззрением крестьянина и реальной жизнью ярко проявилось в конфликте между Степаном Карповым Коноваловым и священником Гавриловым. 10 апреля 1825 года крестьянин Нижней Слободы Степан Карпов Коновалов занял у священника Владимирской церкви с. Городца Михаила Гаврилова на необходимые «домовые и торговые потребности» 2 700 руб. асс. сроком до 1 августа 1825 года и представил поручителя в уплате долга [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 728. Л. 4]. Но денег в срок он не выплатил, и 28 сентября 1825 года Гаврилов подал прошение на имя бурмистра Осипа Большевского и выборных о том, чтобы его «понудить» к уплате [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 728. Л. 5–5об.]. Таким образом, между священником и крестьянином были установлены деловые отношения заимодавца – должника, которые определялись, прежде всего, экономическими мотивами. Чем закончился этот конфликт по поводу уплаты долга — неизвестно. Но гораздо сложнее дело обстояло со вторым долгом Коновалова.

2 октября 1825 года Степан Карпов Коновалов занял у Михаила Гаврилова ещё 2 300 р. асс. сроком на год [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 728. Л. 1. Д. 1102. Л. 8]. Эти деньги были заняты без поручительства под залог двух расшив и взяты «во общий торг» с условием: барыш или наклад делить натрое: священнику барыша или убытка две доли, а Коновалову — одна доля [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 8]. Таким образом, священник стал партнёром крестьянина в торговле, предоставил для неё свой капитал в долг Коновалову. Согласно условию, заложенные расшивы в весеннее время, если Коновалов уплатит 1 000 руб. и предоставит в залог свой жемчуг, стоящий 700 р., должны поступить к нему на лето для зарабатывания денег на пропитание и для окончательной уплаты долга [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 728. Л. 1]. Коновалов 1 000 р. заплатил, но жемчуг в залог не отдал, и 19 марта 1826 года Гаврилов извещал бурмистра Большевского, что он намеревался подать объявление в водяную коммуникацию о том, чтобы расшивы были предоставлены ему во владение, однако, «из человеколюбия к человечеству», делать этого не стал и просил «сколько-нибудь понудить Коновалова в нынешнее весеннее время» выплатить ему хотя бы часть денег до окончания срока займа без всякого залога, только бы вотчинное правление обязало его подпиской «дабы он расшивы по взятии путин обратно доставил в село Городец в целости и другому никому бы не продал или не заложил бы» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 728. Л. 1об.]. Такая подписка была взята с Коновалова 30 марта 1826 года. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 728. Л. 3] Как видим, священник не желал, чтобы его торговый партнёр не выполнил полностью условий займа и желал получить с него хотя бы часть денег.

Однако полностью деньги в срок должником выплачены не были. 14 апреля 1830 года Гаврилов в прошении на имя бурмистра Павла Мыльникова с помощниками писал, что Коновалов заплатил ему только 400 руб. и 2-х отданных в залог расшив уже не имеет, а вместо них купил другие, «из чего видно, что он вышеписанных последних денег и платить не хочет». Поэтому просил понудить его к выплате остальной суммы — 1 900 р. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 8] Однако сам должник Коновалов в прошении в вотчинное правление в ноябре 1830 года писал, что он занял у Гаврилова только 2 000 р. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 11] Но в 1825 году произошёл пожар в рыбном ряду — и сгорели купленные на эти деньги пшено и крупа (на 824 р.). В 1826 году сгорел дом Коновалова с имуществом и товар, купленный на деньги священника и хранившийся в амбаре (в доме же сгорело и свидетельство об условиях взаимной торговли). Поэтому, согласно условию, Гаврилов несёт убыток на 2 части — 1 333 р. 33 к., а на часть Коновалова причитается только 666 р. 67 к. В прошении он писал, что при всей своей бедности и из-за разорения от пожаров заплатил 745 р. и считает, что священник должен остаться доволен этим. Кроме того, он утверждал, что священнику положено в залог его имущество на 500 р. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 11–11об.]

При разборе дела Коновалов упорно держался этих своих показаний [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 2об.–3]. Однако в поданном в вотчинное правление 13 октября 1831 года новом показании крестьянин признал за собой долг в 1 900 р. и писал, что в уплату этой суммы у Гаврилова имеется в залоге его имущество, но не на 500 р., как он утверждал ранее, а только на 200 р. Следовательно, ему нужно доплатить 1 700 р., но из-за пожаров у него нет имущества, за счёт продажи которого можно было бы произвести уплату, имеется только одна расшива, да и та в залоге [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 16]. Но всё же желает выплатить долг Гаврилову: единовременно за 1 700 р. уплатить по 10 к. за рубль. Эту сумму он надеялся получить с бурлаков, бежавших с его расшивы в 1830 году, «о чём производится в правительствах дело» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 16об.]. Интересна аргументация Коновалова в пользу этого решения: «быв в преклонных летах и чувствуя в себе болезненные припадки, дабы, в случае смерти, не понести с собою в гроб сего греха», он «по чистой совести» признаёт долг и, «желая, елико возможно, очистить свою душу … противу отца моего духовного, протоиерея Гаврилова», согласен произвести выплату [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 16–16об.]. Таким образом, отношения крестьянина Коновалова со священником были деловыми: они были партнёрами по совместной торговле. Для этого совместного предприятия, ведущая роль в практическом осуществлении которого, по-видимому, отводилась Коновалову, Гаврилов и выдал ему в долг деньги. Как видим, духовный пастырь в повседневной жизни оказался предприимчивым дельцом, решившимся совместно с крестьянином вести торговые операции. Поступками Коновалова в отношении священника руководили два мотива: 1) экономический (материальный): стремление как можно с наименьшими затратами уйти от платежа долга (причём он не постеснялся обмануть заимодавца и вотчинное правление, разбиравшее это дело), 2) религиозно-нравственный, который начал определять поступки крестьянина только тогда, когда он почувствовал приближение смерти и побоялся ответа перед богом за этот грех. Причём приоритет был за первым, религиозные убеждения изначально не определяли поступков крестьянина.

27 декабря 1831 году Михаил Гаврилов дал подписку о том, что он получил от крестьянина Нижней слободы Степана Коновалова уплату долга 1 700 р. по 10 к. за рубль — всего 170 р. На подписке есть собственная приписка Гаврилова: «деньги за 1 700 рублей 170 рублей (хотя и с обидою) получил протоиерей Михаил и расписался» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1102. Л. 6–6об.]. Таким образом, и священник в своём отношении к должнику Коновалову руководствовался прежде всего практическими соображениями, а не религиозными нормами: долг ему он не простил, обиделся.

Совершенно другой оттенок имело отношение к священнику крестьянина Якова Обухова. Согласно приказу Балахнинского земского суда от 17 ноября 1822 года, 11 декабря в вотчинном правлении он был при мирском сходе наказан по его приговору «домашним образом» «на теле» за кражу у священника Спасской церкви Степана Семёнова «из дому церковной книги». С Обухова взыскали деньги, уплаченные священником сидельцу за выкуп книги, и возвратили их служителю культа [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 489. Л. 14об.]. В данном случае, крестьянин, видимо, желая добыть денег на спиртное, не остановился перед безнравственным поступком. Видимо, он настолько нравственно опустился, что уже был не в состоянии относиться к священнику как наместнику бога на земле, жажда спиртного выбила у него всякое религиозное чувство.

Жизнь вносила коррективы в религиозное мировоззрение крестьян: духовные ценности христианства вытеснялись ценностями материальными. Так, в 1826 году вотчинное правление разбирало ссору между крестьянином Фёдором Старцовым и его внуком, Александром Теленковым. Фёдор Старцов был опекуном своего внука, оставшегося сиротой после смерти матери и ухода отца в солдаты. Дед в 1812 году определил ему в награждение 500 руб. и полдома [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 2]. Когда он сватал невесту за внука, то перед женитьбой со сватом было заключено условие, что Фёдор Старцов выдаст молодожёнам 10 000 руб. для материального обеспечения семьи [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 38]. Казалось бы, всё идёт хорошо и отношения между дедом и внуком прекрасные. Но неожиданно счастью пришёл конец: Фёдор Старцов рассердился на внука и лишил его всего этого, обвинив в том, что он не повинуется ему, оскорбляет, обманывает его, присваивая себе часть выручки от совместных торговых операций, самовольно распоряжается его капиталом на «домовой расход» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 2об.–6об.].

4 апреля 1826 года Фёдор Старцов умер [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 34]. 8 апреля его жена, Анна Фёдорова Старцова, объявила в вотчинном правлении, что за сутки до смерти, чувствуя её приближение, Фёдор Старцов «содрогнулся от содеянных им прегрешений своих, и пожелал, елико возможно, действиями добродетели — раскаяния и со всеми примирения, избавить себя от суда судии праведного». И он призвал внука Александра Теленкова, «с которым он до того продолжал письменную в оном правлении производимую ссору и изъявил ему признание в своих по сему делу погрешностях, желая загладить оные, решился в надлежащей мере его, внука нашего, удовлетворить» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 34]. Таким образом, Старцов грешил довольно долго, клевеща на внука. Однако это не помешало ему перед самой смертью раскаяться. Старцов, действительно, был богобоязненным, но эта боязнь перед богом проявилась только перед неминуемой смертью. В обычной же жизни он был обыкновенным дельцом, не желавшим делить прибыль от торговых операций с внуком и не пренебрегавший для этого самыми разными методами, вплоть до обмана и клеветы. Материальные ценности стали для него выше религиозных.

Далее мы увидим, как сам Старцов и его жена относились к богу. Призвав внука, Фёдор Старцов перед смертью пожелал письменно зафиксировать условия завещания, и для этого в дом был вызван Абрам Кузнецов. Он написал с его слов «объявление», но Старцов его подписать не успел. Анна Фёдорова говорила об этом: «по непредвидимости своей скорой его кончине, оную его подпись отклонила до другого дня, в чём пред богом и погрешила и допустила зайти солнцу во гневе их, дабы не обрушился на меня за сие гнев божий, а также не постигла бы внезапу и меня смерть моя, то с чистым … раскаянием» она представляет «объявление» в правление и просит «исполнить волю умершего и тем облегчить грехи его и успокоить совесть мою» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 34об.]. Таким образом, Анна Старцова была богобоязненной — она боялась возмездия за грех — невыполнение последней просьбы умирающего мужа. Она боялась внезапной смерти как наказания за этот грех-смерти без покаяния и без завещания, как это чуть было не произошло с её мужем. Бог — это в её представлении суровый, всевидящий, справедливый судья, который за грехи рано или поздно будет взыскивать с людей. Поэтому необходимо вымолить у него прощение, в данном случае этого можно было достигнуть, выполнив последнюю волю мужа о распоряжении имуществом и о восстановлении репутации несправедливо оклеветанного им внука.

И сам Фёдор Старцов выразил своё отношение к богу в «объявлении», полученном в вотчинном правлении 8 апреля 1826 года. Оно начиналось таким образом: «…я, будучи в довольно глубокой старости и чувствуя ныне совместное оной болезненное положение, могущее иногда сопроводить из [з]дешнего временного мира в бесконечное обиталище, где ни злато, ни бисер, ни чертоги, ни пища, ни слава не потребны, кроме одной добродетели, могущей быть защитою от преступления и прегрешений, свойственных каждому из человеков, за которые неминуемо подлежит должно ответствию и суждению судии неба и земли — судии страшному! — и получить бесконечное наказание». Эти соображения и побудили его помириться с внуком Александром [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 35–35об.]. Таким образом, Фёдор Старцов разделял жизнь и, соответственно, мир на земной и загробный. Жизнь им воспринимается как вечное существование, но в разных мирах в разное время: до смерти и после неё. В этих двух мирах, двух жизнях — две разные системы ценностей: в земной жизни главным для человека является материальное благосостояние (бисер, злато и т.д.). Загробный мир — это мир, в котором душа человека сталкивается с богом, наказывающим её за грехи, совершённые в земной жизни, за это приобретённое злато, бисер, славу. И Старцов боится этого наказания: бог для него — страшный судья, а о наказании он говорит, что оно будет длиться вечно. Старцов боится справедливого возмездия за грехи, за то, что он хотел получить земные материальные блага, ради этого даже оклеветал собственного внука. И он просит признать недействительными поданные им жалобы на внука в вотчинное правление потому, что они написаны «ко очернению его нравственности». Поэтому, «дабы не осталась память моя для него, Александра, яко родного моего внука, ему огорчительна, а была бы любима в душе его и по смерти моей», он отдаёт ему находящиеся у него на опеке 18 264 руб. 49 коп. Кроме того, в 1812 году он ему определил в наследство полдома, теперь же он передаёт ему в распоряжение этот дом целиком. «И по смерти моей предоставляю ему все права родного внука на законном основании, да будет он, Александр, дети его и потомство благословлять память мою и молить бога о прощении грехов моих» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 807. Л. 35об.–36]. Таким образом, Старцов настолько боялся божией кары, что пытался задобрить своего внука, чтобы он не поминал его дурным словом, чтобы не оставить по себе дурную память. Вера в бога, представление о вечной загробной жизни были присущи этому крестьянину, но они не определяли его поступков в жизни земной. В жизни земной он был торговец, делец, ради прибыли готовый пойти на любые средства её получения. Земная жизнь вносила коррективы в его религиозные представления, она сделала главными для него материальные ценности, приобретение которых (а отнюдь не стремление попасть в царствие небесное и снискать божью благодать) стало целью его существования.

Конечно, среди крестьян были разные люди. Следующий факт свидетельствует о набожности и уважительном отношении к религии крестьянки. 20 января 1815 года при выборных и лучших людях в правление пришла вдова Верхней Полянки Федора Иванова Лабутина и объявила, что в 1814 году принадлежащие ей как наследство деньги мужа (1 900 руб.) состояли на опеке и выдавались в долг крестьянам под проценты вотчинными опекунами. За 1814 год было собрано прибыльных с этого капитала 186 руб. 94 коп., из которых по мирскому приговору от 11 января 1815 года постановлено выдать вдове на 1815 год только 86 руб. 94 коп., а остальные 100 руб. приобщить к сумме, находящейся на опеке. Но Федора высказала добровольное желание оставшиеся прибыльные деньги «подать в приклад на построение погоревшей церкви Спаса Нерукотворного образа» (100 руб.) [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 223. Л. 2. Сумма немалая. Для сравнения: за 100 руб. в данный период времени можно было купить дом в Городецкой вотчине (ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1455. Лл. 4–4об.). Следовательно, сумма, пожертвованная крестьянкой церкви, равнялась стоимости дома]. Эта просьба вотчинной администрацией была удовлетворена, несмотря на то, что, согласно докладу от 9 июля 1812 года, представленного в домовую контору, этот капитал не должен ей выдаваться полностью на руки «по слабости её». Аргументация в пользу удовлетворения просьбы: вдова просит внести деньги «в приклад в поминовение умершего мужа её, после которого остался и вышеписаный весь капитал» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 223. Л. 2–2об.]. Таким образом, Фёдора Иванова, руководствуясь своими религиозными убеждениями, отдала перешедший ей в наследство от мужа капитал на его поминовение, отказавшись от того, чтобы употребить его на свои нужды.

Крестьянин Большой слободы Фёдор Алексеев Булыгин являлся строителем и старостой Кладбищенской церкви. Он руководил постройкой храма с 1821 года и ради этого, как сам писал, «совершенно оставил свои дела и употребил на то некоторую часть собственного своего достояния, о чём долго времени … таил даже от своего семейства». О масштабе его вклада в строительство можно судить по тому, что церковь знатоками со всем её убранством оценивалась в 30 000 р., «а гласных вкладов в оную едва ли и в половину имеется» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1105. Л. 14–14об.]. Таким образом, нельзя однозначно утверждать, что абсолютно все крестьяне пренебрежительно относились к религии, среди них были и такие, которые искренне верили в бога и были готовы оказать помощь церкви.

Немалое место в жизни крестьян вотчины занимали отношения между раскольниками и официальной православной церковью, что вполне закономерно, так как Городец являлся одним из центров старообрядчества [Городец // Нижегородский край в словаре Брокгауза и Ефрона. Сост. и научный редактор В.В. Ниякий. Нижний Новгород, 2000. С. 154]. Как известно, владельцы вотчины никогда не были старообрядцами, но документы не фиксируют религиозных гонений на раскольников, во взаимоотношениях с ними преобладал экономический интерес. Уложение 1796 года декларировало терпимое отношение к старообрядцам со стороны помещика и вотчинной администрации [В Уложении для Городецкой вотчины 1796 года В.Г. Орлов посвятил раскольникам специальную главу и отметил, что «довольно для раскольников, что я оставляю их жить в покое, а потому и не должны они в селениях моих… распространять согласие своё и наносить чрез то и мне, и начальству беспокойства» (Гл. XXIII, ст. 6) — ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3567. Л. 31об. Таким образом, В.Г. Орлов терпимо относился к раскольникам в среде своих крестьян]. С 1825 года граф В.Г. Орлов приказал за недопущение раскольниками священно- и церковнослужителей Троицкой церкви с. Городца «в их домы со святынею» выдавать в пользу причта по 290 р. в год [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1756. Л. 5]. Таким образом, В.Г. Орлов санкционировал ежегодную выдачу взятки священно- и церковнослужителям от раскольников. В данном случае граф фактически ещё раз признал право раскольников на их религиозные взгляды и обеспечил невмешательство православной церкви в их жизнь и религиозные обряды. Согласно предписанию домовой конторы от 31 декабря 1825 года, эта сумма была увеличена на 105 руб. за счёт базарной суммы [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 739. Л. 2об.]. И эти деньги церковники исправно получали, однако, 11 июля 1839 года им отказали в выдаче за полгода. 17 июля 1839 года в прошении на имя управляющего вотчинами В.П. Янткевича церковники заявили: так как отказ им объявлен во второй половине года, то необходимо выдать деньги за первую половину, «ибо мы в течение сей половины доходами от раскольников не пользовались. В день Богоявления, в Св. Пасху, в Троицу и прочие храмовые праздники в домы их со святынею не ходили в надежде по образцу прошлых годов получить от них за всё полугодие чрез Правление. Благоволите войти в справедливую о нас защиту расстроившихся по случаю пожара до крайней бедности» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1756. Л. 5–5об.]. Таким образом, духовенство, получая взятку от раскольников, узаконенную предписанием В.Г. Орлова, воспринимало её как законный источник своих доходов и требовало выплаты. Контора 6 октября 1839 года разрешила произвести выдачу денег только за первое полугодие, но впредь эти выплаты производить запрещалось, а раскольников предписывалось обязать подпиской «допускать священников в свои дома со святыней» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1756. Л. 6]. 3 ноября 1839 года в Коренном вотчинном правлении священно- и церковнослужители Троицкой церкви дали расписку в том, что получили, согласно разрешению С.В. Паниной от 6 октября, за первую половину 1839 года «за непосещение старообрядцев со святынею» всего по курсу 82 руб. 80 коп. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1832. Л. 5–5об.] Таким образом, в данном случае отношение официальной церкви к старообрядцам определяли прежде всего экономические, а не религиозные мотивы. Церковь, как и В.Г. Орлов, предпочитала мирно соседствовать со старообрядцами, получая от этого сосуществования экономические выгоды!

Такое же лояльное отношение к старообрядцам вотчинной администрации отразилось в приказе домовой конторы от 12 ноября 1818 года и прилагавшейся к нему копии с решения В.Г. Орлова, данного конторе 11 ноября, «об оставлении старообрядческой часовни на прежнем основании и о непрошении в оную благословенного священника, и об объявлении о сём крестьянину Марке Малеевскому и прочим всем старообрядцам» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 340. Л. 8]. Таким образом, видимо, В.Г. Орлов удовлетворил прошение старообрядцев о защите их от никонианской церкви, что свидетельствует о терпимом с его стороны к ним отношении, о заботе о том, чтобы они не испытывали никаких религиозных притеснений. Марк Малеевский (как об этом будет подробно написано ниже) являлся сторонником постройки в Городецкой вотчине единоверческой церкви, что, естественно, вызывало протест со стороны старообрядцев. В.Г. Орлов же принял сторону последних и запретил ходатайствовать об учреждении единоверческого прихода.

16 июля 1836 года бурмистр Никита Шадрин направил в домовую контору доклад о запрещении выпустить вечно на волю вдову Марью Андрееву Шарапову для поступления в раскольнический скит и об отпуске её туда на время с «обыкновенным билетом». 29 июля контора утвердила этот доклад и предписала годовые билеты выдавать Шараповой «без поименования в оных, что она отпускается в раскольнический Комаров на Керженце монастырь для жительства на таковое время, но выдавать ей годовые билеты, прописывая в оных обыкновенную форму, что отпускается для прокормления себя работою во все Российские города»[ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1545. Л. 14об.]. Об этом объявлено вдове Марье Шараповой 7 августа 1836 года [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1545. Л. 15]. Таким образом, в данном случае вотчинная администрация отнеслась достаточно лояльно к раскольнице, разрешив ей уйти в монастырь. Но в то же время она стремилась контролировать эту крестьянку и в монастыре, поэтому и не выпустила её вечно на волю и дала паспорт по обычной форме. Право раскольницы на моление в старообрядческом монастыре было признано, но вместе с тем, это было тайное, негласное признание. Раскольнице дали разрешение соблюдать обряды своего направления в православии, дали право свободы в выборе того, какого направления придерживаться в вере, но гласно администрация этого не признала.

Однако, несмотря на всё терпимое отношение к раскольникам, вотчинная администрация в то же время не запрещала вести в имении миссионерскую деятельность по обращению их в православие. 10 февраля 1819 года домовая контора направила приказ бурмистру Беляеву о том, что в Городец направляется ростовский мещанин Михаил Иванов Смолин. В.Г. Орлову прислал рекомендательное письмо о Смолине архимандрит Ростовского Яковлевского монастыря Иннокентий (от 5 февраля 1819 года). В письме он одобрял его «усердие и честность» и писал о том, что он находился в расколе более 20 лет, а «ныне» обратился к православной церкви и желает «вразумлять и увещевать к таковому же обращению» раскольников. Иннокентий в письме писал, что Смолин желает в Городецкой вотчине «с кротостию» разъяснять раскольникам «истину православия» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 384. Л. 6–6об.]. Поэтому, вследствие распоряжения графа, Смолину разрешено прибыть в Городецкую вотчину, а Беляеву и крестьянам предписывается обходиться с ним «учтиво, обид и оскорблений ему отнюдь никаких не делать, а выслушивать у него изъяснения и увещания с благопристойностию и вниманием». Контора предписывала донести «будет ли каковой успех от оного увещания» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 384. Л. 6об.]. Таким образом, вотчинная администрация разрешила Смолину заниматься, по сути, миссионерской деятельностью в вотчине и оставляла за собой контроль за этой деятельностью (документы о результатах деятельности Смолина не обнаружены). В.Г. Орлов стремился к тому, чтобы обращать городецких раскольников в истинную веру, но это стремление было не навязчивым, не агрессивным [Это согласуется с общей установкой, высказанной В.Г. Орловым в Уложении 1796 года: «для обращения раскольников к церкви кроткие способы гораздо надёжнее и действительнее, нежели противные» (Гл. XXIII, ст. 3) — ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3567. Л. 31об.].

Однако не всегда положения о терпимом отношении к раскольникам выполнялись на практике вотчинной администрацией. В 1823 году бурмистром был избран Осип Большевский. Этому избранию обрадовались протопоп и священники Троицкого собора и 19 декабря отправили в домовую контору письмо, в котором благодарили за избрание Большевского «как ревностного сына православной церкви»[ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 579. Л. 1]. Таким образом, вотчинную администрацию возглавил никонианец, и служители культа возлагали на него большие надежды. Действительно, при Большевском отношение к старообрядцам изменилось. 8 декабря 1824 года он составил доклад в домовую контору, в котором писал о том, что получил письмо от отца Герасима из Высокоуспенского монастыря от 17 мая и от сидоровского бурмистра Королёва от 21 февраля. Источник не повествует конкретно о содержании этих писем, но, получив их, бурмистр пожелал ходатайствовать о том, чтобы крестьян Городецкой вотчины, уклонившихся в раскол, «добровольно обращать к православной церкви». Для этого есть и повод: часть крестьян-старообрядцев добровольно желает иметь при Городецкой часовне «благословенное священство» и об этом «заготовили от себя просительное письмо на имя его преподобия в спрашивании о сём позволения от его сиятельства»[ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 581. Л. 9]. 24 декабря 1824 года на это предложение последовало решение конторы: бурмистру предписано вместе с поверенным Олонцовым «сей случай рассмотреть и представить общий доклад с прописанием мнения» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 581. Л. 9]. Таким образом, домовая контора сделала прямо противоположное тому, что было ею заявлено в 1818 году: она послушала никонианца-бурмистра и не была против того, чтобы изменить статус старообрядческой часовни в вотчине. По этому вопросу завязалась борьба между бурмистром и крестьянами-старообрядцами. Отзвуки этой борьбы «отразились» в регистрационной записи о докладе поверенного Афанасия Олонцова и бурмистра Осипа Большевского в домовую контору от 30 октября 1825 года. В докладе говорилось о поступивших к В.Г. Орлову бумагах о введении «в старообрядческую часовню вместо скрытых священников от епархиального пастыря благословенного священника, а как оные приверженцы, находящиеся при сказанной часовне его сиятельства крестьяне, при всех увещаниях желания иметь благословенного священника не объявили», то последовало решение домовой конторы от 20 ноября 1825 года (суть его в записи не раскрыта) [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 661. Л. 16]. Следовательно, между бурмистром и старообрядцами было противостояние. Бурмистр, как ревностный сын церкви, избранию которого возрадовались служители культа, желал обращать раскольников в лоно официальной церкви и пытался предпринять для этого реальные шаги. Старообрядцы выступили против такой деятельности бурмистра.

В июне 1822 года в вотчине был получен приказ преосвященного о препровождении к старообрядцам священника из его епархии для службы в старообрядческой часовне «по существующему у них обряду» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 487. Л. 1об.]. Таким образом, преосвященный сделал попытку распространить влияние православной церкви на старообрядцев вотчины, учредить в ней единоверческий приход. Старообрядцы, в том числе и бурмистр Беляев, стали протестовать. В ответ на их протесты домовая контора 30 июня 1822 года направила предписание поверенному Олонцову и бурмистру Работкинской вотчины Фёдору Усову о том, чтобы они в Городецкой вотчине совместно с выборными от мира первостатейными крестьянами (9 человек) «всячески старались внушать самому бурмистру Беляеву и на мирских сходках» старообрядцам и прихожанам часовни от «разных ведомств» «снисхождение и милости к ним нижегородского преосвященного» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 487. Л. 1]. Таким образом, вотчинная администрация встала на сторону официальной церкви.

Преосвященный пытался расположить к себе крестьян и просил Олонцова объявить им, «что ежели из собора его угодно будет им взять священника, то охотно и оного согласен он будет отпустить» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 487. Л. 1об.]. Таким образом, преосвященный, видимо, воспользовался подходящим моментом: по инициативе Беляева от службы в часовне был отстранён и изгнан из вотчины о. Василий, что вызвало недовольство старообрядцев и их конфликте бурмистром [Подробнее об этом см.: ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 446. Л. 126об.–131]. Поэтому преосвященный и предоставил им возможность самим выбрать того священника, который им угоден. Но Беляев и старообрядцы составили письменный отзыв о том, что не желают принимать священника, а просят графа оставить часовню «на бывших прежних у них правах с беглыми попами». В подтверждение этого намерения Беляев 6 сентября 1822 года подал разбирателям «мировую просьбу с прихожанами часовни», по которой он прекращает «претензию свою» к выгнанному из часовни священнику Василию Егорову и соглашается его возвратить для службы в часовне [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 487. Л. 2]. 7 сентября 1822 года Олонцов и Усов изложили своё мнение по этому вопросу в докладе в домовую контору. Они считали, что нужно пойти навстречу старообрядцам и принять предложение Беляева о возвращении в вотчину для службы в часовне о. Василия. Это решение они аргументировали следующим образом: «мы не находим способу и не ожидаем внимания от загрубелого общества на принятие от преосвященного доброго священника и соделать часовню свою богоугодною церковию». Они считали, что о. Василия можно вновь допустить к службе в часовне, «поелику он имеет законную жену и свой выстроенный недавно в ограде речённой часовни с позволения бурмистра Беляева хороший дом» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 487. Л. 2–2об.]. Доклад был утверждён конторой 24 октября 1822 года и препровождён в Городецкое вотчинное правление для исполнения [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 487. Л. 1]. Таким образом, в столкновении со старообрядцами по поводу о. Василия Беляев потерпел поражение — и вынужден был, чтобы пресечь притязания официальной церкви, вернуть его в вотчину (нужно отметить, что крестьяне-старообрядцы уважали о. Василия — и написали жалобу на Беляева, в которой обвиняли его в необоснованном удалении этого священника из вотчины [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 446. Л. 126об.–131]). Но и официальная церковь потерпела поражение: ей не удалось (пока не удалось) установить контроль за старообрядцами и ввести единоверческую церковь. В конечном итоге в этой схватке на данном этапе оказались победителями старообрядцы [Впоследствии эти распри на почве попыток официальной церкви учредить единоверческий приход в вотчине вспыхнут с новой силой в 1830-х годах — и в 1833 году всё-таки закончатся в пользу официальной церкви — единоверческая церковь будет выстроена и приход учреждён, причём к нему припишут насильно прихожан — никониан. Подробнее об этом — ниже в данной статье].

Видимо, борьба между старообрядцами и никонианами шла постоянно, то затухая, то вновь разгораясь. Очередное её обострение спровоцировало строительство единоверческой церкви. 14 марта 1830 года в Городец прибыл балахнинский земский исправник Массарий и объявил «желающим благословенной церкви» крестьянам Марку Малеевскому с товарищи предписание нижегородского гражданского губернатора Иллариона Михайловича Бибикова. В предписании говорилось о том, что император по представлению Бибикова повелел «построить при селе Городце по правую сторону раскольнической часовни деревянную немногоценную церковь на время, дабы впоследствии построить каменную на вечное существование». Малеевскому с товарищи от нижегородского епископа Афанасия выдана храмосданная грамота с планом. Массарий определил место для складирования строительных материалов. «Имеющиеся же на раскольнической часовне колокола как принадлежность православной церкви по силе того ж предписания сняты» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1017. Л. 12–12об.]. Таким образом, внутри общины имелись группы крестьян-раскольников и крестьян-никониан, между которыми шла борьба. Внешнее выражение она получила в борьбе за утверждение единоверческой церкви в Городце. О том, что религия была лишь внешним выражением этой борьбы, говорит то, что ревнители единоверческой церкви очень агрессивно наступали на раскольников, прямо стремились вытеснить их (церковь строится рядом с часовней, сняты с часовни колокола). Причём никониан поддерживает местная власть в лице губернатора. Видимо, это была борьба между группировками крестьян за утверждение лидерства в среде общинников, борьба за утверждение своего авторитета среди крестьян.

Эта будущая церковь мыслилась как единоверческая. 3 июня 1830 года бурмистр Мыльников доносил в домовую контору, что строителям Марку Малеевскому и Дмитрию Шадрину выдано 1 254 руб. асс. из суммы, собранной из взысканных с крестьян штрафов, на которые они для постройки купили лес по реке Унже и сплавили по Волге в Городец «570 дерев хорошей доброты и очень выгодно» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1017. Л. 29об.–30]. Старообрядцы препятствовали строительству новой церкви. 27 мая 1830 года начали возить лес для её постройки, но они, «допустив только одно дерево сложить на горе близь старообрядческой часовни, более к возке и складке не допустили, а после сего вскоре и сложенное дерево скатили под гору» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1018. Л. 21].

Церковь всё же была построена, и 25 апреля 1833 года бурмистр Павел Мыльников извещал домовую контору, что к вновь сооружённой в Городце старообрядческой единоверческой Успенской церкви епископом Нижегородским Амвросием переведены некоторые крестьянские семьи вотчины С.В. Паниной от православных церквей. Особенно значительное количество переведено от Городецкого Троицкого собора [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1288. Л. 26–26об.]. «А как на таковые переводы священно- и церковнослужители ропщут», то Мыльников в Нижнем Новгороде говорил по этому поводу с его преосвященством, «который отозвался так, что, хотя церковь Успенская и старообрядческая, но как оною проповедуется Святая Троица, то и нет резону противуставить ревности просителей, ибо, если, отказав во оном, они уклонятся в вящшей какой-либо раскол, тогда грех останется на нём как главе церкви» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1288. Л. 26об.]. Таким образом, официальная церковь довольно активно действовала в вотчине. Она старалась закрепить своё положение в вотчине, играя на противоречиях раскольников и никониан и получая поддержку светской власти (губернатора, давшего предписание о строительстве единоверческой церкви). При этом, устраивая единоверческую церковь, она не пренебрегала насилием: принудительной припиской к её приходу никониан. Церковь пыталась укрепить своё влияние в вотчине, пошатнуть авторитет раскольников. Они же, в свою очередь, сами пытались не допустить господства официальной церкви. Как видим, вотчинная администрация, несмотря на декларируемое ею терпимое отношение к раскольникам и отсутствие насилия в обращении их к официальной церкви, молчаливо потакала последней в том, чтобы она всеми способами оказывала влияние на отношение старообрядцев к официальному православию.

Какова была роль вотчинной администрации в регулировании взаимоотношений крестьян и церкви? В.Г. Орлов оказывал содействие крестьянам в решении вопросов, связанных с религией. Афанасий Олонцов в письме от 18 октября 1822 года В.Г. Орлову изложил просьбу крестьян о том, чтобы он написал письмо нижегородскому преосвященному Моисею о содействии в выборе ими на место умершего соборного священника другого по их желанию [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 486. Л. 1]. Эта просьба была удовлетворена и Орлов написал соответствующее письмо 24 октября 1822 года. [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 486. Л. 2] Моисей оказал содействие, о чём Олонцов донёс в контору 31 октября. Моисей «приказал Городецкого собора прихожанам по желанию своему избрать себе во священники из духовного звания доброго человека» и подать об этом ему прошение [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 486. Л. 3–3об.]. Поэтому домовая контора 7 ноября 1822 года приказывала бурмистру Ивану Беляеву «приложить усердное старание помочь прихожанам в оном избрании … чтобы без замедления выбран был достойный священник» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 486. Л. 3об.]. Таким образом, вотчинная администрация стремилась создать комфортные условия для верующих, в данном случае — для прихожан церкви.

26 марта 1826 года А.Ф. Олонцов написал письмо бурмистру Осипу Большевскому. Он советовал, что «не худо бы» побывать смотрителям старообрядческой часовни его ведомства «или кто от них поглавнее из прихожан» у преосвященного. Этот совет он аргументировал: «Всяко случится, и от его может потребна быть защита», В.Г. Орлов написал ему «письмо просительное о защите его сиятельства и дочерей его вотчин». Олонцов это письмо вручил преосвященному 26 марта, и он «оное весьма принял благосклонно» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 738. Л. 18]. Таким образом, вотчинная администрация создавала благоприятную почву для контактов представителей раскольников с официальной церковью.

Однако администрация могла и предписывать крестьянам порядок взаимоотношений с церковью, не прислушиваясь к мнению самих крестьян. 29 июня 1843 года управляющий В.П. Янткевич дал приказ крестьянину Трёхслободского Коренного правления Якову Шарапову. Шарапов отдал в аренду удельному крестьянину за 30 р. в год место на берегу затона от реки Волги, на котором сплавляется лес. Ранее доход от сплава леса по этому участку поступал по мирскому приговору в Троицкую церковь. Но так как отдача его в аренду приносит крестьянину доход меньше, чем тот, который ранее получало духовенство, «а Троицкая церковь ныне отделывается», то необходимы денежные расходы [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2084. Л. 13], поэтому, «дабы соблюсти и доставить в сём случае более пользы для храма божия», Янткевич предписывал отказать крестьянину от аренды, а доход обратить, как и прежде, в пользу церкви [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2084. Л. 13об.]. Таким образом, администрация в ущерб выгоде крестьянина отдала доходную статью в распоряжение церкви.

5 июня 1854 года управляющий сделал предписание вотчинному правлению Коренного Городца. Согласно предписанию В.Н. Панина от 4 мая 1854 года, он распорядился выдать единовременно из оброчной суммы «в награждение за долговременную и усердную службу Городецкого духовенства» протоиерею Владимирской церкви Михаилу Преображенскому 100 руб. и священникам Троицкой соборной церкви Алексею Левицкому 75 руб., Иоанну Скородумову 50 руб., Александру Кинарскому 40 руб., а священнику Парийскому выдать деньги из мирского банка (25 руб. серебром) только в том случае, если на это согласится мирское общество [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2979. Л. 19]. 6 июля 1855 года Главное правление известило управляющего П.В. Серебреницкого, что В.Н. Панин остался недоволен постановлением мирского общества Коренного Городца об отказе священнику Нижнеслободской Владимирской церкви Димитрию Парийскому в выдаче из мирского банка 25 руб. серебром. Поэтому 20 июля 1855 года он предписал Серебреницкому выдать священнику эту сумму из мирского банка [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3067. Л. 48–48об.]. Таким образом, помещик напрямую указал вотчинной администрации и миру то, как необходимо выстраивать отношения с церковниками.

Церковникам оказывалась финансовая помощь вотчинной администрацией. В ноябре 1855 года П.В. Серебреницкому подал прошение священник Троицкой церкви с. Городца Иоанн Скородумов. Он просил о выдаче ему заимообразно для выдачи замуж дочери 100 руб. серебром. Для уплаты долга он отказывался от выплачиваемого ему вотчинными правлениями жалования за законоучительство и за его квартиру, занимаемую начальником Дистанции [дистанция — участок на путях сообщения]. Эти деньги должны были поступать в счёт уплаты долга [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3067. Л. 73об.]. Поэтому управляющий 14 ноября 1855 года предписал выдать священнику требуемую сумму из рекрутского капитала мирского банка за положенные проценты, «не показывая по ведомостям, а оные иметь на памяти» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3067. Л. 73об.]. Таким образом, вотчинная администрация пошла на уступки священнику и предписала выдать ему деньги, не соблюдая принятый порядок уплаты долгов в мирской банк.

Церковь получала финансовые средства от крестьян — существовала за их счёт. Этот порядок был предписан императорским указом от 12 января 1826 года, присланным в вотчину из губернского правления, о сборе с прихожан церквей денег на содержание караулов при церквах, на покупку дров и проч. по 1 руб. асс. с души [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1846. Л. 30–30об. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2292. Л. 100]. Поэтому Трёхслободское Коренное вотчинное правление 30 декабря 1840 года предлагало Трёх Покупному за приходские души дер. Лепуновой (прихожан Владимирской церкви) заплатить по 1 руб. с души церковному старосте Якову Иванову Пугину [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1846. Л. 30об.].

Однако священно- и церковнослужители требовали суммы и помимо официально установленной платы. Как известно, гр. Орловы официально принадлежали к великороссийской церкви, но их религиозность не доходила до того, чтобы без счёта швырять эти деньги церковникам — они давали их в долг. Так, 8 марта 1839 года С.В. Панина удовлетворила прошение духовенства и приказала погоревшим священно- и церковнослужителям выдать из оброчной суммы 500 руб. асс. с обоих правлений пополам (по 250 руб.), да ещё из опекунской суммы под их расписки 500 руб. с процентами, «но не далее, как на 3 года» [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1768. Л. 4об.], то есть в долг. Деньги были выданы 17 апреля [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1768. Л. 5]. Но церковники злоупотребили добротой графини. 6 марта 1840 года домовая контора предписала объявить священникам, что С.В. Панина получила их прошение от 17 января, в котором они просят не требовать с них процентов на выданную им в ссуду сумму для постройки домов из опекунской суммы, «или вовсе оными их простить». На это по воле графини даётся ответ, что она «распоряжается сиротскими деньгами не как своею собственностию, а потому и удовлетворить желание священников не может». Это решение было объявлено священникам в вотчинном правлении 22 марта [ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1853. Л. 3].


Подведём итог

Церковь и вотчина не находились в изоляции друг от друга, а постоянно контактировали друг с другом. Эти контакты возникали по разным поводам (земельные тяжбы, просьбы о финансовой помощи), но все они показывают, что отношения между церковью и вотчинной администрацией были чисто деловыми. Вопросам веры, религии в них не уделялось внимания. Как мы видели, в борьбе за землю старообрядцев сплелись меркантильные интересы церкви (желание получить угодья для ведения хозяйства) и удельных крестьян (желание осложнить промен, насолить своим давним врагам — крестьянам В.Г. Орлова). Священник для крестьян выступал не только в роли духовного пастыря. Реальная жизнь вносила коррективы в такие отношения крестьян и священнослужителей, для которых характернее переплетение религиозных и экономических мотивов. Экономические мотивы зачастую оттесняли религиозные мотивы взаимоотношений на второй план и священник становился деловым партнёром крестьянина.

Духовные ценности крестьян подвергались трансформации под воздействием жизни с её повседневными реалиями. Несмотря на то, что в реальной жизни материальное и духовное (религиозное) начала зачастую переплетались, материальные ценности всё же оттесняли на второй план ценности духовные и руководили поступками крестьян.

Вотчинная администрация по-разному влияла на отношения крестьян и церкви. Пользуясь своей властью и влиянием в вотчине, она могла прямо предписать порядок отношений. Но, с другой стороны, могла и посчитаться с мнением мира, вынести решение с учётом его выгод.

Взаимоотношения между официальной церковью и старообрядцами были партнёрскими, с учётом взаимных выгод. Отношения между старообрядцами и никонианами в вотчине не были гладкими. Постоянно между ними существовали противоречия, и конфликты постоянно то вспыхивали, то затухали. Во многом это зависело от того, какого направления в православии придерживался глава вотчины — бурмистр. Отношение вотчинной администрации к раскольникам не отличалось постоянностью. Провозглашённое в Уложении 1796 года терпимое отношение к ним на практике обернулось колеблющейся позицией: от лояльности до стремления обращать их в приверженцев официальной православной церкви.

В отношении крестьян к религии переплетались как религиозные, так и экономические моменты, и преобладание того или другого зависело от самих людей, от степени религиозности и веры каждого отдельного человека. Особое отношение к официальной религии наблюдалось у старообрядцев, что объясняется спецификой их положения в государстве. Были и искренне верующие в бога и старающиеся своими земными делами служить ему и церкви.

Вместе с тем, в среде крестьян вотчины также была категория и таких, которые верили в бога, знали догматы христианства, но, несмотря на всё это, религиозные убеждения не определяли их поступков в повседневной жизни. О боге и его страшном суде за грехи они вспоминали только перед кончиной и только в этот момент стремились покаяться, загладить свои проступки. Старообрядцы, в силу своих религиозных убеждений, негативно высказывались об официальной церкви. Но такое негативное отношение не влияло на их статус в общине.