Пацаны выходят из бараков

Пацаны выходят из бараков. К 55-летию города Заволжья

Маленёв Павел. Пацаны выходят из бараков. Специальный выпуск издания «Крымский Афон» (Евпатория), № 4, 2005 год.

К 55-летию города Заволжья.
По благословению отца Вячеслава.

Тираж 200 шт.

Маленёв Павел Артемьевич

Об авторе

Маленёв Павел Артемьевич родился в 1941 году в г. Чкаловске Горьковской области.

С 1949 года семья проживала в Заволжье. Здесь окончил школу, в разное время работал на Заволжском моторном заводе станочником, наладчиком, фрезеровщиком, старшим инженером по обучению и воспитанию кадров инструментального производства.

Окончил факультет журналистики Казанского госуниверситета имени Ленина В.И., работал литсотрудником «Городецкой правды», редактором газеты «На стройке» треста № 6 «Горьковгэсстрой», ответственным секретарём газеты «Рабочая Балахна».

В 1976 году по семейным обстоятельствам переехал в Крым, где 10 лет работал главным редактором городского радио г. Евпатории, затем политобозревателем телевидения.

С 1991 годы Маленёв П.А. — один из лидеров Российского движения в Крыму, был председателем Евпаторийской региональной организации Республиканской партии Крыма (до её запрета), отстаивавшей воссоединение Крыма с Россией.

С 1994 по 2004 год Маленёв — главный редактор Крымской независимой оппозиционной газеты «Житуха» (в последний год издания — «Русский репортёр») с разовым тиражом 30 тыс. экземпляров. Привлекался к суду за политическую деятельность.

Член Союза журналистов России.

Маленёв Павел — автор литературного сборника «Стеклянная гармонь».


1

Люди, которые привыкли плевать в чистый колодец и безоглядно охаивать всё, что было в Советском Союзе, сейчас говорят только об ошибках, допущенных при строительстве Горьковской гидроэлектростанции — географических, топографических, гидрографических, технических, технологических и прочих. При этом критиканы едут во «вчера» на платформе эгоистического «сегодня» только ради того, чтобы туда ещё раз плюнуть, а е ради нормального человеческого «завтра».

А всё тогда было предельно просто и понятно: стране, которая после Великой Отечественной войны лежала ещё в руинах и утопала во тьме, электроэнергия нужна была сегодня, сейчас.

Ведь многие деревни и сёла, в том числе в Горьковской области, жили при керосиновых лампах, молотили хлеб вручную — цепами, поскольку немецко-фашистское нападение остановило электрификацию страны.

ГЭС нужна была как воздух, и строителям, видимо, пришлось довольствоваться проектом, основанным на изысканиях, сделанных без долгосрочных прогнозов.

В этом вступлении я не претендую на оригинальность. Я только хочу сказать, что в те годы и сейчас тысячи людей, в том числе и я, воспринимали и воспринимают «ГорьковГЭСстрой», Заволжье (а потом — ЗМЗ, ЗГТ и т.д.) как свою судьбу. И не надо их упрекать в ошибках! Они отдавали стране лучшие годы своей жизни. «Менялись дни и ветры моды, событьям не хватало мест…»

2

…Года через два после окончания Великой Отечественной войны в сотнях деревень близ Чкаловска, Пуреха, Городца, Правдинска, Балахны стали появляться уполномоченные. Тем, кто у них завербуется, они обещали на какой-то большой стройке хорошую работу, нормальную зарплату и профессию. А жильё — сразу для всей семьи.

Оседлых крестьян это манило и одновременно отпугивало. Как это так: сняться с места, бросить избу и куда-то ехать? Серп для жатвы — вот он, цеп для обмолота зерна тоже инструмент привычный. Да и куда деть козу и кур, корову, если она у кого есть?

А, с другой стороны, плюсы несомненные. Во-первых, за оголодавших в годы войны на крапиве, лебеде и дуранде людей голосовали желудки. Во-вторых, уполномоченные обещали, что из колхоза можно уйти, а за трудодни, за «палочки» вместо денег все устали работать. А, самое главное, на стройке паспорт выдадут — полноценным гражданином можно стать!

Но в первую очередь вербовали так называемых «отходников»: кто умел держать топор, кто знал кузнечное, шорное или иное какое дело, а уж, тем более, механиков или трактористов.

Только и разговоров было по деревням:

— Слыхали? Чучины-то завербовались на гесстрой!

— Да, говорят, там два раза в месяц деньги выдают!

— Так и Липокуровы уж вербуются!

«Война не тронула наш кров, чем, вроде бы, явила милость. Но из пятнадцати дворов в двенадцати сердца дымились!» И из моей деревни кое-кто потянулся на заработки.

Так постепенно формировался кадровый состав строителей Горьковской ГЭС. Его потом пополнят и тысячи «торфушек», как звали работниц, занятых на торфоразработках в пос. Чернораменка, когда-то приехавших туда из Мордовии и Чувашии добывать топливо для ГоГРЭСа. А тысячи заключённых уголовников станут самыми «чёрными» чернорабочими.

Но ничего обидного тогда в слове «чернорабочий» не было. Ведь большинство завербованных и приехавших на строительство ГЭСстроя, никакой профессии не имели, учились на ходу, а поначалу становились чернорабочими. И это было официальное название, указывающее на уровень квалификации рабочего.

Но я, кажется, забежал вперёд, и, видимо, и в дальнейшем мне придётся делать это не раз, что, впрочем, в жанре эссе делать не возбраняется.

«— Утонут на болотах! — Поможет в том Христос!»
В часовнях на болотах разбрызгивался воск…

3

До «ГорьковГЭСстроя» я видел кино только один раз — в селе Губцево Климотинского сельсовета под Чкаловском. Самой большой цивилизацией в нашем Либежеве были чёрная тарелка радиорепродуктора и керосиновая лампа. И вдоволь я с пацанами смотрел кино на Десятом посёлке. Это была 16-миллиметровая плёнка, её часто заедало в аппарате. На ней скакал и стрелял сам Чапаев! «Ура!», «Ура-а!» — кричали и свистели мы, когда киномеханик, приехавший откуда-то на телеге, перематывал плёнку и вставлял в свой аппарат очередную часть с Петькой и Анкой, завораживая меня своим колдовством (может быть, поэтому в будущем я стану ещё и киномехаником).

Когда наша семья к осени 1949 года приехала на «ГорьковГЭСстрой», мне было 8 лет, и я пошёл во второй класс. Уже была готова на Финском посёлке школа № 6. Мы были в числе первых, кто приехал на стройку.

На лесной поляне, частью вырубленной искусственно, было расставлено около десятка больших, армейского типа палаток. Посреди каждой палатки стояла печка-буржуйка. А вокруг неё по периметру простыми занавесками были отмерены для каждой семьи «секции». Днём мы подтаскивали сухие чурки и сучья, а женщины вечером на кострах готовили пищу для своих семей. Ночевали в телогрейках за занавесками в своих «секциях». Уже стукали ночные заморозки. Нас, детей, клали поближе к «буржуйке». Но всё равно утром встанешь — не можешь одеяло от полога палатки отодрать: примерзало!

Но рядом уже просеку прорубили и назвали: «Улица Полевая». Мой папа в бригаде плотников строил здесь первый барак.

Больше повезло тем, кто имел практику жизни близ Волги. Они выкапывали в крутом берегу реки землянки и, казалось, им всякая непогода нипочём.

— Ничего, — успокаивала меня и сестру мама, — первый барак папа уже заканчивает. Скоро из палаток туда переберёмся!

А пока что счетовод Борис Иофодович привёз откуда-то тахту и разместил её в нашей палатке, заняв тахтой часть соседних занавесочных «секций». Из-за этого в палатке постоянно вспыхивали ссоры, которые заводила его жена, если кто-нибудь задевал их тахту грязными сапогами.

Борис Ифодович день проводил на работе, а его жена находилась всё время «дома», и я её хорошо запомнил. Она была жирная, как осенняя утка на карьерных болотах. И потом, переехав в индивидуальный финский домик, даже в самые сильные морозы ходила без перчаток. При этом её могучие лёгкие испускали на морозе такие клубы пара, а её испорченные зубы — такой запах, что казалось: это в густой пыли на сельской дороге катит ассенизаторская бочка в конной упряжи.

Но вот на улице Полевой было построено несколько бараков с общей кухней, где у каждой хозяйки на дровяной плите была своя конфорка, своя бельевая верёвка. А дальше — как сказал Владимир Высоцкий:

Все жили вровень, скромно так,
Система коридорная,
На тридцать восемь комнаток —
Всего одна уборная.
Здесь на зуб зуб не попадал,
Не грела телогреечка,
Здесь я доподлинно узнал,
Почём она — копеечка
.

В бараке часто вспыхивали ссоры: из-за того, что тесно, и из-за того, что холодно, из-за того, что всегда хотелось есть, и из-за того, что кто-нибудь занимал чужую конфорку на кухне или бельевую верёвку.

Но всё равно для нашей семьи радостью стал и барак: до зимы мы всё-таки успели перебраться в более-менее сносное жильё.

Барак представлял собой длинное дощатое сооружение с коридором, выходящим на оба торца барака. Стенки были двойные, между которыми насыпа́лись опилки. Там всегда кишели клопы, и спать на кровати можно было только после того, как посыплешь кровать свежим дустом. На наружную стену крест-накрест прибивалась дранка (рейки) и наносилась штукатурка. В каждой комнате была печка-«буржуйка». Вот и всё.

Извините, если утомил техническими подробностями. Но это я для тех, кто сейчас на свои кровно заработанные ставит трёхэтажные дворцы, например, в Ялте. А также хотел показать здесь молодым людям, как жили их отцы и деды, и что они считали для себя счастьем.

Конечно, и тогда семьи начальствующего и технического состава жили не в бараках. Для них строили из сборных деревянных щитов так называемые «финские» домики.

А мы бегали по торфяным гарям из палаток, а потом из бараков, пока строился клуб, в кино на Десятый посёлок. Там изредка крутили кинофильмы: «Чапаев», «Свинарка и пастух», «Его зовут Сухз Батор» и другие. Ушёл 1949-й год…

4

Моих ровесников на «ГорьковГЭСстрое» оказалось много. Девочек сейчас почти не помню, а вот друзей, мальчишек, вспоминаю до сих пор.

По именам мы друг друга не звали. Побегали к окну и кричали:

— Белка, выходи гулять!

Белкой был Юрка.

— Сейчас доделаю уроки и выйду! Зови пока Мартышку!

Мартышкой мы звали Шурку. Шурка тоже кричал в ответ:

— Сейчас, Щурёнок, выйду.

Щурёнок — это, значит, я.

Помню и фамилии, но называть не буду, поскольку, например, когда один из троих, спустя много лет, стал небольшим начальником в цехе моторного завода, то друг детства меня «не узнавал».

У Мартышки среди барачных жильцов были самые «богатые» родители. У них всегда был хлеб и сахар. Когда мы звали его гулять, он выходил на улицу, нарочно медленно дожёвывая настоящее по тем временам лакомство: кусок чёрного хлеба, чуть присыпанного сахарным песком и политого водой, чтобы песок не сыпался. Мартышка выходил из барака и тут же кричал:

— Сорок один — ем один!

Тот, кто раньше произносил тогда это популярное среди моих сверстников заклинание, имел право не делиться едой с товарищами. Но нас не проведёшь: мы с Белкой спрятались за дверью, и, едва нос Мартышки показался из-за двери, мы дуэтом произнесли раньше, чем он открыл рот:

— Сорок восемь — половину просим!

Мартышка без жадности отломил нам половину оставшегося у него куска — такое было у пацанов железное правило.

5

Финский посёлок, названный так по обилию в нём «финских» домиков, разрастался вширь. К улице Полевой, состоящей из многих бараков (в настоящее время на этом месте — гаражи и какая-то база), перпендикулярно примыкала улица Клубная (теперь от неё осталось два домика). А почему Клубная, понятно: потому что другой конец улицы примыкал к недавно появившемуся в центре посёлка клубу.

Тогда клуб казался нам дворцом. А вообще это было низкое приземистое деревянное здание барачного типа со входом с торца. Строили клуб в основном по вечерам женские комсомольские бригады после того, как они до потери сил нарабатывались на валке леса — прорубались всё новые и новые просеки. И когда клуб построили — это был настоящий праздник для всего «ГорьковГЭСстроя» (сейчас на месте клуба стоит какое-то убогое строение, тоже барак, только из кирпича, с рубленными собачьими будками по углам).

…Но я немного снова отступил от наших ребячьих дел. И вот почему: в новом Клубе (он был один, и называли его в афишах с большой буквы), конечно, стали регулярно «крутить кино». И среди наших любимых фильмов вдруг стали появляться заграничные: «Индийская гробница», «Кето и Коте».

Но нас, мальчишек больше всего поразил американский «Тарзан», снятый в павильонах-«джунглях» Голливуда, во время демонстрации которого появлялись титры о том, что «этот фильм взят в качестве трофейного после разгрома фашистской Германии».

После «Тарзана» нас, пацанов, поразила «болезнь». Мы приставляли ладони рупором ко рту и как тот киношный герой издавали гортанный крик «иа-а-а», похожий на ослиный, только протяжнее. У нас не было пальм — нам хватало в лесу деревьев. Мы залезали на одну ёлку и, раскачавшись на ветке, прыгали на другое дерево, пытаясь догнать друг друга. А ещё громко декламировали неизвестно кем сочинённые строки о героях этой первой ленты о Тарзане:

— Тарзан — партизан, Чита — патриотка, Мальчик — тоже партизан, а Джен — идиотка!

Потом мы усовершенствовали эти тарзаньи забавы: брали длинные шесты и, разбежавшись как прыгун в высоту, запрыгивали на лапы елей.

Ещё среди наших забав были лапта и «в попа-гонялу», когда водящего с Финского посёлка загоняли по старой Чкаловской дороге чуть ли не до Урковской горы, а потом мчались обратно, чтобы успеть занять свои лунки раньше водящего.

Потом до ночи нас нельзя было оторвать от игры «в ножички на круге» или от «чижа». Хотя выражение «играть в чижа» бытовало только в интеллигентных семьях, а мы, дети рабочих из бараков, говорили: «играть в кулики». Потому что когда у кого-нибудь за проигрыш наступали «маялки», он бежал за отбитым из круга чижом и приносил обратно, набрав в лёгкие побольше воздуха, и кричал, растягивая слова и не прерывая дыхания: «Бабы веники вязали, и кричали кулики-и-и…»

А также среди наших игр было ещё, например, хождение на высоких ходулях, когда мы свободно садились с ходулей на крыши сараев.

Но мы были бы, наверное, не пацаны, а ангелы, если бы не играли на деньги — по всякому: «в орла и решку», «в чику», «в стенку». Правда, это были всего лишь копейки.

6

Но и эти копейки стоили многого. Периодически мой папа брал листок бумаги и химический карандаш, с которым он плотничал в котловане, расправлял свои шикарные будёновские усы и садился к тарелке репродуктора. Это значит, что по указанию Сталина И.В. было очередное снижение цен на продовольствие и промтовары. Как писал Высоцкий В.С., «было дело — и цены снижали». Знаменитый Левитан читал всё, вплоть до мелочей: «Цена на штапель снижена на 23 процента, на габардин — на 17 процентов, на кастрюли алюминиевые — на 12 процентов, на икру паюсную — на 15 процентов…» Да, на фоне аскетической жизни в магазинах и сельских лавках стояли большие деревянные бочки с чёрной и красной икрой. Стояли и тухли, потому что не было спроса, потому что икра рабочему классу «ГорьковГЭСстроя» была не но карману. Потому что нам не хватало и хлеба…

* * *

На Финском посёлке рядом с площадью, ближе к коллектору, был синий хлебный ларёк на шаткой основе, Очередь за хлебом часто занимали с вечера, писали номера на ладонях и периодически уходили домой. Если это было летом, то чаще всего взрослые посылали следить за очередью нас, детей. Порядок в очереди наблюдался только до прихода либо фуры-автомашины с хлебом, либо конной фуры (на какой стал работать мой папа, так как плотничать дальше ему не давали полученное на фронте плоскостопие и радикулит, приобретённый на работе в сыром котловане). Но как только подъезжала машина, стоящие сзади начинали давить на передних, чтобы кто-нибудь не «пролез без очереди». Ларёк от такого напора начинал шевелиться и сдвигаться с бетонной подушки. При таком напоре самые слабые буквально выдавливались из очереди. А в это время машина «пятилась», чтобы разгрузиться. И вот однажды, когда женщина, далеко отставив под углом ноги, пыталась «вдавиться» обратно на своё место в очереди, заднее колесо машины наехало на её ноги — раздался хруст и крик…

От ларька до барака мы бережно несли не только буханку, но и все маленькие довесочки (в то время хлеб резали и взвешивали с точностью до грамма на весах с гирями так, что иногда получалось по два-три крохотных довеска). И стоило большого терпения, чтобы донести их до дома и не съесть по дороге.

7

Наши отцы и матери, выкладываясь на работе, тоже питались кое-как. Одевались в валенки да фуфайки (телогрейки). Единственное крепдешиновое платье, ещё довоенное, моя мама надевала только по праздникам, например, на массовое гуляние в парке за школой в честь Дня выборов («день» писали с большой буквы) «за кандидатов Сталинского блока коммунистов и беспартийных». А я носил в школу пиджачок, который мама сшила на руках из своей старой юбки.

Иногда после получки наши матери шли на базар, чтобы купить немножко куриных потрошков для «барского» супа (картошку и капусту большинство наших соседей возило из своих окрестных деревень, а также выращивали возле бараков). Когда на базар шла моя мама, я всегда просился идти с ней. И я запомнил: «Полуголодный рынок месит грязь. Холодный ветер умывает снегом. Иду, за руку мамину держась, И всё смотрю туда, где пахнет снедью. Круги дуранды, спички, самогон, замки, часы, иконы, коромысла. Кто ворожит, кто тычет сапогом… Вот инвалид поёт, но я не смыслю…»

Вообще тема инвалидов войны тоже шла параллельно нашему барачному детству. Они встречались везде: на стройке, в поезде, который таскал из Заволжья в Сормово по проложенной ветке паровоз, на Сталинском вокзале в Горьком. После войны многие калеки — без рук или без ног — зарабатывали «жалостливыми» песнями. Женщины слушали, вздыхали, утирали влажные глаза и кидали им в кружку копейки. Но были и смешные песни. Одна из них, которую я услышал на Сталинском вокзале, врезалась в мою мальчишескую память. Пишу с сохранением всех стилистических особенностей:

Я познакомился весной
Вместе с мужем и женой.
Говорит, что «мужа нет,
Приходи ко мне, мой свет!»
Вот я к дому подхожу,
Во все стороны гляжу.
Мы сидели, пили чай —
Муж вернулся невзначай.
И с испугу, так сказать,
Я спрятался под кровать.
Под кроватью было пыльно,
Мне чихать хотелось сильно
Муж свою жену шугнул, —
Я испугался да чихнул!
Муж тогда ко мне пошёл,
Меня, бедного, нашёл.
Поволок меня «мой милый друг»
То на север, то на юг,
То на запад, на восток,
То об печку, об шесток!
Переломал он мои кости,
Перестал ходить я в гости.
Вот советую и вам
Не любить красивых дам!

Там, на Сталинском вокзале, когда мама возила меня в Горький крестить в церкви, я заработал денег на полную копилку следующим способом. Я был юркий мальчишка (потому и звали Щурёнком), и какой-нибудь денежный «уркаган» из вокзальной толпы клал на пол бумажный рубль. Я, лёжа на спине и делая очень крутой мостик, наподобие цирковых гимнастов, должен был дотянуться до рубля через голову, поддеть его языком и удержать губами. Если это удавалось — все аплодировали, а рубль оставляли мне. Если не доставал — получал «щелбан» по голове.

Та вокзальная толпа тогда просто кишела уголовными элементам. В Сормове на вокзале я видел следующую сцену. Двое поссорились возле буфета. Один выхватил финку, другой — пистолет (толпа завизжала и отхлынула прочь!). Но до крови дело не дошло; первый закатал рукав и показал второму какую-то наколку, после чего оба разошлись. Можно было догадаться, что первый оказался «паханом».

8

Нам, пацанам, всё время хотелось есть. Наверное, потому, что когда мы были младенцами, то сосали не соску с молоком, а нажёванный в тряпочке чёрный хлеб с торфом, и наш детский организм был иссушен, как бы теперь сказали, авитаминозом. «То военный был знак — не Божий, от разрухи и голода крут, этот год с рахитичной рожей надевал на мальчишек хомут…»

Как могли, мы в Заволжье питались у матушки-природы. Даже родителей подкармливали.

Вот, например, начиналась весна. Пацаны — в лес, «сочить». Сочить — это значит вот что: ножом удаляешь на стволе сосны продолговатый участок коры. Весной на стволе под корой появляется тонкая нежная белая сладкая плёнка. Острым ножом снимаешь этот нежный слой сверху вниз тонкими длинными лентами. Эти ленты вкусны и сочны (их мы и называли соком). Потом известным способом заготавливали берёзовый сок. Мама его выпаривала и получалось очень вкусное лакомство к хлебу (если он был). Потом под разлапистыми елями вырастала кислица — нежные растения, по виду напоминающие клёвер, а по вкусу — щавель. Потом появлялись ягоды черёмухи. А дальше — как и сейчас: разные ягоды и грибы. Но это ещё не всё. Там, где сейчас находится чаша Горьковского водохранилища, может быть, в полукилометре от ныне существующей дамбы, протекала река Воложка, длинный рукав Волги, отгороженный от основного русла островом (запёчатлённый известным ГЭСстроевским фотографом Горячевым). А рядом была пойма, где в неисчислимом количестве росли кусты лесного ореха, а также протекала речка Юг. Мы наедались этих орехов досыта и полные пазухи приносили домой. А в речке Юг «щупали» раков — их было много в речных норах среди коряг. Я отваривал их и относил на работу папе, когда он ещё плотничал в котловане.

9

Зимой, конечно, мы все учились. В школе № 6. В новой, из белого кирпича. Это было самое большое здание не только на Финском посёлке, но и на всём «Горьков-ГЭСстрое». И недавно, когда у меня накопилась очередная критическая масса ностальгии по родным местам, я приезжал в Заволжье на побывку и угодил к его 55-летию (в советское время я мог позволить себе такую поездку почти каждый год, в настоящее время — раз в 7–8 лет). Тогда я снова пришёл к Шестой школе, где учился во втором классе. Но я уже не без труда нашёл её, идя с Первого посёлка — так разрослись тут частные коттеджи, спрятавшиеся как санаторские дворцы посреди сосен.

…Так вот, зимой, пока строился Первый посёлок, все учились в этой школе. Иногда сбегали с уроков в Клуб смотреть кино. Опять — «Чапаев», а также «Человек с ружьём», «Бесприданницу», «Белеет парус одинокий».

10

Как всегда, скопив деньги на дорогу и вырвавшись из-за трезубцевого бандеровского забора, что поставили между Крымом и Россией, в 2005-м году я снова остановился в Заволжье у своего давнишнего друга Валентина, известного в городе художника. Мы с ним встречались с милыми людьми, работающими в музеях Заволжья и Четвёртого посёлка, а также с художниками. Меня хлебосольно угощали при встречах и друзья моей юности с улицы Мичурина, и бывшие соседи. Большинство из них стали авторитетными в городе людьми — кто в городской администрации и её структурах, кто в сфере культуры, кто на Моторном заводе. И если я не называю здесь их имён, то только из чувства такта: вдруг это кому-нибудь из них станет неприятно! Ну, к примеру, скажу, что когда-то один мой товарищ попал в номенклатурную колоду обкома КПСС маленьким клерком, но на прежних друзей стал смотреть сверху, видимо, от собственной значимости.

Ходил я в этот раз по Заволжью и заметил, что людей моего поколения, «детей войны», в городе осталось совсем немного. Для кого же мне писать свои воспоминания? Для своих сверстников? Но эти люди всё помнят не хуже меня. Для молодых? Да большинству из них любую книгу сейчас читать, как они изящно выражаются, — «западло». Им бы скандальную «Матрицу»!

Ладно, аргументы сотрудников музея убедили меня, что мои заметки нужны для истории Заволжья. В редакции газеты «Заволжские новости» тоже благосклонно отнеслись к моему замыслу — написать в жанре эссе о том, «как мы жили, что строили мы». Потому и пишу. И сейчас думаю: какая тема будет продолжением?

Смотрю из окна — вот-вот начнётся гроза. Стрижи с тонким писком подлетают к домам, стремительно отворачивают от окон и временами выстреливают по стёклам белыми струйками. Именно эта картинка со стрижами и подсказала, какое должно быть продолжение.

11

Ласточки-береговушки вили свои гнёзда в обрывистом берегу Волги — там, где сейчас моторный завод, и ниже по течению. Потом их покой нарушили приехавшие на «ГорьковГЭСстрой» практичные люди. Пока мы жили в палатках и бараках, эти люди по примеру рыбаков выкопали в обрывистом берегу множество землянок по образцу военных блиндажей, выложили их изнутри и с крыши брёвнами, какие плыли по Волге в неисчислимых количествах, потерянные на лесозаводе во время сплава. Покрыли их толем. Получилось у них хоть и дымное, но тёплое жильё, где они и жили семьями по нескольку лет, ожидая очереди на квартиру. А в свободное время не меряно ловили осетров, жерехов, язей, сомов и налимов, которых много было в волжской воде.

Огромные, километровой длины сплавлялись по течению, на стройку, на лесозавод для разделки связки плотов строевого леса. Возле лесозавода эти плоты стояли, уходя от берега до середины реки. Мы летом с пацанами ночью жгли на них костры и ловили на подпуск (снасть со множеством крючков) жирных лещей — до 5–8 килограммов за ночь.

Было в те времена на Волге только одно неудобство: день и ночь грохотали земснаряды и землечерпалки. Посёлок строился в торфяных местах, и нужно было намыть твёрдую песчаную подушку на огромных площадях.

12

А на высокой круче в древнем Городце первое время обитали все большие начальники строительства. Обрёл свои очертания и возведённый рядом с Городцом Четвёртый посёлок, который заселили рабочие, строившие на «нижнем бьефе» и на «верхнем бьефе», как тогда передавали по репродуктору, площадку для шлюзов. Но многие и отсюда ездили на работу на правый берег, «за Волгу». За Волгу ездило с левого берега руководить работами и начальство, «За Волгу» да «за Волгу» — так и прилипло у всех к языку. Получалось: «Заволжье» — для тех, кто на левом берегу. А для тех, кто был на правом?

«В этих местах и так матушка-природа всё перепутала. Крутой по всей Волге, а ближе к Жигулям и скалистый правый берег на месте нашего Заволжья перешёл в болотистую низменность, а преимущественно низкий левый берег вознёсся с Городцом наверх», — так нам в школе объясняла учительница географии. А уж когда у лесного левобережного региона, именуемого в географии Заволжьем, взяли название и перенесли на название посёлка, строящегося на правом берегу, туг и получилась неувязочка с географией, но и она стала в конце-концов родной и неотъемлемой составляющей нашего нынешнего города Заволжья.

Где-то в конце 50-х годов прошлого века, о которых я тоже поведу здесь речь, ходили слухи, что в силу разных причин, в том числе и тех, о которых я только что говорил, Заволжье будут переименовывать. Я слышал тогда версию, что будто бы имя Александра Невского хотели присвоить городу. Но, наверное, не «дотянул» городок своим юным возрастом до княжеского звания. Да и хорошо, что не тронули старое название. Я думаю, что у старожилов оно где-то рядом с сердцем, как у меня…

13

К названию «Заволжье» привыкали очень долго, постепенно. Первые годы и строительство ГЭС, и жилой посёлок обозначали одним словом: «ГорьковГЭСстрой». «Вы когда приехали на “ГорьковГЭСстрой?”» — спрашивали, например, наши соседи? «Дружно работает на “ГорьковГЭСстрое” бригада Каёлы»», — сказал однажды репродуктор голосом Левитана в новостях из Москвы.

— Тихо, тихо! — зацыкала на меня в это время сестра, и вся наша семья стала слушать, как работает комсомольско-молодёжная бригада. Да, имя водолаза Каёлы было известно на строительстве всем. Да разве только его? Таких знаменитых людей здесь были даже не десятки — сотни. Если начальника «ГорьковГЭСстроя» Дмитрия Юринова, главного инженера Константина Севенарда и парторга ЦК на стройке Калянова (он обеспечивал партийную идеологию) знали из семейных разговоров просто как руководителей даже мы, мальчишки, то других людей называли «героями дня», «героями стройки», «победителями соцсоревнования», «ударниками» только за какое-нибудь неожиданное трудовое достижение.

Когда наша семья в 1949 году приехала на «ГорьковГЭСстрой», то здесь уже прославились, например, две бригады, одна из которых строила высоковольтную электролинию «Пестово – Балахна», а другая прокладывала просеку для железнодорожной линии от деревни Палкино (нынешняя Товарная станция) до Правдинска. А Грунин и Орехов прославились тем, что во время беды спасали других, а сами погибли. Потому им и честь, потому им и память в названиях заволжских улиц.

А вообще-то я здесь пишу в основном о том, что видел и запомнил сам. Я бы мог обратиться к архивам, чтобы перечислить имена передовиков, но ведь я пишу не заметку на производственную тему, а просто воспоминания.

Строительство Горьковской ГЭС. Каманин А.М. 1956 год
Строительство Горьковской ГЭС.
Каманин А.М. 1956 год

Так вот, я помню, как в первый год строительства во время рабочего дня кишел котлован людьми. Это только позднее появились краны, скреперы, бульдозеры, экскаваторы и другая техника. А поначалу…

Если вы видели по телевидению хронику строительства «Беломорканала» заключёнными, то картина ничем не отличалась в первый год и на Горьковской ГЭС. (Кстати, от крайностей нам не суждено, видимо, избавиться. Почему-то Горьковскую ГЭС переименовали в Нижегородскую. Видимо, по примеру украинских властей, которые, пыжась от своей «нэзалэжности», в документах у людей переименовали все старые названия. Мне, например, тоже в паспорте напачкали, что я не Павел, а Павло, и что родился я в Нижегородской области. Прекрасное название области, да ведь я родился в Горьковской, а Нижегородской тогда не существовало!)

Но вернусь к повествованию. Когда я первый раз посмотрел сверху вниз в котлован, то он напоминал муравейник: тысячи людей с тачками, ломами, лопатами, пилами, кирками и топорами. «Лишь тачки у почина, уж после — ЗИС и МАЗ, но строилась плотина, и рос рабочий класс…»

Это была первая послевоенная ГЭС. Обнищавшая за годы войны страна… Обнищавшие и полуголодные, но сильные духом, если хотите, — сильные своей соборностью люди всё восстанавливали из руин и строили новое. А электроэнергия была нужна так же, как и воздух, как и хлеб.

14

Тогда никто себя не щадил. Людям достаточно было сказать: «Надо!», чтобы они выполняли по полторы–две нормы. Пусть даже так: «Идя навстречу очередному съезду КПСС…», но выполняли. Коллективизация труда тогда звучала как поэзия. Разнорабочих обучали, и они получали профессии.

Художественный фонд Краеведческого историко-художественного музея
Художественный фонд
Краеведческого историко-художественного музея

Я иногда носил папе в котлован «тормозок» с едой — ну, там ломтик хлеба, огурец, луковица, иногда — суп. Папа и его товарищи по работе часто работали как водолазы: стоя почти по пояс в холодной воде (так же он наводил переправы для танков во время войны в сапёрной роте). Кроме резиновых штанов им ничего из спецодежды не выдавали, но они работали не жалуясь. Так отец в конце концов получил неизлечимый радикулит и был вынужден уйти работать коневозчиком на конный парк, располагавшийся рядом с лесозаводом.

На «ГорышвГЭСстрое» время уплотняли, как говорил советский публицист Борис Горбатов, «до состояния сжатого воздуха». Многое делали девушки, в числе которых была и моя старшая сестра Рита.

Даже свадьбы играли, выкраивая время у работы. Почти не было тогда никаких выходных. У всех обязательно что-нибудь случалось. Плывун пошёл в котловане — объявляют аврал: вызывают экскаваторщиков, плотников, сварщиков, арматурщиков (и всегда, конечно, чернорабочих!). Баржа с грузом по Волге подошла — девушек на разгрузку! Цемент появился — бетонщиков давай!

15

Девушки, надо сказать, были переростки — под 30 лет, а многие и старше.

Большинство — незамужние, потому что миллионы их ровесников-парней погибли на войне. Много было вдов того же возраста с опавшим взглядом, чьи мужья тоже остались лежать на полях боёв. Они и приехали-то, скорее всего, от одиночества. «Свою нужду и тягостные мысли работой гнали изо всех углов. И превращались спины в коромысла у этих гордых и красивых вдов!» Каждая считала счастьем, если ей находилась хоть какая-то пара! Вот хоть как, например, на этой свадьбе из песни:

«Полечка»! «Полечка»! Слышна из подворотни.
«Полечка», «Полечка» — в послевоенный год.
Пляшет вся улица. Жених у Кати — ротный.
«Полечка»! «Полечка»! А кто там слёзы льёт?
Жарит заливисто гармонь в руках у Кати.
Дождичек серенький пылит под фонарём.
«Катька счастливая, всем женихов не хватит!»
«Полечка», «Полечка»! «Мы живы, не помрём!»
Ватники, туфельки… Смешные завитушки.
Сколота «Полечкой» с души усталой боль.
Только недвижимо сидит жених у кружки.
«Полечка», «Полечка» — каблучного пальбой!
…А в горнице хлопоты спугнули долю вдовью,
В горницу бережно безногого несут.
К койке привязана полынь у изголовья…
«Полечка», «Полечка»… Что — человечий суд?!

16

Выходной день на строительстве выпадал в какой-нибудь день выборов. Или на 1-е Мая, или на 7-е Ноября. Тогда объявляли массовое гуляние в парке. Парком была окультуренная часть леса за школой № 6 на Финском посёлке (если мне не изменяет память, то примерно там, где сейчас сады). Вековые ели и сосны были прорежены. Между ними построили сцену, сделали из досок и врыли в землю скамейки. По случаю массового гуляния здесь и буфеты работали. Кому дома не хватило самогонки, могли добавить здесь, в буфете.

Был я в августе 2005 года на празднике 55-летия Заволжья. Хороший праздник! Но я невольно сравнил его с «теми» праздниками, которые проходили на «ГЭСстрое», Есть разница! Сейчас люди избалованы, пресыщены событиями. Ходят степенно, почти без эмоций, если не считать те эмоции, которые возникают в палатке после рюмки водки. Кажется, что людей уже ничто не вдохновляет, кроме воздушных шаров с портретом Президента Путина В.В. А в те годы не праздновали — гуляли!

Гуляли как и работали: от души! Обязательно с гармонью, с песнями, с частушками, не стесняясь петь и веселиться (тоже соборность?) «Эх, раз, ещё раз! Варёные раки. Приходите в гости к нам — мы живём в бараке». Одна проходящая песенная компания заглушала при встрече другую: «Страна моя, Москва моя, ты самая любимая…», «Нам песня строить и жить помогает, она как друг и зовёт и ведёт…», «Вьётся, вьётся чубчик кучерявый, так и вьётся чубчик на ветру…», «На скамеечке влюблённые сидят и вдыхают там весенний аромат…»

Техникум (архитектор Станкевич)
Техникум.
Архитектор Станкевич

17

Пели иногда ещё и такое: «А мне милый изменил — я, где надо, стукнула! За решётку угодил — я ему аукнула!» Здесь душевную простоту прощали даже специальные органы! Тем не менее, некоторых людей изредка куда-то с «ГорьковГЭСстроя» увозили. Не рабочих, конечно.

Где ты, Сеня-Сенечка? Мать письмишка ждёт.
Не осталось семечка тебе на развод!
Помнишь, Сень, в избе-то лекцию?
В люди вышли, кто донёс.
Тут идейная инфекция всех изводит как понос!

Таким Сенечкой на «ГЭСстрое» оказался, например, архитектор Станкевич, по проекту которого построены самые примечательные здания: Дом культуры, техникум, клуб «Энергетик», стадион, здание нынешней горадминистрации. С уха на ухо, закрыв поплотнее дверь, рассказывали, что Станкевич — «шпион», «враг народа», потому что слушал заграничное радио.

У нас, да и у всех в бараках, были только «тарелки» репродукторов, и нам, мальчишкам, было непонятно, как можно было слушать Англию или Америку! «Два кнута свились: кривда с правдою, тройка русская вязла в пыли!»

18

А в парк на праздники приезжали знаменитые на всю страну люди. Помню лётчика Михаила Водопьянова (мы, мальчишки, обязательно пробивались в первый ряд, перед скамейками, и сидели на траве), Героя Советского Союза, генерал-майора авиации, участника спасения экипажа парохода «Челюскин». Приезжал друг Сергея Есенина, уже пожилой человек. Здесь же, на эстраде с ажурными деревянными стойками, похожими на книжные этажерки, мы слушали, затаив дыхание, лётчиц Марину Раскову и Валентину Гризодубову, прославленную снайпершу Великой Отечественной войны Людмилу Павлюченко и многих других, знаменитых в Советском Союзе героев.

В парке мы пробовали курить. В праздники на земле валялось много окурков — мы их называли «бычками». Все мы ходили летом босиком, так как обувь берегли для школы. И вот, чтобы не заметили взрослые, мы прикрывали «бычок» ступнёй, затем ловко хватали его пальцами той же ноги и, согнув ногу в колене назад, так же ловко и незаметно переправляли окурок в ладонь. Набрав пригоршню «Норда», «Звёздочки», а, если везло, то и «Казбека», «Герцеговины Флор», «Дуката», мы убегали курить поглубже в лес или на чердак барака, или в чью-нибудь баню в Пестове.

Если забежать вперёд, то другим, повальным видом отдыха, у заволжан станет после постройки в 1952-м году стадиона катание на коньках. По вечерам вся рабочая молодёжь была здесь. И мы, мальчишки, конечно, — тоже! Хотя мы больше предпочитали катание на замёрзших карьерах. По гудящему льду можно было доехать до Десятого посёлка! И лёд был такой прозрачный, что сквозь него мы наблюдали за тритонами и лягушками. А ещё там, где скапливалась подо льдом большая масса белого болотного газа, можно было проткнуть дырку и бросить спичку — раздавался замечательный взрыв!

19

И всё же я бы сказал, что кадровых рабочих на «ГорьковГЭСстрое» оберегали как могли. Например, в особенно опасных и глубоких оползнях, иногда увлекающих за собой людей, на самых тяжёлых «дубинушках» работали «зеки» — заключённые, не политические, сплошь уголовники. Их пригоняли сюда из «зоны», где они тоже жили в бараках, примерно там, где в настоящее время находятся магазины на проспекте Дзержинского (поэтому старожилы до сих пор и называют по привычке этот район «зоной»).

У «зеков» была своя рабочая «поэзия». Когда они тянули, например, верёвками бетонную трубу диаметром метра в два–три, то делали это под нецензурную, длящуюся часами и неповторяющуюся «дубинушку»-прибаутку. Вот, запомнил самую мягкую: «Раз-два, взяли! Ещё взяли! Ещё на ход! Курва-пароход! Раз-два, с маху! Любим сваху!» Ну, и в таких случаях приписывают: «и т.д. и т.п.»

Кстати сказать, тогда повсеместно процветала уголовная романтика. Отчасти потому, что отбывшие свои сроки «зеки» оставались на стройке и оказывали на окружающих, особенно на нас, мальчишек, своё влияние. У некоторых пацанов был свой такой опекун, бывший «зек», который не позволял старшим мальчишкам обижать опекаемого. У меня был Толик — парень лет 30 с выколотым на груди большим орлом. Пацаны, которые были постарше, чем наша группа, умели делать ножи-финки с наборными ручками из алюминия, бука и цветных вставок. Потом они всё делали так, как и написано у поэта: приходили к баракам, в которых содержались заключённые, и «На хлеб меняли ножики». А происходило это следующим образом. Старшие подсылали к вышке с охранником мальчишек помладше. И те канючили:

— Дядь, ну дядя! У меня тут братан сидит. Позовите его, а?!

— А ну, брысь!

Внимание охранника переключалось на мальчишек. А в это время за колючую проволоку старшие пацаны бросали нож. Обратно летел кусок хлеба. Надо сказать, что «зэки» не обманывали, и хлеб всегда отдавали.

Была ещё одна мода: мы доставали у матерей из швейных подушечек две иголки, обматывали их ниткой, обмакивали в тушь и выкалывали между большим и указательным пальцем синие якоря. Мы были ещё не того возраста, чтобы понимать что к чему.

20

Как вы догадываетесь, в моих воспоминаниях пока охвачено 3–4 года, начиная с 1949-го, поскольку описываемые события, во-первых, характерны для всех этих лет, во-вторых, некоторые детали, относящиеся, например, к 1952-му году, а не к 1950, ничего не меняют в сути, а, в-третьих, невозможно удержать в памяти мелкие детали применительно именно к такому-то году, а не к следующему или предыдущему. Такая память была только у знаменитого в стране гипнотизёра Вольфа Мессинга, который тоже приезжал в Заволжье и давал потрясающие сеансы в клубе «Энергетик».

И я уже говорил, что пацаны как могли помогали своим родителям. В том числе косили траву, заготовляли сено (многие держали в сараях рядом с бараками кур, коз и даже коров, пока не запретили). В общем, белоручками мы не росли. Я, когда приносил папе в котлован еду, например, мурцовку (то же, что и окрошка, только без мяса, а вместо кваса — вода на постном масле), то брал у отца топор и, отставив по-плотницки ногу, обтёсывал слегу так, что плотники меня хвалили.

А когда папа застудился и перешёл работать в конный парк, я быстро научился запрягать лошадь.

Я не был исключением, такая сноровка была характерна для всех мальчишек моего поколения.

21

Ну как это так: жить на стройке и не научиться приспосабливать окружающее к своим забавам? Нет, без этого было не обойтись.

— Ну-ка, покажи, покажи свою башку! — кричала однажды на Шурку мать. — Показывай-показывай! Что за кровь у тебя на голове? Да у тебя голова-то пробита! Где был? Что делал?

— Да мы это… Меня из трубы камнями!

— Из какой трубы? Какими камнями?

Пришлось Шурке сознаваться, что одним из наших любимых занятий летом было катание на струе земснаряда. По толстым трубам (такие ещё и сейчас остались кое-где возле садов в лугах у Волги, примерно напротив Малахова) подавалась на намывку грунта под большим напором пульпа — смесь песка и воды, в которую попадала и галька. Мы подходили по трубе к её концу, из которого с грохотом выплёскивалась пульпа, прыгали и садились верхом на этот мутный поток, вылетающий под большим давлением. Несколько мгновений мощная струя несла нас на себе горизонтально, а потом увлекала вниз. Так мы и зарабатывали себе на голове кровавые шишки, а, случалось, и пробоины, как у Шурки. Он ещё не сказал, что в тот раз нас поймал багермейстер с земснаряда и всем накостылял!

И ещё одну технику мы приспособили к своим нуждам. На бетонном заводе, стоявшем на берегу Воложки (там ещё и баня рядом была), работали транспортёры, подававшие песок в бетономешалку. Периодически какие-то подшипники в роликах, по которым катилась прорезиненная лента, изнашивались. И слесари их заменяли годными, а старые снимали для ремонта. Мы научились выбивать из этих роликов подшипники и делать самокаты. Настилали в длину много широких досок (такого добра на «ГорьковГЭСстрое» хватало!) и с шумом гоняли по ним на самокатах, как сейчас катаются по асфальту.

А то ещё катались на плотах по коллектору, который протекает вдоль улицы Мичурина. В ту пору он был совершенно чист, очень многоводен, так как по вёснам в него зате

22

В общем, как понял читатель, мы не были шпаной, не были хулиганами. Мы были обыкновенными пацанами с присущими их характеру чертами. Но и не пасхальными мальчиками. Мы были дети рабочих, живших в коммунальных бараках. К тому же «люльки нам война качала»! Вот и ещё одну забаву вспомнил. Мы клали в дождевую лужу кусок карбида кальция (он везде валялся), накрывали его пробитой консервной байкой и издалека кидали на банку зажжённую спичку. Банка от взрыва летела выше крыши. Одному мальчишке из соседней компании такими делами изуродовало лицо, и его знал весь посёлок.

И рогатками баловались! Но сразу скажу: зверей или птиц никогда не трогали. Стреляли по мишеням, самыми излюбленными из которых (увы, а кто ещё признается?!) были керамические изоляторы на воздушных электролиниях.

Но не дай, Бог, если у кого-нибудь из нас родители обнаруживали рогатку — отец мальчишки зажимал ему голову в своих коленях и вкладывал горячим ремнём всю педагогику от Макаренко и Спока в одно мягкое место! Это сейчас в забугорной вольготности мы дожили до того, что рогатки продают в обыкновенных магазинах игрушек. А мы свои рогатки прятали в «заначках».

23

И вот однажды, когда мы, набив карманы камнями, пришли на «наше место» в лесу и, развесив на сучках деревьев консервные байки, стали стрелять по ним из рогаток, в небе тревожно завыл реактивный самолёт (тут-то я помню, что это был 1950-й год). Тогда новые — реактивные — самолёты, взлетавшие на Истоминском аэродроме, стали появляться над посёлком всё чаще и чаще. Но этот самолёт не гудел, а выл. И снижался, снижался над Полевой улицей, уходя от бараков в лес, к торфяным карьерам!

Мы уже всё поняли, но ещё не осознали, что воочию видим подвиг лётчика, который уводит свой истребитель подальше от посёлка. И, услышав вдалеке глухой взрыв, мы побросали рогатки под дерево и помчались в сторону падения истребителя.

Когда мы с Юркой и Шуркой, пробежав по корням деревьев и по гривам карьеров километра два, оказались на месте падения самолёта, то остались несколько разочарованными: мы здесь были далеко не первые! Тут уже вовсю хозяйничали два каких-то «дядьки», как мы тогда говорили.

Упавший самолёт ушёл глубоко в торф под углом градусов в 50. На поверхности виднелся только хвост с небольшой частью фюзеляжа.

Дядькам мы не помешали. Они говорили, что реактивные самолёты ещё только проходят испытания, и что надо искать патроны. Они деловито откапывали торф от самолёта, добираясь до кабины. Потом один из копальщиков что-то нашёл: это оказалась рука и волосы с головы (скальп).

У меня защипало глаза, и я стал звать Шурку и Юрку домой. Но они не шли, и я увидел, как дядьки вытащили из торфа пулемётную ленту и быстро-быстро пошли по гриве в сторону Десятого посёлка.

Мы с пацанами ничего не стали копать, а как-то отчуждённо друг от друга пошли к своим баракам. Когда вышли на Полевую улицу, то увидели, как по улице Клубной проехал к лесу необычный грузовик и высадил солдат, которые бегом направились туда, откуда мы с пацанами только что вышли.

24

Вообще событий на «ГорьковГЭСстрое» хватало всяких. Пока посёлок не стал Заволжьем и не отгородился дамбами и водохранилищем, он был связан как пуповиной с местной округой; рукой было подать до Выползова, Бебрюхова, Либежева, Матренина, до Бесед и до десятков других деревень, впоследствии затопленных Горьковским водохранилищем. В Матренино, например, ходили на престольный праздник к Ильинской церкви, где под высокой кручей пили, пели, разбивали друг другу носы.

У многих строителей в близлежащих деревнях оставались родственники, которые подкармливали их. А немало строителей так пока и жили в своих деревнях и ходили на работу пешком за 5–7 километров.

В этих пойменных лугах, поросших дубками и орешником, бывало и неспокойно. Особенно в дни получек. Идёт человек со стройки, рядом — ни души. Вдруг из кустов — человек с ножом! Не раз бывало. Резать — не резали, но грабили. Одно время тут по деревням даже такой слух ходил, что какая-то 80-летняя старуха, божий одуванчик, будто бывшая «зековка» — с виду ничего такого не подумаешь — совершала грабежи с длинным кухонным ножом.

Слухи — слухами, а нас с мамой там тоже пытались ограбить. У мамы сумка наперевес на плече лежала с хлебом, где и деньги были. Вдоль Воложки шли. Какой-то здоровенный парень уже и ручищу на мамину сумку положил, а у меня сердце в пятки ушло. На наше счастье впереди пастух со стадом оказался и мама громко закричала:

— Помогите! Грабят!

До пастуха было далековато, вряд ли он услышал мамин крик, но грабитель всё же испугался и вильнул в орешник, подальше от тропы. А мы с мамой побежали вперёд, где паслись коровы.

И я всегда вспоминал этот случай, когда смотрел в то время кино «Свинарка и пастух» и сюжет доходил до сцены с коровами. А ещё мы смотрели «Девушка спешит на свидание». До 16 лет не разрешалось смотреть, но мы приставали к взрослым зрителям, чтобы нас провели на сеанс:

— Дядь, возьми меня за сына!

Тогда же шли кинокартины «Неуловимый Ян», «Поединок», «Ленин в Октябре».

25

Конечно, у пас свободного времени было больше, чем у взрослых, поэтому мы и видели больше, и успевали везде. Но если, например, проходили Всесоюзные мотогонки в честь памяти знаменитого лётчика Валерия Чкалова на «большой дороге» Горький – Чкаловск (так называли старую чкаловскую дорогу, которая шла левее нынешней дамбы мимо Первомайского посёлка и Ясной поляны к Урковской горе) на мотоциклах со снятыми колясками, то смотреть их выходил весь «ГорьковГЭСстрой». В такой глуши и вдруг — Всесоюзные соревнования! У нас дух захватывало, когда колясочники, помогая своим водителям проходить повороты, прыгали по раме мотоцикла со стороны на сторону!

Тогда по этой дороге ездили, кроме конных повозок, в основном редкие полуторки, иногда даже газогенераторные. Остановится, бывало, такой водитель и скажет:

— А ну-ка, пацаны, насобирайте-ка мне чурочек покороче!

И мы с охотой выполняли такие просьбы, благо, что чурок на стройке валялось множество.

Водитель бросал чурки в печку генератора, установленного сбоку подножки, сажал нас в кузов полуторки. Генератор «пыхал» — мотор заводился, и мы ехали.

26

Сейчас, спустя десятки лет, когда я приезжаю в Заволжье, то почти всегда захожу на кладбище. Это трудно объяснить — почему. Тут я как бы возвращаюсь в те самые бараки на «ГорьковГЭСстрое», из которых вышли я и мои ровесники, многие из которых — увы! — уже почили и лежат здесь. «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих…» Имена на памятниках возвращают меня туда. Тут лежат люди, либо известные мне по производственным рапортам тех лет, либо знакомые моих родителей, либо те, с кем вместе учился или у кого учился в школах — дневной и вечерней, либо знакомые моих знакомых, либо, наконец, те, кого я знал, когда уже работал в Заволжье или Городце, и даже бывшие мои товарищи, и даже первая моя любовь… Вот и получается, что знаешь чуть ли не всех, что тут у меня «своих» даже больше, чем осталось в Заволжье в настоящее время.

Иду вдоль могилок и вспоминаю: с этим и с этим ездили в сентябре-октябре на Тёплую речку в ГоГРЭс на поезде, который таскал паровоз. Там, где на пересечении железной дороги с десятком узкоколейных линий, по которым возили торф, поезд резко замедлял ход, мы выпрыгивали из вагона, купались в 40-градусной воде, а потом, съёжившись от холода, ждали встречного поезда.

А вот с этими ребятами мы забирались на глухой и высокий каменный забор, каким был обнесён дом начальника «ГорьковГЭС-строя» Дмитрия Юринова. С верха забора мы кидали шишки медведю, которого Юринов держал на цепи в своём дворе до тех пор, пока медведь не задрал какого-то пьяного, перелезшего через забор…

С этим товарищем ходили в радиокружок к Ушакову, а с этим — в изостудию к Либерову

Вот и этого не забуду. Он обирал весь второй класс, где учился с нами. Толстый, дебелый, сильный. Одному он говорил: «Давай двадцать копеек, а то учительнице скажу, что ты ругнулся». Другого стращал: «Если не купишь мне пять пончиков — скажу, что ты училку обозвал!»

А вот этот, когда работал на заводе, всё свободное время проводил в бане, потому что мог выпить ведро пива, а пиво привозили только в банный буфет.

С этим мы познакомились возле роддома, когда у него родилась дочь, а у меня сын…

В общем, на городском кладбище можно прочитать всю историю города. И ту, нашу, барачную! И уже самую новейшую. Вот этого человека, например, уважал весь город. Почему же оградой на его могиле перегородили людям путь, да ещё и припёрли этой оградой калиточку соседней оградки — так, что теперь туда и не войти! Родственники, наверное, не понимают, что оказали усопшему дурную услугу. А вот могила не менее, а, может быть, и более известного человека, бывшего начальника треста № 6 «ГорьковГЭСстрой» Ивана Емельянова. Он и после смерти никому не перегородил дорогу. Впрочем, простите, если я кого-нибудь обидел своим замечанием.

Но снова я забежал вперёд. Мы с вами остались там, где нас, мальчишек, прокатили на газогенераторной полуторке.

27

В общем, пока мы с вами путешествовали по событиям на «ГорьковГЭСстрое», время делало своё дело: был построен Первый посёлок. Из холодных бараков, где в комнатах стояли печки-«буржуйки», людей стали переселять в коммунальные квартиры двухэтажных шлакоблочных домов, построенных на проспекте Сталина, на улицах Веденеева, Павловского, Мичурина и других.

Конечно, некоторые особенно известные передовики производства и начальство разного ранга — прорабы, мастера и те, что выше — селились в отдельные квартиры, а самое большое начальство — в особняки, называемые «финскими домиками», на самой тихой улице Кирова (теперь это улица Пирогова).

А наша семья переехала в другой… барак, стоявший на конном парке. Только через несколько лет мы поселимся в коммуналке на улице Мичурина. Повезло с коммуналкой только в том, что соседи оказались душевными людьми.

Весь первый посёлок был построен за два года. В том числе клуб «Энергетик», техникум, здание администрации (где сначала была вечерняя школа № 2), стадион.

Я стал учиться в семилетней школе № 2 на улице Павловского, в здании которой в настоящее время располагается Технический университет.

Как только построили Первый посёлок, учащихся всех школ стали выводить на субботники на посадку деревьев, так что деревья, в которых ныне утопает Заволжье, — это наша работа, работа учащихся, комсомольцев, пионеров и даже октябрят (которые теперь тоже стали дедушками и бабушками). Одну ошибку, на мой взгляд, тогда сделали: на проспекте Сталина посадили мусорные, совсем не русские по духу, канадские клёны. Вот, например, сравнительно недавно насаженная Рябиновая аллея в Сквере Победы у вокзала — это чудно! Это по-русски!

28

Вы, наверное, заметили, как старательно я ухожу от названия «Заволжье», когда описываю начало 50-х годов. И в обиходе все говорили только так: «живу, работаю на «ГорьковГЭСстрое». А всё потому, что до 1951-го года ничего целого просто не существовало. Была стройка, были Финский посёлок и Комсомольский посёлок (ныне улица Пушкина близ авторемонтного завода), была «зона», населённая «зеками» (в их бараках и в 60-х годах жили люди, ожидающие, как и наша семья, получения квартир).

И вот теперь появился центр посёлка. Посёлка Заволжье. Теперь мы стали смотреть кино в шикарном кинотеатре с шикарной архитектурой в гипсовой лепнине, с шика-а-арнейшей люстрой-звездой, с шикарными зеркалами во всю стену и барельефами Ленина и Сталина в фойе.

Ну и что: мы и здесь снова смотрели «Чапаева» (тогда мало ещё новых кинолент снимали)! Потом «Гибель “Орла”», «Последний табор». Особо стоит заметить, что после кинофильма «Алитет уходит в горы», который мы тоже смотрели несколько раз, в СССР, особенно в среде рабочего класса, появилась поговорка, живущая до сих пор: «Работа не Алитет — в горы не уйдёт!»

29

Заволжье росло вширь, добираясь до близлежащих деревень, и облегало их. И постепенно границами посёлка становились деревни Палкино, Пестово, Салогузово, да и до Малахова уже оставалось «совсем ничего».

Я в это время учился в семилетней школе № 2, был пионерским звеньевым в своём классе, выпускал стенгазету класса. Как «образцово-показательного» ученика, «хорошиста», меня однажды наградили путёвкой в пионерский лагерь, куда съезжались дети со всего Заволжья (где-то под Городцом). Там впервые в жизни, например, я узнал, что такое какао с молоком (наши пацаны в бараках жили по прибаутке: «Утром чай, в обед чаёк, а вечером чаище»).

В пионерлагере я выучился на горниста, хотя уже и в школе умел трубить марш. Мог подавать сигналы: «Внимание: слушайте все!»; подъём: «Хватит спать, пора вставать, немного надо погулять!»; сбор в столовую: «Бери ложку, бери хлеб и скорее на обед!» Получалось у меня, видимо не так уж плохо, потому что когда отсутствовал лагерный горнист, заменять его доверяли мне. Именно за это меня оставили ещё на две лагерные смены. А вспомнил я об этом для того, чтобы сказать, какие были в то время поощрения. За исполнение обязанностей горниста меня наградили… валенками. Большая ценность в то время!

Когда прощались с лагерем, то пели сочинённую пионервожатой песню (может быть, кто-нибудь сейчас и себя вспомнит в этом лагере):

Прощай, наш лагерь пионерский,
Прощай, линейка и костёр!
Прощай, наш повар тётя Аня,
Володя, бойкий наш шофёр!

Так мы учились и далее: в третьем, четвёртом, пятом классах. Кроме того, сажали деревья, соревновались между классами и школами: кто больше сдаст металлолома и макулатуры, мыли школьные коридоры в качестве дежурных и подметали улицы посёлка на субботниках…

30

Когда я гостил в Заволжье на 55-летие города, в те же дни в Городце состоялся 4-й областной фестиваль народных промыслов и ремёсел «Мастеров народных братство». Заметное место на этом фестивале занимали и заволжане, в частности, художники, в том числе и мой друг Валентин.

Эти мои воспоминания не предполагают описания впечатлений, например, от искусства кузнеца или гончара, от отдельных раритетных самоваров, представленных в Городце и достойных места в Эрмитаже. Я говорю об этом именно здесь по двум причинам. Во-первых, потому что в числе участников областного фестиваля были некоторые из тех мальчишек, которые, как и я, вышли из бараков «ГорьковГЭСстроя». А, во-вторых, должен же я как-то объяснить, почему я оказался на высоком откосе у памятника Александру Невскому, и какими я увидел сверху Волгу, а за рекой — свой родной город.

* * *

Когда смотришь на знакомые вещи каждый день — не замечаешь никаких перемен. Может, оттого, что и сам меняешься вместе со всем окружающим. Когда же глянешь на что-нибудь один раз в 5–7 лет — изменения увидишь разительные. Вот и я с волжского откоса заметил, как Волгу поедает урбанизация: ещё больше обмелела река! Какой же её увидят наши потомки? Что скажут? Да ведь и в реке Узоле стаи пескарей из-под ног уже не прыскают!

Кто-нибудь из нынешних критиков тут может упрекнуть меня: дескать, этот ворчун сейчас скажет, что раньше и вода была чище, и рыбы было больше, и, как у Максима Горького, «голуби гадили меньше». Однако ведь и в ностальгии всегда есть рациональное зерно, а в конечном счёте ностальгия превращается в историю, а, значит, в объективную реальность.

Реальность же была такова, что с этого откоса в конце 40-х – начале 50-х годов прошлого века смотрели на полноводную Волгу и на безлюдную лесную равнинную даль специалисты по строительству гидроузлов, руководители «ГорьковГЭСстроя», которым предстояло следующее: пережить слёзы многих сотен баб и мужиков из тех десятков деревень правобережья, которые должны были уйти под воду Горьковского водохранилища; дать обессиленной войной и разрушенной стране электроэнергию для поправки этой самой народной жизни. А что стало потом, я уже кое о чём сказал, и мне осталось только продолжить.

31

Тот, кто хочет узнать чисто производственные и технические факты возведения Горьковской ГЭС, посёлка Заволжье, могут обратиться к известному историкам и краеведам сборнику статей, репортажей и корреспонденции «Огни зажглись». Тут вы прочитаете и о гидромеханизаторах, и об экскаваторщиках, и о монтажниках, и о других строителях. А я вдаюсь в те подробности, которые запомнились мне как мальчишке, в целом далёкому от производственных интересов, хотя и запомнившему некоторые детали и из этой сферы.

Шёл 1951-й год. На строительстве сооружений правого берега, куда входили собственно водосливная плотина и здание электростанции, был подготовлен котлован. Место под котлован образовалось тогда, когда справа и слева на Воложке сделали насыпи, а впереди от Волги выбранное место отгораживал длинный остров Череповец. Откачали воду — получился котлован, который стали углублять.

И вот на стройке объявили большой праздник: укладку первого бетона. Как потом рассказывал отец, в котловане наделали скамеек для людей.

Начальство и гости на это мероприятие съехались из Москвы, из области и со всей округи. Стали по микрофону говорить, какой это трудовой героизм — строить ГЭС.

Конечно, объявляли имена передовиков. Тогда называли бригады Чугунова, Москвичёва и другие, которые работали непосредственно в котловане.

И вот от бетонного завода стали подъезжать под разгрузку машины с бетоном. Так началось строительство плотины.

Но это был апрель, и я с ровесниками учился в школе. Тогда мы сбегали с уроков, зимой выпрыгивая со второго этажа школы в сугроб.

На переменах пацаны играли в чехарду (в осла). Каждый прыжок имел своё название: «подковать осла», «накормить осла», «пришпорить осла» и т.д. В прыжках мы достигли такого совершенства, что легко перепрыгивали друг друга в полный рост только с пригнутой головой.

Девчонки металлической баночкой из-под вазелина, наполненной песком, играли во дворе школы в скакалки или прыгали «в классики».

Из школьного радиоузла транслировались «Полонез Огинского» и «Школьный вальс» (кто теперь знает эти великолепные музыкальные произведения?).

32

Мой папа получал 650 рублей на троих (мама болела). Правда, ещё несовершеннолетней пошла работать штукатуром старшая сестра. И у нас дома появился сначала дешёвый — складной — патефон, потом — настоящий радиоприёмник в металлическом корпусе, который работал на длинных и средних волнах. Когда включили первый раз — певица сопрано пела про Васю: «Вчера смотрела я в кино Жерар Филиппа, мне всё казалось: это ты поёшь, мой Вася!»

А когда я учился в 5-м классе, родители с сестрой купили мне впервые в жизни новый костюм. Вельветовый, с застёжками на штанах ниже колен, и я впервые почувствовал себя в этом костюме дееспособным человеком: до этого я носил только то, что шила мне мать простой иголкой, хотя и довольно искусно. Я чувствовал себя в этом костюме важно и задиристо, особенно когда шёл с друзьями в клуб «Энергетик». Пред этим выпрашивал у родителей ещё 7 копеек на мороженое. Продавщица возле клуба взвешивала на весах в круглой алюминиевой чашечке маленькую порцию, выталкивала её внутренним стержнем на вафельный кружочек и сверху прикрывала вторым кружочком (кроме молочного и сливочного было ещё клубничное и клюквенное мороженое). Эту сладкую лепёшечку надо было лизать по окружности, чтобы не капало и дольше хватало. После мороженого — кино: «Максимка», «Парень из нашего города», «Бесприданница», «Повесть о настоящем человеке».

33

Смотрю на школьную общую фотографию тех лет и вспоминаю однокашников: Голубева, Капранову, Засыпкина, Костенюка, Редкину, Барышева, Ерёмина, Карасёва, Карбышева… Простите, ребята и девчата, не всех помню, потому что как в песне поётся: «Что-то с памятью моей стало…». Как-никак, а нам сейчас, тем, кто дожил до сего дня, кто уцелел в передрягах горбачёвской «перестройки», павловской голодухи начала 90-х, в бандитских перестрелках после пьяного раздела Советского Союза в Беловежской пуще, — всем нам, увы-увы, по 64–66 лет. И наши лица совсем не похожи на те, которые смотрят на нас со старой школьной фотографии. «Прошёл по жизни эшелон годов, когда вы все своих высот достигли. Тот — инженер, тот в стане вечных льдов. Тому за подвиг ордена вручили…».

А я ничем не отличился. Перебрав шесть рабочих профессий и достигнув в них неплохой квалификации, я в конце концов стал журналистом, и из 48 лет трудового стажа 40 лет строчу пером.

Как сейчас в глазах стоит следующая картина. Начинается урок. Дежурный приносит из кладовки чернильницы для класса. Обмакиваю ручку с пером, которое называется «лягушка», в чернильницу-непроливашку и… Писать нельзя: чернила пузырятся чем-то белым, перо не пишет. Это значит, что сейчас должна быть контрольная работа, и кто-то положил в чернильницы кусочки карбида кальция.

Промыть дежурным по классу чернильницы и залить в них свежие чернила? На это уйдёт весь урок. Значит, контрольная сорвана.

— Встать! — командует учительница. Пятый класс встаёт.

— Кто это сделал? — спрашивает она. Все, конечно, знают, кто это сделал, но молчат.

— Как вам не стыдно! Вот это для кого написано? — и учительница показывает на лозунг, висящий на стене: «Учиться, учиться и ещё раз учиться. В.И. Ленин».

Учительница приглашает директора. Фронтовик с обидной кличкой, которую ему приклеили ученики, он входит в класс, опираясь на палку. Нервы у него разболтаны на войне — просто дальше некуда, как разболтаны! Он знает всех зачинщиков в школе наперечёт, в том числе и в нашем классе, и говорит:

— Ты, ты и ты! Сейчас пойдёте чистить свинарник,

— Да, а чё, это не мы! — бубнили виновники, но шли и чистили свинарник, который находился возле нашей школы.

Пик Ленина в 2005 году
«Пик Ленина» в 2005 году

34

А на въезде на Первый посёлок со стороны Волги, слева и справа от дороги соорудили из кирпича и оштукатурили два высоких конусных пилона. Их почему-то назвали «Пик Ленина» (слева) и «Пик Сталина (справа). Наверное, эти неудачные по архитектуре и материалам пилоны были названы в честь существовавших тогда названий двух горных вершин. «Пик Ленина» уцелел, он ещё и сейчас неказисто возвышается во дворах домов. Правому пилону уцелеть было не суждено, и никто этой потери не заметил.

* * *

…5 апреля 1953 года в нашей школе все классы построили на линейку в коридоре на втором этаже. У меня на рукаве — нашивка звеньевого, значит, я слежу за порядком в своём звене. Со стороны учительской плотной группой стоят суровые преподаватели и старшая пионервожатая. У некоторых женщин глаза заплаканы. В зале удивительная тишина, какой он никогда не знал.

Вперёд выступает завуч и, обращаясь к построенным классам, говорит:

— Сегодня после тяжёлой и продолжительной болезни скончался наш любимый вождь и учитель Иосиф Виссарионович Сталин…

Проходит секунда, две… В зале мёртвая тишина. Но ведь я-то звеньевой, я-то знаю, что, когда кончается речь, надо обязательно аплодировать! И я захлопал, гордый и торжественный от того, что я знаю, как надо поступать в подобные моменты. Стоящие рядом одноклассники, глядя на меня, тоже постепенно начинают меня поддерживать, чтобы не оказаться в дураках. От нашего класса аплодисменты расходятся по залу волнами и доходят до последних рядов. И вот уже аплодирует вся школа, выстроенная на траурной линейке!.. Когда я рассказал эту историю сотрудниками Заволжского музея (на празднике 55-летия города), кто-то сбоку спросил:

— И что же с Вами было потом?

Пред тем, как ответить, я вспомнил, что сейчас многие пользуются демократией, чтобы свести счёты с советской системой, которая им не дала где-то что-то украсть, кому-то нагадить, в чём-то обделила и, как говорится, «поливают» всё при первом удобном случае. Да, много было и горького, о чём я тоже рассказываю в этих заметках. «И спотыкались ноги, и косо била плеть: на правильной дороге направо не смотреть!» Это были, вероятно, издержки плаката 1919 года; «Железной рукой загоним человечество к счастью!»

Но ведь неизмеримо больше было светлого. Лечили, учили, например, не только бесплатно, но, можно сказать, принудительно.

А тогда, после траурной линейки моих родителей вызвали в школу. Но мама болела, а папа сильно уставал на работе и тоже не пошёл. На том всё и закончилось. Хотя к этому случаю можно было бы «привинтить» любую выдумку…

35

Я тоже думал: почему эта история без последствий закончилась и для меня, и для моих родителей? Причин может быть несколько. Скорее всего, меня спас тот социально-политический хаос, который нарастал в стране. После амнистии и освобождения из тюрем уголовников страну захлёстывали случаи поножовщины и грабежей. После смерти Сталина в ЦК партии развернулась подковёрная борьба за власть. Арест и расстрел Берии. Политическая и идеологическая растерянность на местах. Мы с мальчишками бегали и без конца проговаривали где-то услышанную дразнилку:

Берия, Берия, потерял доверие,
а товарищ Ворошилов начесал ему затылок,
а товарищ Маленков надавал ему пинков
.

Ну, а, может быть, нашу семью тогда не тронули потому, что тогда в Заволжье у взрослых людей были другие, более важные задачи по строительству ГЭС. И им было просто некогда заниматься детскими глупостями, которые произошли в Заволжской семилетней школе № 2.

Фонтан на площади Ленина (архитектор Станкевич)
Фонтан на площади Ленина.
Архитектор Станкевич

36

Тем не менее, некоторые тенденции, происходящие в СССР после смерти Сталина (особенно позднее, после известного доклада Никиты Хрущёва о культе личности) не могли не коснуться и Заволжья.

В фойе клуба «Энергетик» сломали над входной дверью барельеф Сталина (никто ещё не знал, что придёт срок и барельефу Ленина!) Проспект Сталина переименовали в проспект Мира. «Пик Сталина» ломать специально не стали, но и беречь — тоже. Его сломали как-то незаметно во время строительства домов.

Вообще по поводу «культа личности», в пору которого проходило детство наших сверстников, исписаны тонны бумаги. И я не хочу вступать здесь в полемику или соглашаться с кем-либо. Я только на правах прожитых лет, большая часть которых осталась позади, могу сказать о некотором парадоксе описываемой мною советской поры: на дороге, которая к Храму никого не вела, несколько поколений людей, тем не менее, жили, работали и умирали с верой в какого-нибудь одного человека. В годы нашего детства это был Сталин, с верой в которого — хочешь не хочешь — люди сделали страну настолько сильной, что можно было стукнуть ботинком по трибуне ООН так, чтобы никто, как говорится, не пикнул!

Но этот гигант — СССР — в 1991 году рухнул. И тоже называют разные причины. Кроме одной. Я думаю, что эта моя огромная страна сложилась как костяшки домино потому, что у неё не было внутреннего стержня, какой был у Руси, например, когда она громила татар или Наполеона. Я имею в виду духовность общества, или, если хотите, — благочестие.

Простите меня, земляки, но и Заволжье не могло стать исключением из этого явления. Когда, к примеру, ломали небольшие часовни в Палкине или Пестове, то не думали, конечно, что подобные акты по всей стране сольются в ту антисилу, которая не только выхолостит души людей, но со временем приведёт к 1991 году.

Трудно, трудно идти и нынче к истокам предков. Тогда, когда ломали церкви и часовни, мешала р-революционность, нынче — долларовый аршин и телевизионный, извините, зловонный понос.

37

Будучи в Заволжье, ходил по тем местам, где мы бегали мальчишками, где я прожил полжизни, и посочувствовал тем, кто хотя бы не забывал, что его имя есть в Святцах, кто во все времена сохранял нательный крест. Посочувствовал потому, что актовый зал бывшего управления треста № 6 «ГорьковГЭСстрой», в котором когда-то мне доводилось играть в биллиард, хотя и переоборудован под православный храм и, как положено, освящён, тем не менее, создаёт некоторый психологический дискомфорт, поскольку помещение с четырьмя углами не соответствует полностью традиционным канонам. Может быть, потому здесь и мало ещё встречается молодёжи, что не притягивает квадратный зал таинством и благолепием, присущим каноническим соборам.

А место на улице Дзержинского, выделенное городом для настоящего отдельного храма, заросло бурьяном. Смурно от того на душе. Смурно и от того, что какой-нибудь олигарх может позволить себе поставить в стороне от людей личную часовню, чтобы замаливать свои умножающиеся грехи, а заволжские прихожане столько лет собирают на церковь свои копейки! Я спросил у одного знакомого:

— А что, в Заволжье разве нет такого человека с тугим кошельком, с которого прихожане могли бы отмолить часть его грехов, если бы он помог построить храм?

Мой знакомый ответил как-то грубо:

— Такой раньше удавится! Чем богаче — тем жаднее…

Мой собеседник был человек простой и говорил без обиняков.

А я подумал, что всё-таки сегодня кое-что меняется в выборе у человека. Хочешь — выбирай грехи с большими деньгами: «Они получат возмездие за беззаконие: ибо они полагают удовольствие во вседневной роскоши…» — 2-е Соборное послание Петра (2:13). А хочешь — ступай на путь, который ведёт к Храму и спасению души. И есть, может быть, надежда на то, что люди вспомнят, о чём говорил русский князь: «Человек силён родом-племенем, Верой и местом родным». Нынешний глава России, видимо, вспомнил об этом, потому что мы всё чаще замечаем его в храме и даже видели на святой Афонской горе.

38

Затопление верхнего бьефа 12 августа 1955 года
Затопление верхнего бьефа
12 августа 1955 года

Простите за отступление, но мне невозможно оторвать прошлое от настоящего!

А из более позднего детства мне запомнилось затопление котлована. …Перекрыли русло Волги бетонными глыбами, которые подвозили в железных кузовах МАЗы (мы их называли «бомбовозами», наивно полагая, что именно такие сильные машины и должны были перевозить бомбы). Потом разобрали перемычку.

Перекрытие русла Волги, 1955 год
Перекрытие русла Волги.
1955 год

Народу при этом событии тоже собралось великое множество. Многие кричали«ура» от чувства гордости: они сумели справиться с могучей рекой как с дождевым ручейком, они «выполнили задание партии» (только так тогда и говорили).

Наша пацанья компания пробралась, конечно, вперёд всех. И мы с торжеством глядели, как вода метр за метром поглощала дно котлована и подступала к нашим ногам. И люди всё отступали и отступали, не догадываясь, что Волга навсегда изменила своё естественное русло, а леса, луга, реки и многие десятки деревень навсегда ушли под воду.

Шёл август 1955 года, но ещё долго, несколько месяцев, на поверхности «моря» плавали острова, поднявшиеся со дна «моря» с растущими на них деревьями. Иногда на них метались зайцы и лисы, а однажды на таком плавучем острове была замечена даже корова.

39

Для многих тысяч строителей праздник, каким считалось затопление котлована, сменился мучительным вопросом: а что делать дальше, если основной объём работ по строительству Горьковской ГЭС уже завершён? Тем, кто отработал на стройке по 5–6 лет и подошёл к солидному возрасту, кто обзавёлся детьми, было уже не с руки сниматься с обжитого места. И они стали устраиваться, где могли: в подразделениях остающегося стройтреста, на лесозаводе, на ремонтно-механическом и бетонном заводах, возникших в годы строительства ГЭС, или поблизости — в Городце, Правдинске, Балахне и Сормове. К тому же остающихся успокаивала новость: дескать в Заволжье скоро начнёт строиться огромный завод: то ли велосипедный, то ли по выпуску запасных частей, который потребует множества рабочих рук.

Ну, а молодые поехали на строительство Братской ГЭС и Красноярской ГЭС. Так уехали со своими семьями и многие мои друзья детства, в том числе Шурка по прозвищу Мартышка.

40

Рыба, шедшая непривычным речным руслом, вдруг натыкалась на бетонную плотину и, скапливаясь как в мешке, буквально кишела на поверхности возле электростанции.

В тот год всё Заволжье питалось рыбой. Рыба на первое, рыба на второе, даже на третье. Третье — это самодельные консервы. Их наделали в неисчислимых количествах и не могли съесть. Дошло до того, что рыбой стали кормить поросят.

лов рыбы «парашютом»

В основной массе рыбой были окуни. Попадались ещё щуки и чехонь. Рыбу ловили особой снастью, называемой «парашютом»: квадратная ячеистая вязаная сетка, какие научились вязать все, и я в том числе, углы которой привязывались к концам двух перекрещённых стальных прутьев, которые верёвкой крепились в свою очередь к длинной жерди на подставке, наподобие колодезного журавля. Да и техника ловли рыбы в точности соответствовала черпанию воды в колодце. Когда рыбак медленно поднимал из воды жердью сетку — стальные прутья прогибались от тяжести рыбы.

Но в таких больших количествах уловы были только возле самой плотины, где рыба скапливалась, не находя выхода. А ниже по течению рыбы становилось меньше и меньше.

Так рыбачили до тех пор, пока не пришёл запрет на подобный лов. Его с опозданием объявили браконьерским, а орудия лова стали отнимать сотрудники рыбнадзора. Но к тому времени даже самый ленивый уже наелся рыбных консервов досыта.

А настоящие рыболовы не опечалились. В конце концов, настоящее наслаждение ценящий себя рыболов мог почувствовать только при ловле традиционными любительскими снастями — либо на Волге, либо на озёрах: Долгом, Круглом и на других, Там душа отдыхает!

И где-то у малиновой зари мой
город будто служит на посылках,
когда над Волгой медленно парит
широкая пушистая косынка
.

41

Летом 2005 года на прогулке с другом мы обратили внимание на то, как интенсивно работает при въезде на дамбу со стороны Заволжья пост ГАИ. И как по команде мы подумали об одном и том же, о чём упоминается с утра до вечера на всех теле- и радиоканалах: о терроризме. Спасёт ли пост ГАИ город от лихой руки? Например, от гружёного чем-нибудь КАМАЗа? (А со стороны Городца и такого контроля нет). И уж точно не спасёт, например, от мешков, которые можно бесконтрольно занести на верх дамбы со стороны Финского посёлка, даже если всю её расточительно обнести не только изгородью, но даже колючей проволокой. А ведь Заволжье стоит, как известно, на несколько метров ниже уровня моря! И хорошо бы, чтобы мои сомнения попали на глаза кому-нибудь из тех людей, которые отвечают за безопасность города.

Конечно, не хочется об этом думать. Да и когда строили ГЭС, город, моторный завод, никому и в голову не приходила мысль о каких-то террористах, потому что была социальная гарантия их отсутствия в Советском Союзе. Кто же знал, что заокеанская экспансия с помощью выпестованной в короткое время «пятой колонны» разрушит наши устои, и в наш лексикой вместе со зловонным западным потоком ворвётся это поганое слово «терроризм».

42

Я и мои сверстники вырастали и бросали школу не доучившись, остановившись на семилетке. Главная причина всё та же: не хотелось быть обузой в семье, где всегда были какие-то лишения. Да и самостоятельности уже хотелось тоже. А какая же это самостоятельность, если на пончик в школьном буфете надо было просить у родителей 4 копейки?

Так в 15 лет с одним знакомым я оказался в Правдинском ФЗО, только что переименованном в строительное училище. Здесь как-никак, а кормили, выдавали форму и большие ботинки из сыромятной кожи. Здесь мы дразнили друг друга так: «Рожа — во! (показывали ладонями узкую щель) Ботинки — во! (раздвигали руки во всю ширину) Значит он из ФЗО!» Здесь я стал слесарем-сантехником и снова вернулся в Заволжье, где 16-летним пацаном успел поработать на строительстве 8-й школы, таская с мужиками на носилках по этажам тяжеленнейшие чугунные радиаторы и монтируя их.

Через какое-то время многие мои одноклассники и товарищи, побывав и поработав там и сям, оказались у проходной строящегося Заволжского моторного завода. «Ещё в лесу молчит кукушка, а мы уже у проходной, где больно в зад долбит вертушка, и очень хочется домой!» Но это были «показушные» стихи. Завод мы любили. Здесь мы, пацаны, становились подростками…

43

Шла вторая половина 50-х. В это время страна жила новой заботой — целиной. Народу не хватало хлеба. Хлеб нужен был прямо сегодня, тоже прямо сейчас, без гигантских капитальных вложений, каких требует традиционное сельское хозяйство. Таким выходом и стало освоение целинных и залежных земель в Казахстане. На целину ехали отовсюду, в основном комсомольцы. Ехали целыми бригадами, «ГорьковГЭСстрой» тоже отправил лучшие кадры по разнарядке обкомов партии и комсомола. В это время в моде стали «целинные» песни, какие распевали даже при застольях:

Вьётся дорога длинная,
здравствуй, земля целинная,
здравствуй, простор широкий,
весну и молодость встречай свою!

А между прочим, если забежать вперёд, то после освоения целины хлеб в столовых лежал на тарелках в любом количестве, и его можно было есть бесплатно кому угодно и сколько угодно с горчицей и солью!

44

Мы уже приглядывались к взрослым. Ходили на балкон Дома культуры и смотрели в окно, как там танцуют парни и девушки «Полечку», «Краковяк», «Па-де-грас», «Полонез» и «Мазурку». Потом как-то постепенно уже начали ходить на танцы и сами. Шли по проспекту Мира и распевали неизвестно кем сочинённое: «Вот идут мои ноги по заволжской дороге, по проспекту до ДК кровь кипит как у быка!»

Перед танцами взад-вперёд прогуливались по проспекту, приглядываясь к девчонкам, а они — к нам.

Западная мода докатилась и до нашего Заволжья. Многие пацаны (так иногда мы ещё тогда себя называли) выглядели так: широкий в плечах пиджак, растянутый на плечиках и идущий книзу на конус; пёстрая рубашка, желательно с попугаями или с пальмами; яркий до безумия галстук — тоже с пальмами или с русалками. Брюки резко заужены (дразнили нас: с мылом штаны надеваешь!), их мы часто перешивали сами вручную. На ногах — полуботинки на «манной каше», то есть на мягкой высоченной подошве, желательно белого цвета (если не хватало денег на такие — сами приклеивали второй слой микропористой резины). Носки ярко-пёстрые или белые. На голове — особая причёска: кок из собственных волос, собранный на голове в виде стоящего гребня с помощью бриолина (вазелин, смывающийся водой).

У меня был пиджак зелёный, в яркую клетку, который знало «всё Заволжье». Именно как дань моде появились у нас тогда вторые имена: был Валькой — стал Робертом, звали Павлом — стал Эдиком (это уж я о себе). Всё было, как писал поэт:

Он был монтёром Ваней,
Но в духе парижан
Себе присвоил звание
Электротехник Жан.

А у девчонок, помню, самые смелые надевали юбки, которые приоткрывали икры ног. Как сейчас бы сказали, тогда это было «сексапильно».

Всё это официально преследовалось. В книготорге на проспекте Мира продавались, например, сатирические плакаты: дородная дама в платье с декольте, а ниже — стихи Маяковского:

Брошки блещут…
на тебе! —
С платья полуголого.
Эх,
К такому платью бы
Да ещё бы…
голову!

Ну, и танцы у нас уже появились другие. Мало-помалу начинали играть на танцах не только вальс, но и фокстрот. А где фокстрот, там и «Бесаме мучо», и «16 тонн».

А больше — ни-ни, в ДК ничего не разрешалось, иначе тут же появлялись бдительные комсомольцы с красными повязками на рукавах: «комсомольско-молодёжная дружина». Они вели нарушителей общественного порядка в свой штаб дружины.

45

Мы в ту пору любили джаз Цфасмана, Лундстрема и Дюжа Эллингтона. Распевали: «Москва, Калуга, Лос АнжелОс объединились в один колхоз!» Или это: «На столе стоит бутылка кока-кола, под столом сидит чувиха…» Фанатично собирали песни Луи Армстронга, Бина Кросби, слушали буги-вуги и — шик моды: рок-н-ролл в исполнении Элвиса Пресли.

Эти мелодии тогда запрещались, их можно было купить только в виде самонарезанных гибких пластинок на использованной рентгеновской плёнке. Потому и назывался такой шедевр народного граммофонного искусства как «рок-н-ролл на туберкулёзных скелетах». Продавались такие пластинки дорого на Молитовском рынке в Горьком, где можно было тогда купить всё без исключения, вплоть до пистолета. Подходишь к рынку, а на тебя из-под козырька уже смотрят бегающие глаза, и раздаётся вопрос:

— Продаёшь или покупаешь?

Если пришёл продавать что-нибудь стоящее — тут же у тебя эту вещь могут купить со скидкой, чтобы не стоял сам. А если за покупкой приехал — сейчас желанную вещь принесут тебе прямо сюда.

Однако я отвлёкся от темы. Ставили мы этот «рок-н-ролл на туберкулёзных скелетах» и на проигрыватель в Доме культуры на танцах, если уходил директор и не было дружинников. И даже рисковали танцевать буги-вуги (когда партнёра или партнёршу надо было кувыркать через себя). Но такими делами занимались только пацаны. Девчата были скромнее (за исключением двух-трёх, которых знал весь посёлок). Да и в милицию за буги-вуги пацанам было идти как-то сподручнее, чем девчонкам.

Девушек называли «чувихами», ребят — «чуваками».

В общем, именно нас тогда в Заволжье называли стилягами.

Ворчали и на нас из тёмного окна:
“Опять идут на джаз стиляги и шпана!”
Но языком-пером зачёркивали суть:
Не праздный рок-н-ролл определял наш путь!

46

Я думаю, что по сегодняшним меркам промышленной Нижегородской области моторный завод (или как он там теперь называется?) — предприятие почти обыкновенных масштабов. Но тогда, когда наше племя оказалось в стенах завода, цеха поражали нас своим гигантизмом. (А, впрочем, по сравнению, например, с крымскими предприятиями, где 300 работающих — «большое» производство, а 3 тысячи — уже предел, ЗМЗ и сейчас гигантское предприятие). Но постепенно каждый из нас — а во все цехи тогда набирали станочниками и учениками тысячи моих сверстников в расчёте на развитие производства — занял на заводе своё место, как нужный винт в определённом станке. Меня взяли станочником на обработку клапана двигателя «Волги» в первом моторном цехе.

При каждом удобном случае или в обеденный перерыв мы с друзьями сходились вместе и обходили друг у друга рабочие места (за что нам попадало от мастеров).

— Ну-у… Это что! — говорили мы пренебрежительно о профессии товарища. — Айда лучше в наш цех.

В обед шли в заводскую столовую, где по тем временам хорошо, лучше чем дома, недорого кормили.

В ночные смены самые смелые заходили в ангар, где стояли электрокары, и гоняли на них по пустым широким пролётам.

Тогда на заводе совершенствовался выпуск двигателей для 21-й «Волги». Вся сборка вначале велась почти вручную. Детали для сборки находились на полу возле конвейера без всякой охраны. В эксплуатации таких машин почти не было, и сложенные кучами на полу детали для сборки были просто никому не нужны.

Но вдруг при рабочих испытаниях на стенде стали «барахлить» некоторые двигатели. Выяснилось: попадались неисправные термостаты (латунная полая деталь размером с перепелиное яйцо, по форме напоминающая детскую юлу). А потом эти детали вообще стали пропадать.

Как только начальник участка сборки проводил оперативку — мастера тут же докладывали, сколько сот термостатов у кого не хватает.

Спустя какое-то время выяснили следующее. Рабочие каким-то образом выяснили, что внутри термостатов жидкость состоит из 10 граммов спирта и какого-то количества глицерина. И научились отделять одну жидкость от другой. Прокалывали термостаты, выливали из них содержимое, а потом «тару» выбрасывали в металлолом, чтобы их не уличили. Кажется, с тех самых пор все детали стали хранить и учитывать более строго. Но потом всё равно, как нам говорили, спирт в термостатах во избежание соблазна заменили какой-то другой, не-годной для пития жидкостью.

Честно сказать, работать на завод в то время мы ходили с удовольствием. То ли наш возраст располагал к этому, то ли интересные формы коллективного общения и отдыха. Например, для коллективов каждого цеха по выходным дням организовывались прогулки на катере, выезды в лес, в цирк, на экскурсии и так далее.

И как-то незаметно подошёл у меня и у всех моих друзей срок службы в армии. Мы были уже не пацанами. Мы стали юношами, а этот возраст не вписывается в заметки, которые я пишу. Далее у каждого из пацанов началась другая, уже взрослая жизнь, достойная иного описания.

47

А напоследок я ещё раз пройду по улицам Заволжья. Они мне напоминают о многих событиях, рассказать о которых выше не нашлось повода.

Вот, например, площадь перед Домом культуры. Здесь когда-то началась массовая драка между парнями из Заволжья и монтажниками Горьковской железной дороги, которые прокладывали электролинию для электрички, а жили в вагончиках на станции Палкино. После того, как они после танцев избили «наших», заволжане ответили тем же и поставили их вагончики вверх колёсами. Дрались жестоко: арматурными прутьями, бляхами на ремнях, железнодорожными костылями, привязанными к верёвкам. Кого-то убили… Тогда посадили двоих заволжан и троих монтажников.

Вот улица Кирова, мы её ласково называли Кировкой (ныне улица Пирогова). Это была самая любимая у молодёжи, самая тихая улица. Сюда в наше время уходили обниматься все влюблённые.

А вот на этом месте, сбоку от Дома культуры, был «зверинец» — летняя танцевальная площадка, огороженная металлической решёткой. Когда мы здесь танцевали, то ещё большее число людей стояло снаружи и смотрело на танцующих. Отсюда — название «зверинец». Потом на бетонном основании танцплощадки поставили кафе-«стекляшку».

Мне жаль также, что всё лесное, примыкающее к городу, хиреет, замусоривается и вытесняется дачниками.

И в то же время несчитанные десятки дач хиреют и догнивают. Молодых наших потомков нынешнее буржуазное общество целенаправленно пропитывает духом потребительства, и они уже не хотят работать на дачах уходящих из их жизни родственников.

И ещё один признак сегодняшней жизни: куда ни глянь, как и везде в СНГ, в каждой щели копошатся жирные империалистические клопы с кровососущим эффектом.

48

Но я не хочу прощаться с любимым моим городом на минорной ноте. Тем более что перед моим отъездом с очередной побывки в Заволжье со мной и моим другом произошёл довольно символичный, я думаю, случай. Может быть, даже симптоматичный.

Мы с Валентином в какой-то из последних дней июля пошли через луга искупаться на Волге, да и просто так посидеть на песке напротив Городца в ласковых листьях мать-мачехи.

В Волге тихо текла вода. Воздух звенел тишиной. Радиорубки сухогрузов, стоящих на якорях близ левого берега, громко переговаривались с пропускными шлюзами. Мало-помалу самоходные баржи снимались с якорей — «пробка» на шлюзах рассасывалась.

Переговаривались пацаны, которые купались на противоположном берегу. Выше них поднимался откос, который доходил до подножия церкви.

Отсюда, с правого берега, казалось, что всё это рядом: прыгни в воду, махни саженками и через 5 минут будешь там, под Слободой. Но обманчиво зрение. Из-за этого немало храбрецов тут в разные годы потонуло. Когда ходили по льду зимой через Волгу покупать в Городце патоку на кондитерской фабрике, километра полтора и больше до берега выходило.

Валентин искупался. Я не стал. Потом неожиданно и как-то особенно зажгло солнцем лопатки.

Облака быстро уплотнялись и наливались тяжестью. Исчезли чайки. И вот уж небо и река контрастно отделились друг от друга.

Первый громовой раскол потряс и небо, и воду, и землю и душу. Дальше глухо рокотало и ворчало. Ливень начался не постепенно, а сразу — будто небо-лейка разом наклонилась над землёй.

Мы сидели в десяти метрах от уреза воды под полиэтиленовой плёнкой и постепенно остывали под потоком холодеющего ливня, отгоняя от себя больших рыжих комаров.

Минут через сорок ливень перешёл в мелкий дождь. Тучи разделились пополам — в разрыве появилось солнце. И тут же возникла радуга, но не обычная, а, скорее всего, единственный раз возникшая в нашем мире в данном образе: как крутой арочный мост, перекинутый через Волгу. Не под углом, как обычно бывает, а напротив нас: один её конец был на левом берегу, под церковью, а другой конец радуги, разложенной на цвета, лёг прямо к нашим ногам. Я только потом сообразил, что если бы тогда сразу, без колебаний мы поверили в реальность как верили библейские апостолы, то могли бы ступить на этот цветной мост!

Город Заволжье в 2007 году

А в тот миг у меня появился в сознании такой образ: на радугу ступает седой старец в белых одеждах и держит за руку белого мальчика. Ведь это так просто: радуга-мост соединяет два берега. Старец — это, конечно, Городец, мальчик — Заволжье. Под сенью древней городецкой истории, за которой приезжают сюда со всего света, растёт молодой город и свежими своими силами питает патриархальное течение жизни. А в результате выигрывают оба.

Пусть же старец и мальчик идут и дальше по радуге бытия рука об руку!

…И где-то у малиновой зари
мой город будто служит на посылках
и часто в моих снах меня корит.
Я тру глаза: какая-то соринка…

Заволжье – Крым
2005 год