Городецкие чтения. Городец, 27 ноября 2014 года


(по материалам Городецкого имения Орловых и Паниных Нижегородской губернии конца XVIII – первой половины XIX в.)

Опека над имуществом («имением») крестьян как норма вотчинного режима не привлекала внимания историков. На материалах Городецкого имения Орловых и Паниных она частично изучена нами [1, с. 18, 39–41]. Задача данной статьи — охарактеризовать практическое применение данной нормы вотчинного режима в крестьянской жизни.

Опеку над «имением» крепостных крестьян не следует путать с термином «вотчинная опека», встречающимся в документах Городецкой вотчины. Последним обозначался мирской банк, главными функциями которого были сохранение от растраты и увеличение крестьянских капиталов. Правила об установлении опеки над имуществом крестьян изложены в главе XII «Уложения» 1796 г. В.Г. Орлова для Городецкой вотчины и проанализированы нами. Здесь же для полноты картины следует указать только то, что целью установления опеки было пресечение нерационального расходования капиталов и имущества малолетними наследниками, неполноценными и «худого жития» совершеннолетними крестьянами. Назначаемые опекуны либо продолжали заниматься промысловой деятельностью умершего крестьянина, либо пускали в свой торговый оборот его капиталы, но при этом соблюдали в первую очередь выгоду наследников, обеспечивая их семье материальное содержание [1, с. 18].

Вотчинной администрации всегда принадлежала инициатива в установлении опеки [1, с. 18]. Какими соображениями она руководствовалась при назначении опекунов? В качестве одного из поводов можно указать стремление «начальства» сохранить промысел, которым постоянно занимался умерший глава семьи, так как это занятие является привычным источником дохода для её членов. 23 марта 1842 г. было описано «имение» умершего крестьянина Нижней слободы Романа Алексеева Беляева, а 31 марта избраны опекуны — его родные братья, Пётр и Алексей [2, л. 1–1 об.]. Поэтому вотчинное правление в докладе в домовую контору от 24 июля 1842 г. предлагало имущество оставить до раздела «в общей массе» и предоставить в совместное распоряжение старшего сына умершего, Петра, и его матери, разрешив им под присмотром опекунов производить пряничную торговлю. Данная мера обосновывалась тем, что «они издавна сим торгом занимаются, да к тому ж они люди поведения есть хорошего. А впрочем, оную торговлю если производить не позволять, то они должны будут пропитываться из настоящей капитальной суммы и пряничной завод будет стоять впусте и приходить в ветхость» [2, л. 12]. В данном случае в документе ясно изложены цели учреждения опеки: сохранение источника материального благосостояния семьи — производства и торговли пряниками, иной альтернативы не находилось. Доклад утверждён конторой 5 августа 1842 г. [2, л. 1] Возможно, что вотчинная администрация, принимая данное решение, руководствовалась соображениями о том, что переориентация семьи с привычного для неё промысла на другое занятие будет сопряжена с большими трудностями, которые, в свою очередь, обернутся финансовыми проблемами и потерей тяглоспособности её членов.

Ещё одним поводом к назначению опеки было желание администрации не допустить разорения семьи. В приказе от 10 июля 1842 г. Коренному вотчинному правлению управляющий В.П. Янткевич отмечал, что до него дошли слухи о том, что крестьянин Нижней слободы Максим Беляев «находится в болезненном состоянии и почти лишён ума», но имеет торговые обороты. Поэтому, «желая видеть благополучие крестьян», он предписал назначить опеку над «имением» Беляева из его братьев, «кои должны соблюдать всё то и смотреть за всем тем, что только может принести ему, Беляеву, пользу» [3, л. 2]. Затем он сделал соответствующие распоряжения и назначения для продолжения торговли Беляева и предотвращения растраты его капиталов. Так как Беляев не имел при себе человека, который мог бы заниматься торговлей и наблюдать за ней, то необходимо назначить для этого ранее бывшего у него приказчика Матвея Мокунина, который ныне находится у Исака Плеханова, «ибо Мокунин, быв у Беляева в приказчиках, знает все его торговые обороты, но если будет в сём случае со стороны Исака Плеханова какое — либо отлагательство, то объявить ему от меня, что я, зная его, уверен, что он при своём благоразумии ничего чрез сие не потеряет, кроме того, что чрез сие окажет пользу Беляеву, а чрез то и вотчине, ибо благополучие крестьян составляет и благополучие всей вотчины; но если же ему необходимо нужно приказчика, то он может взять к себе другого, ибо он сам может иметь за всем смотрение» [3, л. 2 об.]. Приказ был выполнен, и 12 июля 1842 г. на «мирском собрании» Коренной части были выбраны в опекуны родные братья опекаемого — Пётр и Алексей Беляевы и «по родству» Андреян Петров Глазунов, а приказчиком назначен Мокунин [3, л. 3–4 об.].

Несмотря на то, что назначение опеки было частью вотчинного режима, установленного «Уложением», в редких случаях по личной просьбе наследников она не устанавливалась. 16 декабря 1853 г. крестьянин д. Оксеновой Максим Алексеев Кузнецов, «имея достаточное состояние», умер [4, л. 1]. Вдова Палагея Афанасьева Кузнецова в апреле 1854 г. просила управляющего опеку над их «имением» не учреждать. Она подробно аргументировала свою просьбу: её покойный муж, «находясь долгое время в болезненном состоянии, перед смертию своею словесно завещал» ей жить вместе с детьми Фёдором, Петром и Екатериной. Они должны распоряжаться имуществом без раздела до смерти матери и до достижения совершеннолетия младшего сына Петра и дочери Екатерины, находясь «в полном повиновении и послушании» у вдовы [4, л. 7]. На основании изложенного завещания, Палагея просила разрешить ей распоряжаться наследством без учреждения опеки, «так как я, видя почтение и послушание детей, при помощи божией надеюсь, что никакой утраты в капитале не сделаем, да если таковая последует от каких-либо непредвидимых обстоятельств по торговле, то они (её дети — П.Л.) никакого иска и претензий на это иметь не должны», так как им будет известно о причине этой утраты. Кроме того, Палагея следующей ей по закону части из капитала и имущества не желает выделять, и по смерти предоставляет её также детям [4, л. 7 об.]. Как видим, вдова Кузнецова была уверена в том, что её семья может самостоятельно распоряжаться наследством и не растратит его, поэтому считала установление опеки нецелесообразным. Янткевич согласился с ней и утвердил это прошение [4, л. 6–6 об.].

Однако, формально разрешив не устанавливать опеку, вотчинная администрация и «мир» в отдельных случаях фактически могли всё же установить её. 19 апреля 1854 г. умер крестьянин Верхней Полянки «посредственного» состояния Василий Иванов Насонов. После него осталось наличного капитала 3400 руб. сер., поэтому, по предписаниям Янткевича, а после его смерти П.В. Серебреницкого, над «имением» наследников должна была быть учреждена опека, и 25 июля 1855 г. уже были выбраны опекуны [5, л. 1–3, 7–8]. Но вдова, Наталья Михайлова Насонова, 21 ноября 1855 г. просила Серебреницкого опеку не учреждать. Она писала о том, что двое её женатых сыновей «поведения хорошего» и под её «присмотром и учётом» уже занимаются торговлей на капитал их отца, а её мужа, и ей оказывают «должное во всём почтение и повиновение». Насонова им капитал «в торговле управлять» доверяет и не имеет в том «никакого сомнения». Опеку она просит не учреждать, «так как я оным с своими сыновьями могу управлять и сама без посредства опекунов» [5, л. 12–12 об.]. Мирской сход Прикупного Городца, рассматривая её прошение 9 декабря 1855 г., согласился с изложенными в нём аргументами, но выставил условие: её сыновья, Пётр и Андрей, должны управлять капиталом «не иначе, как под надзором её, Насоновой, и она чтобы за целостию и приращением капитала наблюдала, а в случае её усмотрения в каком – либо напрасном расхищении капитала, она должна о том донести вотчинному правлению для надлежащего по сему распоряжения» [5, л. 13–13 об.]. Приговор утверждён Серебреницким [5, л. 14]. Как видим, в данном случае фактически была назначена опека, но её форма была изменена: вместо выбранных опекунов была назначена вдова — мать наследников, которую не обязали составлять ежегодные отчёты и представлять их в правление, но предписали доносить ему о растрате капитала. Однако такие случаи были очень редкими: вотчинная администрация и «мир» всё же стремились к тому, чтобы оградить от растраты капиталы и имущество, и назначали опекунов.

Руководствуясь соображениями о целесообразности опеки, опекуны и вотчинная администрация могли её снять, передав распоряжение капиталами и имуществом надёжному члену семьи. По решению домовой конторы, 8 июня 1829 г. была учреждена опека над «имением» крестьянина Большой слободы Василья Осипова Баташина (опекуны Лука Свистунов и Иван Охлопков). Эти опекуны были определены для «присмотру» за его торговлей «по слабому его житию» [6, л. 1, 4] и передали в распоряжение Баташина учтённый ими горянский товар в лавке, капиталы в долгах и имущество в доме, в общей сложности на 2067 руб. 4 коп., и ежегодно подавали отчёты о состоянии этого капитала в вотчинное правление. Из анализа отчётов было видно, что он «не только … соблюл означенный капитал без растери», но ещё и «приобрёл пользы» 210 руб. 52 коп., но в 1833 г. опекуны, «заметив по торговле его значительное уменьшение товара и, вследствие того, к открытию прямой причины со времени Нижегородской ярмарки от распоряжения лавкою его удалили». Была проведена проверка его капиталов и обнаружено убытков 320 руб. Баташин торговал мачтовником и как причину убытков назвал «умаление волских судов и на оные потребностей такового мачтовнику». Эту причину и опекуны находили справедливой, но в то же время они полагали, что часть из «не явившегося капитала» он «употребил на пьянство» [6, л. 4–4 об.].

Не считая Баташина способным вести с прибылью торговлю, «зная слабое его житие, от коего легко может последовать и ещё важнейшее уменьшение», признали его «к распоряжению своим капиталом неблагонадёжным, тем более, что нам из-за собственных своих промышленностей всегда усмотреть распоряжение его невозможно». Они предложили опеку снять, а весь капитал положить «до возрасту детей» в «вотчинную опеку» «для приращения», а товар предоставить в распоряжение жене Баташина «по хорошему её поведению и по свойственности её к сей торговле, от коей иметь и содержание семейства» [6, л. 4 об., 7]. 29 ноября 1833 г. мирской сход Трёхслободской части согласился с предложением опекунов [6, л. 2–3]. В данном случае и «мир», и опекуны посчитали нецелесообразным дальнейшее нахождение имущества под опекой, так как жена пьяницы Баташина могла торговать самостоятельно и иметь от этого источник дохода для содержания семьи, а капитал можно было уберечь от растраты и без их участия — в «вотчинной опеке».

Уже снятая с «имения» опека могла быть вновь учреждена в том случае, если у вотчинной администрации не было уверенности в надёжности опекаемого. 24 июля 1842 г. крестьянин д. Оксеновой Пётр Михайлов Малолетков просил В.П. Янткевича освободить его от обязанностей опекуна над «имением» племянника, Никиты Максимова Малолеткова. Пётр просил об этом потому, что Никита к этому моменту уже женился, и его тесть, Иван Абрамов, «вступил в опекуны» вместо бывшего опекуна — родственника Ивана Иванова Глазунова. Никита, по мнению дяди, «сам по себе ныне имеет от роду уже двадцати лет и ведёт себя добропорядочно и хорошо» [7, л. 1], поэтому может самостоятельно распоряжаться имуществом и капиталом. 24 июля 1842 г. В.П. Янткевич нашёл это прошение правильным и освободил П. Малолеткова от обязанностей опекуна. Но дабы его племянник Никита «впоследствии не потерял своего поведения, то назначить над ним опекуна — тестя его» [7, л. 1–1 об.]. Несмотря на возраст Никиты, который, казалось бы, давал ему право на самостоятельное распоряжение наследством, Янткевич сомневался в том, сможет ли он рационально распорядиться им. Как мы увидим далее, он оказался прав и сомневался не без оснований.

26 июля 1842 г. мирской сход всех частей выбрал комиссию для проверки опеки над «имением» Никиты Малолеткова. Она должна была провести проверку «в подробности всему наличному капиталу и в лавках товару» и опись «с оценкою вещей и назначением цены» представить для рассмотрения в вотчинное правление [7, л. 2–2 об.]. 27 июля 1842 г. Янткевич утвердил приговор, но сделал существенную оговорку. Если после проверки всё «имение» будет найдено в целости, то, так как Никита Малолетков «уже в совершеннолетии и поведения хорошего», то имущество после приезда из Нижнего его тестя, Ивана Абрамова Насонова, предоставить в распоряжение самого Никиты, с условием, что его сестре будет выделена часть из капитала, которая будет храниться в вотчинной опеке «из процентов», выдаваемых на её воспитание. Но если Никита «не будет вести себя хорошо», то поступить с ним так, как указано в надписи на прошении Петра Малолеткова от 24 июля [7, л. 2 об.].

Во время проверки выяснилось, что в 1841 г. Никита самовольно, не поставив в известность опекунов, занял у Ивана Насонова, тогда ещё не тестя, 1150 руб. асс. Кроме того, ещё была обнаружена в общей сложности на 108 руб. 45 коп. недостача капитала и товара [7, л. 4–9 об., 12]. В.П. Янткевич, рассматривая обстоятельства дела, считал, что так как 1150 руб. были даны Насоновым в долг Н. Малолеткову «секретно», без ведома опекунов и вотчинного начальства, то они должны между собою «разделаться», не утруждая начальство, ибо это сделано вопреки правилам «Уложения». И далее он продолжал: «а тем более, что сие со стороны Насонова могло быть не иначе, как потворством и поводом Малолеткову к уничтожению капитала по торговле, следственно, ко вреду его», так как обнаружена недостача на 108 руб. 45 коп. [7, л. 12 об.] Учитывая все обстоятельства, управляющий 23 октября 1842 г. приказал «за несоблюдением Малолетковым капитала», вновь к его имению определить опеку, выделив из него надлежащую часть товара малолетней сестре, который, «обратив в наличные деньги», хранить из процентов в «вотчинной опеке», «а за неполучение ею части из строения», содержать её Никите до совершеннолетия [7, л. 19]. Янткевич посчитал, что самостоятельное распоряжение Никитой Малолетковым своим капиталом приведёт к его растрате, и восстановил над ним опеку.

На практике существовало три вида опеки: контроль над расходованием капиталов, наблюдения за ведением промыслов опекаемыми и самостоятельное употребление опекуном капиталов для занятия промыслами с целью материального обеспечения опекаемых [1, с. 39–41. 8].

Существовало две формы опеки. Первая — частичная опека, при которой опекаемый и его ближайшие родственники не устранялись от распоряжения капиталами, а опекуны осуществляли лишь общий контроль над их деятельностью. 8 декабря 1828 г. умер крестьянин Верхней Большой слободы Пётр Александров Плеханов. Была сделана опись его капиталов и имущества, в общей сложности на 2810 руб. 5 коп. [6, л 21–21 об.] После него остались наследники: сноха Марья Андреева 53 лет, её приёмный сын Василий Осипов 28 лет, женатый, имеющий двоих детей, но «слабого жития». Поэтому к «имению» были определены опекуны: тесть Василия, Иван Васильев Охлопков, и шурин по первой жене — Лука Васильев Свистунов, «которые поведения хорошего и капитальные». Василию разрешено «за присмотром сих опекунов» производить торговлю описанным в лавке товаром «и приобретать на пропитание себя с семейством пользу», а оставшиеся наличные деньги передать в распоряжение его матери, «которая данною от себя подпискою обязалась ни в какое имущество, кроме сих денег, не вступать» [6, л. 22]. Василию и его мачехе было предоставлено право распоряжаться капиталами и заниматься торговлей, но самостоятельность их была ограничена опекунским надзором.

Вторая форма — полная опека, при которой опекаемый полностью устранялся от промысловых занятий и распоряжения капиталом. В этом случае всё распоряжение капиталом и ведение промыслов перекладывалось на опекунов. 29 августа 1815 г. умер крестьянин Верхней Большой слободы Иван Григорьев Василевкин. После него остался наследником женатый родной сын Алексей 20-ти лет, которому по наследству переходил капитал отца (39623 руб. 42 коп.). Но так как наследник был «слабого жития», то ему невозможно было доверить распоряжение таким капиталом. Поэтому выбрали опекунов из его родственников — «стоющих людей» Фёдора Сергеева Богданова и Дмитрия Корнилова Василевкина. Они должны были наличную сумму «употребить в торг; также и ещё сколько из долгов соберут, равно и по продаже овса, хлеба и прочего товару вырученные деньги употреблять в торг же … и сколько на часть Василевкина будет приходить барыша или иногда накладу, то всё оное ему принимать к себе на счёт, барышные ж деньги присовокуплять к настоящей сумме, а Алексею выдавать только на годовое домовое продовольствие по усмотрению опекунов». Опекуны должны по прошествии каждого года подавать об этом отчёт в вотчинное правление [9, л. 1–2]. Опека была снята только 8 апреля 1829 г. [9, л. 4–5]

Распоряжение опекунов наследством начиналось с того, что они извещали об этом вотчинное правление, излагая аргументы в пользу целесообразности распоряжения имуществом. 15 февраля 1855 г. опекуны над «имением» умершего крестьянина Коренного Городца Исака Плеханова (опекунами являлись «балахнинский купецкий сын» Иван Пугин и крестьяне Коренного Городца Яков Старцев и Александр Набоков) рапортом извещали вотчинное правление о том, что целесообразно продать сложенную на базаре его пшеницу «по унижению цен и неудобности её к дальнейшему лежанию» [10, л. 4–4 об.]. Получив его, вотчинное правление известило об этом намерении управляющего П.В. Серебреницкого, который, в свою очередь вынес вопрос на рассмотрение «добросовестных разбирателей» [10, л. 1–1 об.]. Последние 4 апреля 1855 г. удовлетворили просьбу о разрешении продажи 850 четвертей пшеницы наследников Плеханова в Рыбинске под наблюдением опекуна Якова Старцова, так как она сложена «в амбаре при городецком базаре, где потопляет вешняя полая вода, … на перемещение оной по близости другого удобного амбара не имеется, и на покупку её желающих покупателей ныне не предвидится, да и к хранению оной впредь выгод быть не может» [11, л. 1–1 об.]. Для того, чтобы не допустить порчи товара без пользы для наследников, Старцов должен принять зерно «под свою расписку с ответственностию за целость … и с тем, чтобы он помянутую пшеницу продал за наличные деньги, и оные обязан представить в вотчинное правление» [11, л. 1 об.]. Выполнение данного предписания гарантировало сбережение от растраты вырученных от продажи хлеба денег и употребление их с пользой для наследников. 12 апреля 1855 г. П.В. Серебреницкий утвердил это суждение [11, Л. 4]. Старцов пшеницу продал и 3 июня 1855 г. внёс в мирской банк вырученные за неё 3139 руб. 86 коп. сер. [11, л. 2 об.–3]

Несмотря на то, что опекаемые не имели права распоряжаться описанным имуществом, имеются редкие свидетельства неподчинения этому правилу, хотя и плата за такое поведение была очень высока. В 1830 г. была учреждена опека над «имением» умершего крестьянина Василья Фёдорова Беляева [12, л. 1–1 об.]. Опекуны занимались распродажей его имущества для уплаты за него долга в «вотчинную опеку». На 4 февраля 1831 г. было уплачено 227 руб. 95 коп. [12, Л. 8–8 об.], но 5 февраля 1831 г. опекун Алексей Июдинов дал «показание» бурмистру Павлу Мыльникову с помощниками при лучших людях о том, что недостающее по описи имущество на 200 руб. без его согласия «отдано вдовою Марфою Беляевою приданое за дочерью Марфою, отданною в г. Нижний за цехового Глеба Гущина» [12, л. 9]. Марфа Беляева, по сути, растратила часть находившегося под опекой имущества.

5 февраля 1831 г. крестьяне всех частей вынесли «суждение» о решении возникшей проблемы. Определённое к продаже для уплаты долга имущество Беляева оценено на 600 руб. 50 коп., но покупателей на него нет «по случаю неумеренно дорогой оценки». Поэтому приговорили: опекунам Балалакину и Июдинову это имущество продать «с возможною уступкою, наблюдая все хозяйственные пользы с тем, что кому и за какую цену будет продано — вести подробную записку, которую и представить в вотчинное правление вместе с отчётом о имении Беляева». А так как не хватает на уплату долга 393 руб. 70 коп. (по причине снижения цены за продаваемое имущество), «то сколько всего недостаёт с последующею уступкою — весь недостаток взыскать с вдовы Марфы Беляевой, потому что она из описного имущества без позволения вотчинного правления самовольно утратила жемчугу», оценённого в 440 руб., и отдала за дочерью в приданое разного имущества на сумму до 200 руб. Но, «буде же она, Беляева, не взнесёт означенного недостатка наличными в течение сего 1831 года, в таком случае продать имевшиеся у неё амбары и из хоромного строения» [12, л. 10–10 об.]. Марфа Беляева, не подчинившаяся правилам опеки, поплатилась за это своими личными вещами, которыми компенсировалось растраченное ею «имение».

Однако по личному прошению опекаемого часть его имущества могла быть изъята из-под опеки и выдана ему. Крестьянская «девица» Коренного Городца Анна Тимофеева Тюрютина в прошении на имя управляющего П.В. Серебреницкого от 15 декабря 1855 г. писала о том, что после смерти отца они с братом стали наследниками «имения», над которым была учреждена опека. В числе прочего наследства, было описано её платье и другие вещи. Но так как она состоит в «совершенных летах» и может самостоятельно распоряжаться своим имуществом, то просит выделить следующие на её часть одежду и вещи и предоставить их в её распоряжение «собственно для того, что как из некоторых вещей, а особенно платья» было приготовлено отцом в качестве приданого. Но ныне необходимость в приданом отпала, да оно и «по летам не приличное», так как Тюрютина уже не намерена выходить замуж и решила из этих вещей ненужные продать и вместо них «исправить для себя потребную одежду и платье, но только уже такое, кое свойственно мне, пожилой сироте, и необходимо нужное». Остаток от вырученных денег оставить «к содержанию себя и частию по обещанию моему употребить на поминовение покойного родителя моего, так как брат мой (что мне заметно) этот завещанный родителем порядок не вполне исправляет» [13, л. 2 3]. Тюрютина посчитала, что оставлять её наследство под опекой нецелесообразно: она сама способна употребить его с пользой для себя. 1 июня 1856 г. добросовестные разбиратели удовлетворили её прошение, посчитав, что «к сделанию растраты и расхищению» имущества от Тюрютиной «намерения не предвидится» [13, л. 4–4 об.]. Постановление утверждено Серебреницким [13, л. 4 об.].

Сами опекаемые к опеке и опекунам относились негативно, о чём свидетельствуют факты утайки от описи имущества. Так, в 1833 г. после смерти крестьянина Филиппа Иванова Горшенина его жена, Екатерина Иванова, вместе с родственником, крестьянином Иваном Андреевым Беловым, утаили от описи капитала до 8000 руб. «разною золотою и серебряною монетою и ассигнациями, которые и зарыли в малой избе в подполье». Это открылось в 1835 году [14, л. 1–2 об.]. 20 ноября 1838 г. на мирском сходе крестьян Грушевской части помощник бурмистра заявил о неблагонадёжности выбранного опекуна к имению умершего крестьянина д. Жерависновой Козьмы Григорьева Косарева той же деревни Демида Максимова Косарева ж, «который в пользу большой дочери по родству скрыл у себя в доме сундук с имуществом и деньгами». Крестьяне приговорили: Демида Косарева, «как неблагонадёжного, от сей должности удалить, а на место его, согласно прежнего нашего приговора, избрали другого благонадёжного человека — деревни Шейкиной крестьянина Якова Степанова Косарева» [15, л. 36–36 об.]. Ясно, что Горшенина и Белов, Демид Косарев и его старшая дочь, опасались того, что назначенная опека лишит их возможности самостоятельно распоряжаться полученным наследством.

Отношения опекаемых и опекунов не всегда были гладкими, так как последние пытались присвоить в свою пользу капиталы наследников. Описываемая далее тяжба очень ярко характеризует отношения опекаемых племянников с их дядей-опекуном. Отношения эти, как мы далее увидим, были очень сложными, и на протяжении всего срока опеки прошли ряд этапов. 28 декабря 1816 г. умер крестьянин Верхней Большой слободы Василий Набоков. После него остались наследниками четверо внуков (дети ранее умершего сына) в возрасте от 6 до 12 лет, и их мать, проживающая в доме умершего, которым досталось 360 четвертей ржи, оценённой в 3960 руб., капитала 7647 руб. За вычетом из этой общей суммы (цена ржи + капитал) на поминовение умершего, оставалось 8107 руб. Из унаследованного внуками капитала нужно было выделить сумму на отправление рекрутской повинности, но наследники, в силу своего возраста, распоряжаться им не могли [8, л. 1–1 об.]. Поэтому был выбран опекун — дядя наследников по матери, Иван Меньшой Косарев. Цели учреждения опеки изложены в приказе опекуну. Ему предписывалось «до совершенного наследников возраста помянутую сумму отдать в торг». На это Косарев сам добровольно согласился, «и сколько на часть наследников будет приходить в год барыша, который присовокуплять к настоящей сумме, а им, наследникам Набоковым с матерью, выдавать на годовое содержание дому и на пропитание их с прочими повинностями». По прошествии каждого года опекун должен был подавать «щот» в вотчинное правление «обо всём вышеписанном» [8, л. 2]. Как видим, опекун Косарев должен был пустить капитал наследников в торговый оборот, и прибыль от него направлять на приращение капитала, выдавая из неё лишь необходимое количество денег на материальное обеспечение жизни наследников и их матери. Дядя, став опекуном, фактически получал в свои руки контроль и распоряжение всеми капиталами наследников. Хотя и была в приказе прописана его обязанность каждый год отчитываться перед вотчинной администрацией о своей деятельности, но, как мы увидим далее, этот контроль был не более чем фикцией, и опекун распорядился капиталами племянников с выгодой для себя.

Когда племянники (Андрей, Иван, Парамон и Александр Яковлевы Набоковы) стали «приходить в возраст», то у них с опекуном — дядей начались конфликты. В сентябре 1829 г. Иван Меньшой Косарев давал вотчинной администрации объяснение по поводу конфликта с племянниками. Оно заслуживает подробного рассмотрения потому, что даёт представление о том, как Косарев стремился представить самого себя в роли опекуна и какие конкретные мероприятия он проводил для сохранения капитала. Он писал, что до 1827 года сделал большое приращение к сумме капитала, отданной ему в торг. Тогда же был произведён расчёт, и оказалось, что за выданные им в разное время 6859 руб. 15 коп., «и несмотря на то, что в 826 году во время цветущей торговли» выданные им 3240 руб. на покупку рекрутской квитанции для племянников не были употреблены в торговые обороты («целой год оставались без пользы»), он показал прибыль наличными 13000 руб. 50 коп. [8, л. 16] Косарев пытался показать вотчинной администрации, что он с пользой для племянников вёл торговый промысел и добился увеличения их капитала, даже несмотря на то, что была произведена непроизводительная трата большой суммы денег — куплена рекрутская квитанция. Но в 1827 году («кому из жителей села Городца не известен сей достопамятной год всеобщего разорения от поставки хлебной торговли») Косарев понёс убытки в своём собственном капитале и капитале племянников. На их часть оказалось в убытке 3533 руб. 73 коп. [8, л. 16] Косарев, оправдывая убытки неудачной вообще для всех торговлей в этом году, говорит об убытках на часть капитала племянников. То есть, он соединил их и свой капиталы для ведения торгового промысла, увеличения торговых оборотов. Эта оговорка Косарева даёт нам понять, что опека, на которую он добровольно дал своё согласие, была для него способом, хотя бы на время до совершеннолетия племянников, увеличить масштабы собственной торговли за счёт их наследства.

Но всё же, несмотря на все убытки, Косарев писал, что в этот год капитал племянников составил 12 177 руб. 70 коп., и какую — то его часть он им выдал, но они, «не трогаясь нынешним моим положением, что я из-за их капитала лишился собственного, … явились на мне (так в документе — П.Л.) неблагодарными и требуют от меня уплаты всей суммы …, не желая даже и знать об убытках» [8, л. 16 об.]. Видимо, опекаемые племянники считали, что дядя присвоил себе часть их огромной прибыли, и требовали его вернуть им эту сумму. Косарев же всячески старался оправдать себя в глазах вотчинной администрации и далее писал, что со времени принятия им в опеку капитала прошло уже 12 1/2 лет, а он не получил ничего «за комиссию» (плату за выполнение обязанностей опекуна, которую, как он считал, ему должны были произвести племянники). Косарев писал, что эта сумма «по самой умеренной цене» должна составить 350 руб. в год, а всего — 4375 руб. И просил защитить его от несправедливых требований племянников и выплатить ему деньги за «комиссию» [8, л. 16 об.]. Таким образом, дядя не только стремился поживиться за счёт наследства племянников, но ещё и требовал себе дополнительную плату за то, что он продолжал приращение их капитала (а фактически, свободно распоряжался им и пустил в свой торговый оборот).

Племянники ответили вотчинной администрации объяснением 27 ноября 1829 года. Они писали, что дядя не подавал до настоящего времени отчётов о капитале, а «мы, будучи ещё молоды, не могли и даже не смели от него требовать и малейшего объяснения о состоянии нашего капитала» [8, л. 20 об.]. Наконец, в 1827 г., когда «старшие из нас, занимаясь уже сами небольшими оборотами и чувствуя, что в состоянии производить оные оборотнее, просили и убедили дать нам сведение об оном», опекун и насчитал им капитал в 13003 руб. 50 коп. [8, л. 20 об.] Старшие опекаемые стали в состоянии вести торг и хотели распоряжаться капиталами, над которыми сосредоточил свой контроль дядя и заявили, что хотя в 1827 г. и были понесены убытки, но их размер не был известен, и просили дядю дать сведения о них, не отказываясь принять на свой счёт. Однако он, не предоставляя таких сведений, просил Набоковых, чтобы они согласились определить ему жалование по 500 руб. в год, «а после соглашался взять и менее» [8, л. 20 об.–21]. Как видим, опекаемые заявили, что Косарев отказывался дать им, уже повзрослевшим, отчёт об их капиталах, и они заподозрили его в присвоении их себе или в крупной растрате. Мало этого, ещё и потребовал себе жалования, в котором ему опекаемые отказали [8, л. 21].

Племянники проанализировали поданный им в вотчинное правление отчёт и усмотрели, что дядя показал убыток на их часть 3533 руб. 73 коп. В этом отчёте были статьи убытка, которые они отказались признать, и подробно обосновали своё мнение в объяснении вотчинному правлению [8, л. 21–21 об.]. Всё же их состояние без капитала, присвоенного дядей, состоит только в небольшом «торжке», внесённых в вотчинное правление 2140 руб. наличными, и в полученной от Косарева ржи [8, л. 22]. Понятно, что племянники хотели вести самостоятельную торговлю и поэтому требовали предоставления им всего унаследованного капитала. Они сами писали, что, к сожалению, не могут полностью доказать вину дяди в присвоении и растрате их наследства, указывая, что он нерегулярно подавал в вотчинное правление отчёты, и они не могут поэтому проследить все распоряжения их капиталом за весь период опеки [8, л. 22 об.]. Видимо, желая окончательно освободиться от опеки со стороны дяди, племянники согласились удовлетворить его требования о выплате ему жалования «за труды». По их мнению, за ним состоял долг им (племянникам) — растраченный капитал — 4527 руб. 42 коп. И из суммы этого долга они соглашались уплатить ему по 100 руб. в год «за труды», а за все 12 1/2 лет — 1250 руб. А за вычетом этой суммы оставшиеся 3277 руб. 42 коп. взыскать с него [8, л. 22 об.–23]. Кроме того, они просили вотчинное правление выдать им 2140 руб., которые туда внёс дядя, чтобы употребить эти деньги в торг [8, л. 22 об.–23].

Дело окончилось «полюбовной сделкой» 27 ноября 1829 г. не в пользу Набоковых. Из состоящих по расчётам за дядей 4527 руб. 42 коп., ему «за труды» по торговле за счёт общего капитала в течение 12 1/2 лет, племянники соглашались уступить по 175 руб. за год, а всего 2187 руб. 50 коп. Оставшиеся 2339 руб. 92 коп. они согласились получить с Косарева «по временам» — и все претензии уничтожаются [8, л. 6–6 об.].

Как видим, срок опеки был достаточно большим — 13 лет (1816–1829 гг.), которых Косареву было достаточно для того, чтобы с выгодой для себя попользоваться капиталами племянников. На первом этапе опеки (от её установления в течение 12 1/2 лет) опекун мог бесконтрольно распоряжаться капиталами опекаемых. Но на втором этапе, когда племянники «пришли в возраст» и сами пожелали вести торговлю, они начали борьбу с дядей за право самостоятельного распоряжения своим наследством. Во время этой длившейся с переменным успехом борьбы, когда племянники пытались уличить дядю в хищении их капитала, каждая из сторон письменно с подробными бухгалтерскими расчётами доказывала вотчинному правлению свою правоту. Помимо всего прочего, эта перепалка, отразившаяся в документах, показывает то, как скрупулёзно крестьяне считали свои деньги, чтобы доказать свою правоту и получить прибыль. Однако Набоковым полными победителями выйти из этого конфликта не удалось, так как опекун постарался, чтобы его действия невозможно было проконтролировать: из документов не совсем ясно, как он это делал, но возможно предположение, что на протяжении всего срока опеки им представлялись в вотчинное правление фиктивные отчёты, не содержавшие истинной картины расходования денег. По факту эти отчёты не проверялись. Опека для дяди была способом приращения оборотного капитала, прибылью от которого он, обманув племянников и не отчитываясь (а если и отчитывался, то вводил в заблуждение) перед вотчинным правлением, очень хорошо поживился — утаил от них истинную прибыль и не вернул им всего требуемого капитала.

Подведём итог. Роль опеки сводилась к одной цели — поддержанию материального благосостояния и тяглоспособности наследников, чтобы не потерять без пользы для помещика зажиточных крепостных. Для В.Г. Орлова, подробно регламентировавшего опеку в «Уложении» и сделавшего её одной из норм вотчинного режима, это был способ сохранить собственный источник дохода от вотчины — обеспечить стабильное поступление оброка от крестьян. Но одновременно этой мерой он дал лазейку недобросовестным опекунам — родственникам сосредоточить своё влияние над капиталами наследников, присвоить их себе и использовать с выгодой для себя. В этом видится противоречивость опеки.

Несмотря на то, что правила установления опеки регламентировались «Уложением» 1796 года, они строго не ограничивали поводов к её установлению, её видов и форм. Поэтому от вотчинной администрации, как это и показано нами выше, зависело либо установление, либо снятие её, и крестьяне не были вольны что-либо изменить в решениях «начальства». Неудивительно, что они сопротивлялись описи имущества, пытались утаить хотя бы часть его, так как лишение их самостоятельного распоряжения «имением» сковывало хозяйственную инициативу, ограничивало свободу распоряжения капиталами и ведения промыслов. Данное обстоятельство должно предостеречь нас от переоценки опеки, от однобокого истолкования её только как меры помещичьего патернализма. В действительности была и её обратная сторона: помимо того, что опека несла благо крестьянам, оберегая их личные имущество и капитал от растраты и их самих от разорения, она ещё и лишала их самостоятельности в распоряжении ими по своей инициативе. Свобода личности в распоряжении своим имуществом была ограничена — и в этом нельзя не увидеть негативную сторону крепостного права, ограничивавшего личность крестьянина, лишавшего его возможности свободно распоряжаться своим личным «имением».

Источники и литература

1. Лебедев П.А. Крепостники и крепостные (по материалам Городецкого имения Орловых и Паниных конца XVIII — первой половины XIX в.). Нижний Новгород, 2013.
2. Центральный архив Нижегородской области (далее — ЦАНО). Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2075.
3. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2074.
4. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2949.
5. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3050.
6. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 983.
7. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 2069.
8. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 321.
9. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1083.
10. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3149.
11. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3150.
12. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1084.
13. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 3258.
14. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1344.
15. ЦАНО. Ф. 1399. Оп. 1. Д. 1738.