Красильников А.В. Золотая хохлома: рассказы о народном искусстве. — Горький, 1979.

О книге и её авторе

Искусство хохломы — одно из самых ярких явлений русского народного творчества. Оно возникло и развивалось в лесах Заволжья, в массовом местном промысле, изготовлявшем деревянную токарную посуду и ложки, впитывая в себя драгоценное наследие художественной культуры Древней Руси и вековой трудовой и творческий опыт множества талантливых мастеров народных ремёсел. От одного поколения художников к другому в промысле передаётся уникальная технология окраски дерева в золотой цвет без применения золота, известная ещё иконописцам Древней Руси и приспособленная местными самобытными изобретателями к декорировке деревянной посуды. Принципы этой замечательной технологии сохраняют своё значение и в наши дни, хотя технический прогресс и принёс в традиционный промысел современное оборудованне и новые материалы.

От мастеров прошлого к коллективу, работающему в наши дни, перешло и высокое искусство изготовления токарных деревянных изделий и подлинно уникальное искусство орнаментальной росписи, основанной на воспроизведении растительных мотивов. Произведения хохломы украшают выставки прикладного искусства, проводящиеся в нашей стране, и как посланцы мира и дружбы направляются во все страны мира. Одновременно они продолжают жить и в быту современных людей, принося в наше жилище радость и красоту.

Современный расцвет хохломы заставляет уделять особое внимание родине этого промысла — коренному традиционному его предприятию фабрике «Хохломский художник», объединяющей художников-прикладников, выросших в семьях потомственных мастеров. На эту фабрику приходят жители более чем из 30 деревень, представляя в своём творчестве мощный современный пласт русской народной художественной культуры. Искусство, создаваемое мастерами этого творческого коллектива, отличается особой сердечной теплотой, душевной щедростью и умением глубоко чувствовать красоту самых простых трав, цветов и плодов, произрастающих в лесах и на полях России. Оно и в современности связано с особым восприятием природы, которое характерно для сельских жителей.

«Хохлома» — старинное местное слово, связанное с языком проживавших на территории Заволжья финно-угорских народов. Имя Хохлома было дано протекающей здесь реке, на которой возникла деревня — тоже Хохлома, разросшаяся ещё к XVI веку в крупное торговое поселение. В течение нескольких столетий ремесленники, родившиеся в окрестных деревнях, свозили сюда для продажи изготовляемую ими расписную деревянную посуду и ложки, которые также стали называть хохломой. Изготовляли хохлому жители многих селений. В середине XIX века их было около пятидесяти, и в каждом из них мастерством владели взрослые и дети. Один от другого учились, перенимая рисунки. С занятием хохломским промыслом в Заволжье связано особое распространение среди его жителей фамилии Красильниковых, Масловых, Ополовниковых, Ложкоревых, Кудряшовых и подобных им, которые закрепились за семьями потомственных мастеров. К такой семье принадлежит автор книги Акиндин Васильевич Красильников — представитель славной династии потомственных хохломичей, которые, быть может, ведут своё происхождение от самих родоначальников искусства хохломской росписи. Династия эта прославлена высокими достижениями мастеров, работавших во второй половине XIX и первой трети ХХ столетия, — Красильникова Михаила Ивановича, получившего награды за свои работы, представленные на выставке в 1882 году в Петербурге и в 1896 году в Нижнем Новгороде, Красильникова Фёдора Фёдоровича (1873–1940), участника выставки 1896 года в Нижнем Новгороде, и Красильникова Степана Фёдоровича (1889–1937). С деятельностью Фёдора и Степана Красильниковых связано становление современного искусства хохломы, организация кооперативных артелей, строительство общественных цехов, выступления мастеров, работавших на родине хохломы, на выставках в Москве в 1936 году, в Парке культуры и отдыха, и в 1937 году на выставке «Народное творчество», развёрнутой в залах Государственной Третьяковской галереи.

Акиндин Васильевич Красильников рос и воспитывался в семье крупнейших мастеров хохломы, поэтому в его памяти сохранились уникальные по своей ценности воспоминания о многих событиях в истории промысла, связанные как с его далёким историческим прошлым, так и со становлением его в советское время, завершившимся современным расцветом.

А.В. Красильников лично знал всех крупнейших мастеров хохломы 20 – 30-х годов — братьев Подоговых, Ф.А. Бедина, А.М. Серова, Н.Т. Смирнова и других. На его глазах воспитывались и развивали своё творческое дарование мастера, достойно представляющие родину хохломы в современном декоративном искусстве, — заслуженный художник РСФСР, лауреат премии имени И.Е. Репина О.П. Лушина, заслуженный художник РСФСР А.С. Карпова, лауреаты премии имени И.Е. Репина О.Н. Веселова и А.Т. Бусова, мастера, награждённые Дипломом Академии художеств в 1975 году — Л.И. Маслова, М.Е. Щукина, Е.В. Мосина, С.П. Веселова и др.

Книга воспоминаний о хохломе, написанная А.В. Красильниковым, принадлежит к новому жанру, формирующемуся уже в нашу советскую эпоху, когда всеобщая грамотность населения создала условия для приобщения к литературному творчеству множества людей различных профессий. Своеобразным продолжением фольклорной традиции явились в наши годы воспоминания и рассказы рабочих об истории своих заводов. К этому же жанру принадлежат и рассказы мастеров традиционных народных художественных промыслов о своей родине, искусстве и о себе. Одним из произведений этого плана явилась книжка Ефима Вихрева «Палешане», изданная в 1934 году. Писатель Ефим Вихрев, приехав в Палех, настолько сроднился с духовно богатой и талантливой средой мастеров старинного иконописного промысла, что прожил с ними весь последующий период своей жизни. Он написал о Палехе несколько превосходных книг, но, пожалуй, наиболее интересную его книгу составили рассказы самих палешан, написанные с его помощью и иллюстрированные ими, в которых мы слышим их живой голос, пронизанный их восприятием искусства палехской миниатюры.

Подготовка к печати произведений такого типа исключительно сложна для издателей, но и не менее почётна. Со временем, может быть, появится и книга рассказов о своём искусстве и о себе мастеров Горьковской области.

Автор предлагаемой книги — Акиндин Васильевич Красильников — один из первых принёс в издательство свой сокровенный труд, над которым работал около 40 лет. Известно, что потомственным мастером городецкой росписи Коноваловым Аристархом Евстигнеевичем также пишется книга воспоминаний об истории росписей Городца. Особая ценность этих подлинных воспоминаний заключена в их способности передать ту обстановку, ту духовную среду, в которой развивалось искусство традиционного промысла. Издания подобного типа никогда не смогут стать похожими на историю искусства, написанную специалистами. Они останутся произведениями нового полуфольклорного полулитературного жанра, формирующегося на основе фольклорных традиций. В них чрезвычайно интересны подробности и детали этнографического плана.

Рассказы А.В. Красильникова написаны живо, колоритно и хорошо воссоздают атмосферу сложной и противоречивой жизни народного промысла в условиях прошлого. В них особенно ценна передача энергии народной жизни, яркость картин празднеств и увеселений, потребность в которых сохранялась у мастеров хохломы и в самые тяжёлые периоды истории промысла. Эти этнографические страницы могут служить ключом к пониманию искусства хохломы, которое также отражало потребность народа в праздничности и веселье. Ведь именно эта живая струя стремления к жизни более радостной и красивой и вдохновляла на творчество мастеров хохломы. И песня, и танец, и праздники, и обряды составляли общий единый комплекс с искусством росписи, и в целом с творчеством декоративным.

Всё это придаёт работе А.В. Красильникова величайшую ценность. Сам факт работы над книгой по истории традиционного промысла человека, вышедшего из среды потомственных мастеров, знаменателен для культуры нашей страны.

В.М. ВИШНЕВСКАЯ,
кандидат искусствоведения

Путешествие на родину Хохломы

Если вы попадёте в наши края, на реку Узолу, вам, наверное, захочется посмотреть на наши деревни, послушать плавный окающий говор жителей, поближе познакомиться с мастерами хохломской росписи, посмотреть на их работу непосредственно в мастерских.

Знакомство лучше всего начинать с самого центра золотой хохломы — деревни Новопокровское.

На шоссе Городец — Ковёрнино сойдите у деревни Воротилово. Вправо через поле, к лесочку, убегает дорога. Доверьтесь ей, и она приведёт вас сначала в небольшую вытянувшуюся одной улицей деревню Виноградово, в прошлом Малые Бездели. Здесь любой встречный покажет дом, где живёт праправнучка знаменитого мастера хохломской росписи Ивана Серова — Лушина Ольга Павловна, заслуженный художник РСФСР, лауреат премии имени И.Е. Репина, руководитель творческого коллектива сёминской фабрики «Хохломский художник».

Виноградово — это ещё Городецкий район. Но вот вы переходите по мостику через бойкую речку Ройминку и попадаете в Ковёрнинский район. А тут только взойти на взгорок — и деревня Новопокровское.

И если в этот момент навстречу вам подует ветерок, вы почувствуете незнакомый для вас запах. Не удивляйтесь этому. Стоит вам пройти в конец улицы, как на краю села, у самой речки, вы увидите длинное деревянное строение со множеством больших окон и десятком кирпичных дымовых труб на крыше. Это художественная мастерская.

Наружная дверь ведёт в длинный коридор, разделяющий здание на две части. Справа и слева — двери в рабочие комнаты, а прямо — большая двустворчатая дверь в главный зал.

Перед вашим взором откроется незабываемая и уникальная в своём роде картина: буквой «П» вдоль стен расставлено множество столов на невысоких ножках. За каждым столом, на низеньких скамеечках, согнув корпус немного вперёд, сидят художники, вернее, в основном художницы — девушки и молодые женщины.

Здесь много света. Стены и потолок окрашены в нежно-голубой цвет. Над столами лампы дневного света. С непривычки у вас зарябит в глазах от разноцветья — нанесённых на серебряный фон изделий красных, чёрных, зелёных трав.

Вы заметите: ни у одного из художников перед собой нет трафаретного рисунка, с которого он мог бы копировать тот или иной орнамент. Каждый художник имеет свой стиль росписи, свои любимые цвета, свои мотивы. В этом и заключается одна из особенностей хохломы.

Затем вы перейдёте в лачильный цех, где раскрашенные изделия покрываются олифой и специальным лаком в пять слоёв, чтобы образовалась устойчивая светлая плёнка. Покрытые лаком изделия поступают в руки мастера-печника для завершения последней операции- закалки, в процессе которой изделия приобретают золотистый цвет.

Итак, наше самое первое знакомство с искусством хохломы состоялось.

А теперь продолжим путешествие по деревням, которые образуют основной куст знаменитого хохломского художественного промысла. Не пугайтесь расстояния — оно не так велико, и в течение одного дня вы свободно, без особой усталости пройдёте весь путь.

Новопокровское, в прошлом деревня Большие Бездели, по количеству жителей селение небольшое, в нём всего 60 дворов. Но здесь вы сможете познакомиться с родовыми семьями мастеров художественной окраски, которые могут рассказать о нескольких поколениях творцов знаменитого орнамента.

В Новопокровском таких родовых семей народных умельцев много: Веселовы, Красильниковы, Тюкаловы, Носковы и другие.

Можно сказать, что почти всё население Новопокровского состоит из мастеров хохломской окраски. До 1928 года, то есть до объединения кустарей в артель и перевода их на работу в общественную мастерскую, в селе имелось 40 красилен, в которых работали все семьи.

В Новопокровском вам, конечно, напомнят о знаменитом человеке, посвятившем почти 50 лет хохломскому промыслу, — Бедине Фёдоре Андреевиче, о котором я в своё время расскажу подробно.

Здесь жил ещё один замечательный человек, самородок, мастер на все руки Смирнов Егор Куприянович (его местные люди называли вторым Кулибиным). Он самолично изготовил деревянный велосипед, на котором, удивляя народ, катался вдоль села. Потом он придумал устроить в Новопокровском ветряную мельницу для размола зерна.

На крыше двора пристроил ветрянку, а во дворе соорудил трансмиссионные приспособления с несколькими передачами, и мельница заработала. Но это ему не понравилось: не всегда ветер дул достаточно сильно, чтобы вращать крылья. Не долго думая, этот умелец перевёл работу жерновов на лошадиную силу. Изготовил большой наклонный круг, приколотил к нему невысокие ступеньки. От круга провёл к жерновам трансмиссию. Купил старую слепую лошадь, завёл её на площадку круга, приделал перед лошадью кормушку, задал в кормушку корм. Лошадь начала перебирать ногами, как бы идя по дороге. Круг закрутился…

Егор Куприянович первым в нашей местности построил и пустил в действие машину для расчёски шерсти, и по кузнечному делу он считался лучшим мастером в округе.

Вообще здесь, в Новопокровском, в прошлом было много людей, способных на выдумки, имевших хорошую смекалку и деловитость.

Но оставим на время Новопокровское и продолжим наше путешествие. Пройдя мимо художественной мастерской, мимо деревянной церкви, превращённой в клуб, выйдем на луговую тропку. Она поведёт мимо сельского кладбища, вдоль речки Ройминки, минует болотце. За болотцем горушка. В недалёком прошлом на ней высился боровой лес, сейчас осталась щетина невысоких елей и сосен. Глубокий овраг, как бы врезавшись в гору, рассёк её на две части и своим узким лезвием вышел в поле. По дну оврага протекает небольшой ручей, берущий своё начало от ключей в подножии горы. Поэтому местные жители называют этот ручей Ключиком. Вода в Ключике всегда чистая, прозрачная. Она не замерзает и зимой и не согревается даже в самые жаркие дни летом. За Ройминкой большой лес. Его и сейчас называют в здешних местах Графским, — весь этот лесной массив принадлежал когда-то графине Паниной. Самой графини никто никогда не видел. Лесом ведал управляющий. Но сам он жил в Городце, и его тоже никто не знал. Зато хорошо знали охранника. За грубость и жестокость жители называли его Карпуша Тухлый. Жил он одиноко в небольшом домике на опушке леса. Домик и двор были обнесены высоким забором, за которым находилась свора огромных собак — гроза деревенских ребятишек.

Наконец слева от вас начинается поле, а впереди показались уже серые шиферные крыши деревни Мокушино, в которой я имею жительство. Деревушка небольшая, но, право, очень уютная. Вся она в зелени. По сторонам улицы тянутся рябины, берёзы, тополя, клёны, ивы. Множество черёмухи. Возле домов, в палисадниках, сирень, калина, малина, кусты смородины, крыжовника и обязательно цветы. А кое у кого привились даже яблони. Вы непременно зайдите в дом, где живёт художник, хранитель старых традиций своеобразной травной росписи Веселов Степан Павлович. Он с удовольствием покажет свои расписанные изделия и рисунки.

Из Мокушина пройдём в деревню Хрящи. Здесь вы узнаёте о замечательных художниках Подоговых, ведущих свой род от Маркела, одного из первоначинателей хохломского промысла. Его сын Григорий Маркелович, внуки Николай, Анатолий и Никандр, правнук Фёдор Николаевич — все занимались росписью.

В Хрящах, кроме Подоговых, есть и другие семьи, посвятившие жизнь хохломскому промыслу, например, Железовы, из семьи которых вышла Ольга Николаевна Веселова, лауреат премии имени И. Е. Репина.

Из деревни Хрящи, пройдя небольшое поле и мост через Узолу, поднимемся в крутую гору и попадём в деревню Дурандино. Здесь тоже проживает старинный род хохломских мастеров Масловых. В настоящее время из этой семьи работает художница Маслова Лидия Ивановна, награждённая медалью «За трудовое отличие».

Из Дурандина по левому берегу Узолы попадаем в деревню Глибино, где живёт семья хохломичей Гущиных. Из Глибина вновь по берегу Узолы подойдём к Сёмину, где располагается фабрика «Хохломский художник».

В настоящее время это современное художественное производство. Здесь целый комплекс построек: механический цех с комплектом станочного оборудования для деревообработки, токарный, столярно-мебельный, красильный цеха, новое каменное здание прессовального цеха с мощными прессами в 150 и 400 тонн давления, тарный, лесопильный цеха, камеры для просушки пиломатериалов, котельные установки, складские помещения, клуб, столовая. Заканчивается строительство современного — из бетона и стекла — здания художественного цеха. В красильном отделении электропечи постепенно заменяют старинные русского типа печи, работающие на дровах. Здесь действует пульверизационная установка для покрытия лаком изделий.

Фабрика расположена как бы на полуострове. Её территорию с трёх сторон огибает река Узола. Место здесь красивое, кругом лес, что очень гармонирует с хохломскими художественными изделиями.

Ниже Сёмина по Узоле есть ещё несколько деревень, жители которых тоже связаны с хохломским промыслом — Шабаши, Скородумово, Рассадино, Воротнево, Кулигино, Художиха, Трутнево, Язвицы, Гордеево, Роймино и другие.

И, конечно же, стоит пройти от фабрики по новому железобетонному мосту на правый берег Узолы и посмотреть на громадное по нашим местам строительство целого посёлка — центральной усадьбы Сёминского колхоза. Уже возведено несколько двухэтажных четырёхквартирных, одноэтажных двухквартирных и отдельных одноквартирных каменных домов со всеми удобствами: водопроводом, центральным отоплением, канализацией, ваннами. Отстроены административное здание, Дом культуры, комбинат бытовых услуг, где размещены магазин, гостиница, столовая, каменное здание средней школы на 400 мест, дом для учителей на восемь квартир. Построен целый комплекс животноводческих зданий с полной механизацией…

Теперь вы вправе задать вопрос: а где же Хохлома? Что за название носит промысел?

Вопрос законный!

А поэтому от фабрики отправимся на восток, пройдём через деревню Шабаши (где, кстати, живут семьи художников Бусовых и из этого рода современная замечательная художница, лауреат премии имени И.Е. Репина Бусова Александра Тимофеевна, а также Карпова Александра Степановна, заслуженный художник РСФСР). Затем будет небольшое поле и перелесок, потом деревни Крутово и Уткино, а через километр и наша Хохлома.

Хохлома — село старинное. Ещё в царствование Бориса Годунова его сын Фёдор, составляя карту Великой Руси, нанёс на неё село Хохлому как торговый центр лесной глухомани.

По количеству дворов и проживающих в ней жителей Хохлома — село довольно большое (по нашим масштабам). Оно занимает второе место после районного центра Ковёрнино. Расположено село на возвышении, напоминающем высокий полуостров. С юго-востока его обнимает река Хохломка, с северо-запада тянется большой глубокий овраг, по дну которого протекает ручей. Постройки в селе расположены своеобразно. Здесь не было улиц. Все дома размещались двумя рядами, образуя букву «П». В середине большая площадь. В каменных лавках торговали галантереей, бакалеей, вином и водкой. Рядом с лавками стояла деревянная с высокой конусообразной крышей часовня. В торговые дни сюда заходили приехавшие на базар люди, чтобы помолиться и принести пожертвование на храм божий.

В селе было волостное правление, трактир, две чайные и постоялый двор. В восточной части села, на высоком крутогорье, и сейчас сохранилась большая каменная церковь, на колокольне которой был когда-то звучный колокол. Звон его был слышен на десятки километров.

На базарной площади торг проходил каждую неделю по средам. Торговля начиналась без всякого расписания и распорядка — с раннего утра, как только начинало светать. На базар приезжали с вечера или ночью и торговали до позднего вечера.

В Хохлому съезжались не только местные жители, но и крестьяне Балахнинского и Семёновского уездов, привозили для продажи свои изделия. Нередко наезжали сюда люди, живущие за Семёновским уездом, — варнавинцы, тонкинцы, ветлужане. Они прибывали с зерном, мукой, кожами, льном, льняным маслом и другой продукцией.

Ещё с раннего утра, при подъезде к селу, слышался шум. Ржание лошадей, мычание коров, блеяние овец, выкрики и говор людей, щёлканье бичей — всё это смешивалось в общий гул, в котором невозможно было понять, где что происходит. В такие дни вся торговая площадь походила на разорённый муравейник. Люди двигались взад и вперёд и во все стороны площади, толкая друг друга, бранясь, разыскивая нужный товар, прицениваясь, торгуясь, споря.

На взгорье, у пожарного сарая с деревянной каланчой, был конный ряд. Здесь, пожалуй, больше всего было шума, выкриков, щёлканья арапников и конского ржания. Как правило, в прежние времена торговлей лошадьми занимались цыгане.

За конным рядом шла торговля скотом. Здесь продавали коров, быков, тёлок. Рядом продажа овец-ягнят, которые лежат со связанными ногами на повозках. По левому крылу площади тянулся длинный ряд, где продавался лён, связанный в большие пучки — «куклы». Здесь более тихо. Скупщик чинно проходит вдоль ряда стоящих подвод, рассматривает на ощупь мягкость льна, пробует его на прочность, проверяет чистоту обработки и предлагает цену. После договорённости о продаже скупщик мелом ставит номер и цену на спине мужика и приказывает свезти лён в склад, который находится недалеко от торговой площади. По номерам на спинах у склада устанавливалась очередь, дожидавшаяся, когда придёт время для взвешивания льна и получения расчёта.

В щепном ряду выставлялись плетюхи, короба, корзины, лопаты, корыта, рубеля, топорища, решета, водоносные коромысла, лапти, плетённые из лыка, и т.д. Рядом с ними продавались бондарные изделия: кадки, бочки, деревянные вёдра, ушата, лохани.

Следующий ряд был с гончарными изделиями, где были разложены на земле горшки, плошки, крышки, корчаги для кваса, глиняные рукомойники, формы для выпечки хлеба, детские свистульки.

Неподалёку обозный ряд: дровни, сани, телеги, тарантасы, колёса, клещи для хомутов, ступицы и обода для колёс и т.д.

Немного в стороне — ряд с полуфабрикатами для хохломской окраски: семёновские ложки, ополовники, ковши, деревянные подносы, токарные изделия из дерева- блюда, чашки, поставки, солонки, бочата. Всё это было ещё не окрашено и потому называлось «бельё». Тут же находился ряд с окрашенной продукцией, продававшейся в розницу населению и оптом — скупщику.

Был и булочный ряд, заваленный хохломскими заварными баранками, калачами, пирогами, городецкими пряниками, булочками.

Местные жители на хохломском базаре могли купить почти всё необходимое.

Так выглядела в прошлом торговая Хохлома с её шумными весёлыми базарами. Приобретая на этих базарах товары, в том числе и изделия из дерева, окрашенные особым, только здесь принятым способом, скупщики отправляли их во все концы России.

В самом селе Хохломе ни красильного, ни токарного ремесла никогда не было.

В настоящее время село Хохлома — это культурный центр нашей лесной округи. Здесь клуб, библиотека, начальная школа, средняя школа с интернатом, детский сад, больница, столовая, три магазина. Теперь здесь застроены две улицы современными каменными жилыми домами, появилось много других построек. Но центр села ещё во многом напоминает старую базарную Хохлому…

Жизнь, работа, обычаи и нравы хохломичей

Предания рассказывают, что в далёком прошлом в наших местах стоял дремучий лес, куда не пробиться было ни пешему, ни конному. Потом здесь начали появляться люди. Облюбовывали они себе местечки в самой глухомани, по лесным речушкам, которых здесь и в настоящее время множество (правда, сейчас они сильно обмелели, их затянуло илом и засыпало землёй с оседающих берегов). Строили люди себе избы из добротной древесины, огораживались высокими бревенчатыми заборами, чтобы звери не могли их достать, и начинали раскорчёвывать леса под посевы.

Шли годы, десятилетия. Прибавлялся народ. Образовывались новые селения. Появлялись новые семьи. Строились новые дома. Расширялись поля для посевов за счёт лесных массивов. Откуда и когда прибыли в наши края эти люди?

Историки предполагают, что часть из них перебралась в нашу глухомань из центральных районов, спасаясь от непосильных поборов и жестокостей в царствование Ивана III и Ивана Грозного. Позднее, уже в XVII веке, сюда переселялись раскольники, не желавшие расстаться с порядками и обычаями старой веры и перейти в никонианство.

В наших местах так повелось: в одном селе или деревне жили и никониане, и староверы. В южной части села Новопокровского — никониане, в западной — староверы. В селениях Тонково, Воротилово, Виноградово почти все жители тяготели к расколу. А в деревне Хрящи почти всё население ходило в церковь.

В самых глухих лесных местах староверы рубили свои кельи. А церковь строила монастыри — Осиновский, Белбажский, Высоковский.

Это разделение жителей по вере хорошо описано у Мельникова-Печерского в романе «В лесах», действие которого происходит именно в наших краях.

Люди церковной веры жили открыто, гостеприимно. Любого человека, даже незнакомого, здесь встретят как родного, пригласят в дом, накормят, напоят, приютят на ночлег. Если с человеком что случится в пути, обязательно окажут помощь. Молиться они ходили в храм божий. Там же крестили новорождённых, венчали молодожёнов, хоронили умерших. Каждое такое событие отмечали торжественно. Если в селении справляется свадьба, то весь взрослый народ два-три дня пьёт и гуляет. Народится ребёнок — хозяин празднует крестины, приглашая на это торжество не только близких родных, но и соседей. При похоронах устраивали поминки с богатым обедом, на который приглашали всё население деревни. За упокой усопшего мужикам подавали, кроме пищи, и водку.

Староверы жили замкнуто, необщительно, без всяких развлечений. Пришедшего в их дом человека дальше порога не пустят и тем более не позволят присесть на «красную лавку», находящуюся в передней части избы, в углу, где стоят и висят иконы. Если зашёл в их дом голодный человек, не посадят за стол пообедать, не дадут напиться воды из своей посудины. Выезжая из дома в город, обязательно берут с собой свою посуду. В столовой пищу обязательно перельют в свою чашку и хлебают своей ложкой. Хлеб едят тоже только свой, домашний.

Вместо церкви у них были молельные дома. Вместо священника избирался старец, который и являлся главой паствы. Для моленья собирались в специальной одежде. У женщин должен быть чёрный длинный, до пола, сарафан. На голову они повязывали большой чёрный плат, распущенный по спине до самой поясницы. Староверы не венчали молодых, не крестили новорождённых. Умершего отпевали в том доме, где он умер. Хоронили на своём особом кладбище. По их законам девушка не имела права выходить замуж за парня не их веры. За ослушание она подвергалась проклятиям, и ей не разрешалось посещать дом родителей.

Но по тем же старообрядческим законам свёкор мог сожительствовать со снохой или жить с другой женщиной, имея жену.

Места наши красивые. Протекает у нас река Узола. Её название соответствует её характеру. Она пересекает с севера на юг весь современный Ковёрнинский район и впадает в Волгу напротив Балахны. На своём пути река, петляя из стороны в сторону, образует «узлы». То её русло отходит от прямой линии в сторону, на восток, то резко поворачивает в другую сторону, делая полукруг на юго-запад, и почти вплотную подходит к тому месту, откуда началась петля, как бы завязывая «узел». И так на всём пути до самой Волги…

А леса! Это целое богатство! Оно и привлекало первых насельников. Тут тебе и звери, и птица. Не ленись! Охота под боком — добывай лося, птицу, продавай пушнину, собирай ягоды, грибы.

А ягод у нас и теперь растёт множество: и земляники, и черники, и брусники, клюквы, малины, гонобобеля и всяких других — черёмухи, рябины, калины да и вишни в палисадниках!

И грибы! Для засушки — белый, подосиновик, подберёзовик, маслёнок, шубника, сукорос. Для засолки — белый, чёрный и жёлтый грузди, груздь-скрипун, свинорой, рыжик, волнушка, сыроежка, шитики и другие.

Воздух в наших местах такой, что дыши полной грудью — не надышишься, особенно в то время, когда цветёт черёмуха, рябина, тополь, калина, сирень.

А уж запоют на разные голоса птицы, — не хочется в избе оставаться, особенно в раннее утро, перед восходом солнца, когда заливаются соловьи. Тут же, рядом, возле своей скворешни щёлкает и поёт гортанным голосом скворец. В лесу кукует кукушка, ворчит глухарь, щебечут ласточки, галдят неполадившие между собой воробьи, гулькают голуби, тенькают синички.

Может быть, потому, что природа так благотворно влияет на здоровье человека, у нас долго живут люди. Нередко можно встретить стариков, проживших 80–90 и даже 100 лет.

Однако, несмотря на замечательные природные условия, люди здесь до революции жили бедно. Земля плохая — песок да суглинок, в придачу множество камней, которые словно вырастают на полях. Урожаи снимали очень низкие. Своего хлебушка хватало только до Рождества Христова, то есть до 25 декабря по старому стилю. Именно поэтому здесь и было так сильно развито кустарное производство — ведь надо же было крестьянину как-то кормить семью…

Близость леса породила щепной промысел. Смекалка, находчивость, любовь к труду помогали людям брать от леса всё, что было можно взять для дела. Здесь изготовляли из дерева почти все предметы, необходимые для жизни в деревне. Делали корыта, лопаты, кадки, бочки, деревянные водоносные вёдра, ушата, лохани для помоев и бочата для мёда. Для обоза изготовляли дровни, сани, кошёвки, телеги, тарантасы с корзинами, плетёнными из таловых прутьев. Из коры липы драли лыко. Из лыка плели лапти, ступни, пещера. Переделывали лыко на мочало, из которого вили лычные верёвки, ткали рогожки, изготовляли решета и т.д. Из осины гнули коромысла, делали сетева и большие поставцы-лукошки для хранения разных круп и муки. Из дуба и ясеня гнули дуги. Даже кору деревьев употребляли в дело. Из бересты плели туески для сбора ягод, бураки для холодной воды во время летних полевых работ. Выгоняли дёготь и смолу. Кору ольхи использовали для окраски пряжи. Из смоляных корней сосны выгоняли скипидар. Из лозняка плели корзины.

В работу шло не только дерево. Выделывали овчины и кожи, валяли из шерсти обувь, шляпы, войлоки. Был здесь и гончарный промысел — изготовляли горшки, плошки, корчаги для кваса, кашники, формы для выпечки хлеба. Среди кустарей, занимавшихся обработкой дерева, были и художники. Они раскрашивали клеевыми красками сани-кошёвки, дуги, тарантасы и домашнюю утварь. Такое производство существовало в наших краях с давних пор и дошло до наших дней.

Кустарный способ производства и трудные условия жизни в какой-то мере объединяли людей, крепко связывали их друг с другом, приучали к взаимной выручке. Например, несколько семей объединялись и по очереди вывозили навоз со своих дворов в поле. Помогали вдовам, оставшимся после смерти кормильцев с кучей ребятишек, — по решению общества, закрепляли несколько хозяйств за маломощной семьёй и обязывали их пахать, сеять, косить сено, заготовлять дрова. Или во время пожаров приходили на выручку погорельцам: помогали строить избу, давали на обзавод кто телёнка, кто овцу, снабжали хлебом, одеждой. При низких урожаях трудно было сохранить до весны семенное зерно. Так создали общественную магазею, куда каждое хозяйство по осени делало свой вклад…

Народ в наших местах умел не только трудиться, но и весело отдыхать. Издавна было в обычае справлять все старинные праздники, а их насчитывалось много. Каждый большой праздник закреплялся за каким-нибудь селом. Справлять такие праздники собирались жители всей округи. Начиналось большое гулянье. Открывались базары. Торговать съезжались в основном бакалейщики с пряниками, конфетами, леденцами, орехами, семечками, баранками, сушёной воблой и разными сладостями.

На гульбищах устраивали игру в городки, в лапту, перетягивали канаты. Ни одно гулянье не обходилось без русской борьбы. Начинали, как правило, мальчишки по шести-семи лет. После первой схватки против победителя выходил мальчик постарше. И так смена за сменой, пока не включались взрослые. Заканчивали борьбу самые сильные и ловкие. В азарте схваток бывали и переломы костей — не без того…

А ещё не могу не сказать, как у нас любят петь- и взрослые, и дети, и молодые парни, и девушки. На любом празднике вы услышите песни, в каждом доме и на улице. Звучат песни и в поле, и в лугах во время сенокоса, и в рощах во время прогулок, и в боровой глухомани во время сбора грибов и ягод.

Песни у нас не только любят, но и умеют замечательно петь их.

Запомнился мне один из вечеров. Был я тогда ещё маленьким. Собрались молодые мужики и парни за самой околицей села, уселись на траву кругом. В середине круга запевалы — замечательные тенора — Павел Иванович Баронин и Тимофей Данилович Веселов. Запели они:

Вечерний звон, вечерний звон…

После их запевки включился многоголосый хор, а басы, подражая звуку колокола, повторяли только: «Бом! Бом! Бом!» Это было так красиво, что запало мне на всю жизнь! Вечер был тихий, и песня улетала далеко-далеко, так что, наверное, была слышна в соседних деревнях.

Вскоре к мужским голосам присоединились женские. Пели в тот вечер долго и много. Пели разные песни- и протяжные грустные, и весёлые шуточные.

Вот запевалы завели песню про Степана Разина «Из-за острова на стрежень». Только закончили куплет, как ворвалась весёлая припевка: «Девки по лесу ходили, любовалися на ель…» После короткой паузы голоса парней задорно выкрикивают: «Девушки, где вы?» Девушки отвечают: «Мы тута! Мы тута!» Один из парней бросает: «А где моя Марфута?» И ему в ответ женский хор: «Её нету тута». А потом все вместе: «Ух-ма!» И тут же переход к другой припевке:

Растут веники на бане,
Шевелит комар ногами,
Муха печку истопила,
Чугун каши наварила,
Всех букашек пригласила,
Накормила, напоила,
Спать в постельку уложила-
Во! И боле ничего!

И вновь тянется следующий куплет. И снова весёлые припевки. А потом поют грустную песню о молодой пряхе, которая «у окна сидит». И вдруг заводят разухабистую «Ах, вы сени мои, сени…»

Тут же в круг выходят плясуны, и начинается затейливый перепляс.

Умели наши лесные жители повеселиться не только в летнее время, но и зимней порой. Кто из стариков не вспоминает даже сейчас весёлые вечеринки и посиделки?

Девичьи посиделки бывали простые и откупные. На простые собирались по очереди в один, потом в другой дом узким кругом, без приглашения подружек из других деревень. Приходили с работой: кто с прядильным гребнем, кто с вязаньем. Плели кружева или вязали иголками чулки, носки, варежки, шарфы, вышивали полотенца, платки для подарка избраннику. На такие посиделки приходили и парни. Но настоящего шумного веселья здесь не было. Чтобы не помешать хозяевам дома, пели и разговаривали вполголоса. Сплясать под бренчанье балалайки могли только с разрешения хозяев.

Совсем другое дело откупные вечеринки! Парни и девушки всей деревни договаривались о посиделках и шли на поиски подходящего помещения — просторной избы. Рядились с хозяевами о плате за откуп помещения на три дня. Рассчитывали, сколько денег придётся с каждого. Девушки вносили в два раза меньше, чем парни, но зато на них возлагались другие заботы: подмести пол, протереть от пыли лавки, окна, двери. Из комнаты убирали всё: стол, шкаф, кухонную утварь, посуду, одежду, снимали даже доски от полатей, висевших под потолком. Хозяева сданной комнаты всей семьёй жили в эти дни в дворной бане.

На такие откупные вечеринки приходила молодёжь из других деревень.

Девушки надевали лучшие платья, повязывались вышитыми по кромкам платками, обувались в новые, с подковыркой, раскрашенные по верху лапотки. Приходили они на этот раз без рукоделья, рассаживались вдоль стен на лавки, оставляя середину комнаты для танцев.

Двое суток гуляет и веселится молодёжь. На третий день девушки проводят полную уборку откупного помещения. Моют не только полы, но и стены, и потолки, перегородку, окна, двери, чтобы нигде не осталось пыли и грязи. Потом приглашают хозяев, что означает окончание веселья.

А в это время в другом селении уже идёт подготовка к следующей вечеринке. И так весь мясоед, до самой масленицы!

И как тут не рассказать о нашей северной масленице? Идёт последняя неделя мясоеда, конец зимних развлечений и проводы русской зимы. Это неделя бурных весёлых игр. К пиршествам, в которых участвовало всё население, загодя готовились, постепенно запасая мёд, варенье, патоку, чтобы подсластить ими блины, без которых масленица потеряла бы свою праздничность и смысл. Закупали разные закуски, пряности и крепкие напитки.

Широкое празднование начиналось с половины недели. Оно открывалось сбором веселящегося народа в более крупных селениях и обязательно сопровождалось катанием на лошадях.

В четверг в деревне Рыжухино устраивались гонки по льду Узолы. Зрелище было прекрасное! Узола, покрытая льдом, была как бы дном большой арены, а берега её — местами для зрителей. Отсюда было видно всё: заезды лошадей, девушки, стоявшие по обе стороны дороги в ожидании приглашения прокатиться, катающиеся на лошадях парни в обнимку с девушками, их поцелуи тайком от зрителей и подвыпившие мужики, развалившиеся в дровнях и горланившие песни.

К вечеру гульбище заканчивалось, и все разъезжались по своим деревням. А на следующий день всё повторялось в Скоробогатове.

Но особенно празднично было в субботу в Новопокровском. Здесь открывалась небольшая ярмарка.

Ещё накануне, в пятницу, парни и молодые мужики строили в середине села каркасы из жердей для ларьков. Зная, что на катание народу приедет много и все не вместятся в один круг, с вечера запрягали в дровни несколько лошадей и обминали снег, делая проезжую дорогу в поле, образуя второй круг.

В субботу с раннего утра начинают съезжаться гости. Первыми прибывали торговцы. На готовые каркасы натягивались брезентовые полога, устраивались прилавки, раскладывались, расставлялись, развешивались товары, и ярмарка открывалась.

К полудню съезжалось столько народу, что все проулки между домами заполнялись разряженными лошадьми, запряжёнными в сани, кошёвки, пролётки и просто в розвальни.

Но, конечно, больше всех забот было у хозяек. Задолго до рассвета в каждом доме уже топились печи. Варили, парили и жарили, пекли пироги и блины.

С полуден начиналось массовое катание. Народ сплошной стеной стоял по обеим сторонам улицы. В воздухе — гул как в растревоженном пчелином улье.

Если всмотришься в сплошной поток движущихся лошадей, то сразу поймёшь, что здесь живут художники: сани, кошёвки ярко расписаны разными красками и разными узорами, раскрашены дуги и оглобли. Представляете, какое это было зрелище!

Воскресенье — последний день масленицы. Его отмечали катанием в селе Хохлома. Но там собирались в основном люди молодые — парни и девушки. Пожилой народ оставался дома, чтобы совместно пображничать и попеть песни. А на улице по размятой снежной дороге катали детей. Запрягали лошадей в большие розвальни, сажали в них кучу малу ребятишек и возили по большому кругу в поле. Зимний чистый воздух наполнялся звонкими детскими голосами.

Прошёл и последний день масленицы. Но веселье ещё не закончилось. Оно снова перенеслось из домов на улицу. Как только солнце начинало заходить за верхушки леса — зажигались костры. Собиралось всё население деревни — и стар и мал. Пожилые рассаживались на принесённые с собой скамейки вокруг костра. Лузгая семечки, вели оживлённые разговоры, обменивались новостями или вспоминали былое. А молодёжь продолжала веселиться. Тут тебе и пляска, и шуточные песни, и борьба в снегу, и «война» снежными комьями. Кто-то принёс рогожу, и сразу началась новая игра — хватали молодожёнов, сваливали жениха и невесту друг на друга, завёртывали в рогожу и давай катать по снегу с шутливыми приговорками и пожеланиями прожить долгую счастливую жизнь и побольше народить детей. Далеко за полночь продолжались обычно проводы масленицы…

Но игры играми, веселье весельем, а всё-таки главное, что пронизывает историю, жизнь, быт моих земляков с давних времён и по сию пору, — это уникальный, единственный в мире промысел по росписи деревянных изделий.

Как получается хохломское «золото»

В старом крестьянском быту много вещей изготовлялось из дерева: и ложки, и ополовники, и блюда, и чаши. Пользоваться ими в неокрашенном виде было неудобно. Ложка шершавая, царапает губы и язык, а то и оставит острую занозу. От влаги, и особенно от горячей каши, древесина расслабляется, образуются трещины, в них набивается пища, начинается загнивание. Неокрашенные изделия недолговечны.

Значит, надо их чем-то покрывать. Но чем? Клеевым раствором? Но от кипятка или горячей пищи клеевая плёнка слезет, как шкурка с варёной картошки.

Использовать льняное масло? Но для того, чтобы получить твёрдую устойчивую плёнку, нужно ждать очень длительное время — невареное масло может затвердеть только через 30–40 дней. А чтобы плёнка была устойчивой, потребуется нанести не менее трёх слоёв масла. Так что надо затрачивать 90 и более дней для окраски одного изделия! Это невыгодно для массового производства.

Вероятно, наши предки пробовали то одно, то другое, что-то заимствовали у других, от чего-то отказывались, пока не научились делать деревянную посуду прочной, долгожизненной, блестящей, покрытой устойчивой золотистой плёнкой.

Кто открыл секрет хохломского «золота», мы не знаем и никогда не узнаём. Вероятно, способ лакового покрытия возник не сразу, претерпел большие изменения. Он вызван был потребностью крестьянского быта.

Выработанная за многие десятилетия технология в основных чертах и этапах сохраняется и по сию пору в условиях фабричного производства. Эта технология состоит из сложного комплекса различных процессов, следующих строго один за другим.

Первый процесс — просушка полуфабрикатов.

Полуфабрикаты, поступающие в красильное производство, изготовляются из сырой или незначительно провяленной древесины, поэтому перво-наперво следует их просушить, удалить из них влагу. Не то по ним пойдут трещины, масляная грунтовка не соединится с водой и не скрепится с древесиной даже при просушке загрунтованных изделий в печи.

Сушат изделия тремя способами.

В закрытом помещении, без добавления горячего воздуха. Такая просушка самая надёжная. Но она требует длительного времени — до нескольких месяцев.

В тёплом помещении с температурой 20–25 градусов изделия раскладываются на досках, которые ставятся на перекладины, на высоте 1,5–2 метра от пола. В таких условиях изделия высыхают за 12–15 суток. Над горячей печью в специальных кожухах с герметически закрывающимися дверками. Здесь просушка длится 7–8 суток.

Второй процесс обработки — грунтовка-вгонка.

Грунтом необходимо закрыть все поры в древесине и создать водонепроницаемую корку.

Вероятно, перед нашими предками-мастерами вставал вопрос: что применять для грунтовки? Из чего сделать состав?

После долгих поисков стали применять обыкновенную глину тёмно-коричневого цвета, залежи которой в больших количествах находятся на берегу Волги, недалеко от Городца. Эта глина жирная, с незначительными примесями песка, устойчива к высоким температурам, легко растворяется в воде. Такую глину хохломичи называют вапом. От этого названия происходит и слово «вапление», что означает всего лишь грунтовку. Вапом пользуются и в современном производстве хохломских изделий.

Глиняный раствор изготовляют следующим образом. В посудину наливают воду, лучше тёплую. Всыпают глину, дают небольшую выдержку, чтобы глина в воде размякла. Рукой разминают комочки, и глину размешивают с водой до жидкого состояния. Правильность изготовления раствора определяется простым способом: смочить в растворе палец, стряхнуть с него на доску капельку массы. Если капелька взошла пузырём и лопнула — состав готов для дела. Если капелька расплывается — состав жидкий, если капелька вспузырилась, но не лопнула — состав слишком густой.

Изготовив раствор, мастер берёт в правую руку свёрнутый в комок лоскут овечьей шкурки, смачивает его раствором и плавными движениями обмазывает стенки изделия жирным слоем. Затем даётся небольшая выдержка, чтобы раствор впитался в древесину, и снова наносится слой состава, но уже менее жирный.

Вапленые изделия ставят на досках на перекладины под потолком, и они находятся там до полного засыхания глиняной корки.

Как только вап высохнет, начинается промасливание. Свёрнутым в комок льном или шерстяным лоскутом, смоченным льняным невареным маслом, лёгкими движениями, нежирным слоем обмазывают все места предмета, покрытые глиняной массой. Затем вновь небольшая выдержка для того, чтобы масло соединилось с глиняным раствором. После этого наступает последний этап вгонки — шлифовка, чтобы втереть-вогнать в поры промасленную массу и удалить с поверхности изделия песчинки и излишки массы, не впитавшейся в дерево. Для шлифовки используются мягкое лычное мочало — при первом протирании и льняное отрепье — для окончательной полировки.

Вгонные изделия ставятся на досках в печь на 4–5 часов при температуре 180 градусов.

Далее следует третий этап обработки — шпатлёвка- замазка. Шпатлёвка заделывает неровности, оставшиеся после работы токаря, закрывает сучки, сросшиеся с древесиной, и мелкие трещины на торцах изделий.

Шпатлёвка изготовляется самими красильщиками из вапа, смешанного с масляной олифой.

Глину просушивают до полного удаления из неё влаги. Сухую комкообразную массу измельчают в порошок, просеивают его в частое сито, не пропускающее даже мельчайшие песчинки. Глиняную пыль смачивают олифой и замешивают — так хозяйка месит пресное тесто для лепёшек. А чтобы тестообразная масса стала более вязкой и эластичной, её расколачивают колотушкой на доске.

Когда замазка готова, мастер берёт небольшой комок, накладывает его на нужное место и большим пальцем притирает к древесине. Затем скребком осторожно удаляет излишнюю массу, оставшуюся на стенке изделия.

Небольшим тампоном, слегка смоченным в воде, можно загладить замазку и затереть ладонью. Замазанные изделия снова ставят в печь с невысокой температурой для подсушки.

Как видите, вап незаменим в хохломском производстве. Из этой глины наши деды изготовляли светло-коричневый краситель, которым заменяли дорогую ртутную киноварь.

Способ изготовления красителя из вапа очень простой. Глину всыпают в посудину до половины её вместимости и заливают до верха водой. Когда глина растворится, её перемешивают с водой до образования жидкой массы. Затем оставляют раствор на время, чтобы масса осела на дно посудины. После этого осторожно сливают воду, а осевшей глине дают просохнуть. Потом с неё осторожно, чтобы не затронуть осевший на дно песок, снимают верхний слой. Массу высыпают на железный противень, ставят на горящие угли в печь, где глина должна хорошо прокалиться, до бело-красного цвета. Затем её охлаждают и растирают до порошкообразного состояния и просеивают через сито . Порошок смачивают олифой и растирают до сметанообразной массы. После этого краска готова к употреблению.

Четвёртый этап в процессе обработки изделий- очень важный — это получение светлой масляной плёнки.

Олифа для покрытия изделий изготовляется из льняного масла, вскипячённого при высокой температуре с добавлением свинцового сурика как сушащего вещества и печной золы от сгоревшей хвойной древесины как щелочного, нейтрализующего средства против вредных белков, остающихся в масле от растений торицы и рыжика.

Раньше олифу из льняного масла готовили так. В чугунный котёл на три четверти вместимости вливали масло. Котёл подвешивали над костром. В кипящее масло всыпали свинцовый сурик в пропорции один к сорока и такое же количество просеянной золы. Всё это перемешивали с кипящим маслом железным ковшиком, насаженным на удлинённую деревянную ручку. Серая пена по мере кипения снималась тем же ковшиком. Кипячение продолжалось 2,5–3 часа, пока сурик полностью не растворится в масле и не перегорит. Затем огонь под котлом уменьшали, и олифа доводилась на слабом огне. Готовность определялась образованием на поверхности масла тонкого слоя светлой плёнки с радужными переливами.

Теперь олифу надо остудить и осторожно, чтобы не потревожить осевшую на дно золу, слить в другую посуду (чугунок, глиняный горшок).

Чтобы масло довести до высокого качества, горшки или чугуны с ним ставят в горячо натопленную печь, где оно «чередится» в течение 4–5 часов.

Для образования плёнки олифа наносится тремя слоями. В промежутках между очередными мазями изделия подсушиваются.

Покрытые олифой изделия ставятся на досках в тёплое место на 3–4 часа, чтобы плёнка несколько затвердела, а наложенные слои олифы плотнее соединились между собой. А уж после этого олифленное изделие ставится в печь с температурой 80–90 градусов для подсушки плёнки до образования в ней совсем слабого отлипа.

Так мы дошли до пятого процесса обработки — полуды, то есть нанесения серебристого покрытия.

Сейчас полуда производится алюминиевым порошком путём втирания. В прошлые времена создавали серебристое покрытие из олова, так как тогда алюминиевого порошка в России не было, он начал поступать в наши края в конце XIX века.

Неискушённому человеку покажется странным и неправдоподобным — дерево лудят оловом!

В народе знают о применении олова при полуде медных изделий, когда олово расплавляют докрасна раскалённым паяльником. Но здесь дерево, оно может загореться! Да, дерево обязательно загорится от прикосновения к нему накалённого паяльника и расплавленной массы олова. Но в том и секрет хохломичей, что они применяли для полуды олово в холодном виде. Попытаемся раскрыть эту тайну, которая длительное время держалась в строгом секрете, и знали об этом очень немногие люди из родовых семей мастеров-красильщиков.

Брусковое или прутовое олово разрубали на мелкие кусочки, всыпали их в чугунный или глиняный ковшик и ставили в печь, на угли. Олово расплавлялось до жидкого состояния. Расплавленную массу сливали в чугунную или глиняную плошку и быстрыми движениями глиняным пестиком растирали массу в мелкие крупинки, не давая возможности ей осесть на стенки посудины и образовать слиток.

Остывшие мелкие крупинки высыпали на большую отполированную каменную плиту, смачивали чистой холодной водой и полукруглым камнем-кураном, отполированным с одной стороны, растирали крупинки до жидкого сметанообразного состояния. Жидкую массу смывали с плиты водой в посудину, которую ставили на сутки в тёплое место, чтобы дать возможность оловянной массе осесть на дно. На следующие сутки воду осторожно сливали, а массу в посудине, теперь уже без воды, снова ставили в тёплое место до полного высыхания. На подсохшем олове образуется корка, которая легко растирается в порошок. Вот этим порошком и лудили изделия, нанося его «куколкой», напоминающей по форме гриб с толстым корнем.

Вот и весь «секрет» изготовления оловянного порошка, которым производили полуду.

Но мы до сих пор не раскрыли главную тайну, а она в свою очередь хранит в себе другие секреты.

Полученный порошок в таком виде не пристанет к масляной плёнке и тем более не даст белозеркального, серебристого цвета. Чтобы оловянный порошок соединился с плёнкой, при растирании оловянных крупинок на плите в них добавляли небольшое количество камеди (гуммиарабика) как связующее вещество. А для того чтобы оловянный порошок при соединении с плёнкой давал нужный цвет, вместе с камедью добавляли мышьяк (беляк) в пропорции одна двухсотая доля к весу олова.

Здесь снова возникает недоумённый вопрос. Как же так: мышьяк — отравляющее вещество, а изделия, лужённые таким порошком, используются в быту? Разве не может случиться отравление?

Оловом лудили более 100 лет, и за это время не было ни одного случая отравления. Почему? Да потому, что на полуду изделия расходуется порошка мизерное количество. Фунтом олова, превращённого в порошок, покрывается несколько тысяч изделий. А мышьяка на это пойдёт настолько малое количество (как говорится в народе, капля в море), что оно не окажет никакого вредного действия на организм человека. И ещё — лужёные и раскрашенные изделия покрываются пятью слоями олифы и лака. Создаётся тем самым как бы бронированная плёнка, которая закаливается в той же печи при температуре 150 градусов в течение 25–30 минут, а затем снова 4–5 часов засушивается до твёрдого состояния. Так что если бы и оставалось что-нибудь ядовитое от полуды (чего не может быть), сквозь слои такой плёнки оно не в состоянии было бы пробиться наружу.

Наконец мы добрались до следующей операции- художественной раскраски изделий.

Покрытые серебристой полудой изделия поступают в художественный цех, где мастера расписывают их. Затем они передаются для окончательного завершения к мастерам-отделывальщикам, которые наводят неширокие красные пояски, подкрашивают «коковки» крышек и шейки ножек у солонок и ваз, «подмумривают» донца и т.д.

Отделанные изделия снова ставят в печь для просушки красителей и закрепления плёнки на 4–5 часов при температуре 150 градусов. Эта операция называется «тушёвкой».

Предпоследняя операция — лачение. Мастер-лачильщик наносит пять слоёв олифы и лака с промежутками, нужными для затвердения образуемой плёнки. По окончании лачения изделия на досках ставятся в тёплое место на 3–4 часа для выдержки и более прочного закрепления плёнки.

В настоящее время применяется лак № 4С, получаемый от промышленности в готовом виде. Он освоен в хохломском промысле не так давно, примерно лет 20 тому назад. До этого времени специальный лак изготовляли сами красильщики, по своему методу, из масляной олифы с добавлением в неё яри-медянки.

Ярь — это окись меди. Она образуется от воздействия паров уксусной кислоты и воздуха на медь. Приготовляется ярь на промышленных предприятиях ряда западных стран. Например, имелась английская ярь-медянка. Её состав 2Cu(C2H3O2)2COO.

Ярь венецианская представляет по своему химическому составу уксуснокислую медь Сu(СН2СОО)2+Н2О.

В далёкие времена не так-то легко было достать заграничную ярь, особенно в лесной глухомани. И наши предки нашли другой способ её изготовления. Этот народный способ прост и доступен, не требует особых устройств и затрат. В четырёхугольные деревянные ящички закладываются попеременно медные листы и шерстяные лоскуты, смоченные уксусной кислотой. Прежде чем укладывать медные листы в ящички, их также нужно предварительно смочить раствором или уксусной кислоты, или уксуснокислой соли, а затем подсушить при невысокой температуре. Через 2–3 дня шерстяные лоскуты нужно снова смочить свежей кислотой и так делать до тех пор, пока не образуется слой маленьких зелёных кристаллов. Как только это будет заметно, шерстяные лоскуты нужно перегородить от медных листов лучинами так, чтобы воздух имел доступ между ними.

Вся операция наращивания на листах яри длится 6–8 недель, пока листы не покрываются сравнительно толстым слоем кристаллов. После этого кристаллы счищают с листов меди. Ярь размешивают с водой или уксусной кислотой в однородную массу и плотно накладывают в кожаные мешочки, которые оставляют на солнце до тех пор, пока краска не затвердеет.

Теперь изготовить лак просто. Растворив предварительно в ковшике ярь с олифой, эту смесь выливают в горячую олифу и перемешивают. Затем посудину ставят в печь с высокой температурой, чтобы ярь окончательно растворилась в олифе. И лак готов.

Остаётся последняя операция — закаливание лаковой плёнки.

Здесь мастер-печник ничего не добавляет к тому, что уже выполнено его товарищами. В его обязанность входит следить за температурой печи (150 градусов) и точно выдержать время, потребное для образования на лаковой плёнке нежного золотистого цвета. Затем закалённые изделия охлаждают и снова ставят в печь для окончательной просушки плёнки, то есть до полного удаления на ней отлипа.

Золотые травы Хохломы

Все исследователи хохломской росписи сходятся на том, что сначала появился несложный по рисунку травный орнамент с применением всего лишь двух красителей — красного и чёрного.

Роспись травными узорами называется «верховым письмом». Рисунок наносится на поверхность серебристого покрытия. А по-нашему, по- местному, такая раскраска называется «простая роспись», потому что здесь сам рисунок чрезвычайно прост. Изображаются только травка да осочка. Но в том и заключается особая привлекательность этого искусства, что художники создавали и создают из отдельных травинок и осочек весьма разнообразные, оригинальные, законченные по своей композиции орнаменты. Хохломские орнаменталисты — это виртуозы своего дела. Когда вы посмотрите на руки мастера-художника, то уже не сможете от них оторваться. Под мягкими грациозными движениями пальцев, вооружённых нетолстой кисточкой (для каждого цвета своя), перед вами как при замедленной съёмке в кино рождается в плавном ритме рисунок орнамента, сначала его основа, а затем на ваших глазах эта основа начинает наполняться подробностями, расцветает, оживает. Наблюдая за работой мастера, вы чувствуете необыкновенную уверенность в каждом, иногда почти незаметном движении его руки, видите, что перед вами раскрывается таинство искусства. В особенности поражает безошибочность и чёткость всех движений, когда пишется так называемая травка — рисунок из лёгких, слегка изогнутых травинок. Эти травинки объединяются в кустики. Из травинок составляется целый ряд постепенно уменьшающихся и изгибающихся кустиков, расположенных вокруг воображаемого стебля. Травка возникает под кистью мастера как будто непроизвольно и так красиво и плавно, что взгляд ловит уже законченную композицию. В хохломе существует много орнаментов, созданных на основе травных мотивов.

Возьмём для примера «пряник». Он пишется на донце чашки, блюда или тарелки. Как он создаётся? Красной краской, толстыми линиями наносится квадрат, похожий на пряник, лежащий на дне тарелки. Это основа будущего рисунка. Дальше начинается «разживка». Внутри квадрата вперемежку красной и чёрной красками ложатся стебли травки с концами, загнутыми в полутрубку. С наружной стороны квадрата, от его уголков, проходят изогнутые тонкие линии, наведённые красной краской, как бы соединяя и скрепляя углы «пряника». И снова пишется травная «разживка». Завершается рисунок круговой «разживкой». Чёрной и красной красками кладутся тонкие мазки, напоминающие куриные лапки.

На наружной стенке чашки, согласно правилам хохломы, создаётся уже совсем другой, также весьма своеобразный рисунок. Красной краской наносится сравнительно широкий поясок. По пояску производится «разживка» чёрной краской с изображением ромбиков, рубчатых квадратиков и спиралей.

Края чашки обводятся красным пояском. Донце подкрашивается светло-коричневой краской — мумией.

Мы описали только один вид рисунка, но роспись травчатых орнаментов очень многообразна, можно сказать, безгранична по возможностям. Здесь большое поле для проявления фантазии мастера.

Верховое письмо имеет свою красоту и достоинства. Оно не закрывает серебристое покрытие, которое под слоем лака после закалки образует золотистый фон.

Простое верховое письмо не только применяется в настоящее время, но имеет большой успех. Травчатый орнамент не забыт, наоборот, получил развитие. Он существует и применяется в росписи как самостоятельно, так и в самых сложных композициях при фоновой раскраске.

На ложках и ополовниках применяется более упрощённая раскраска — «крапка». Круглая пластинка из гриба-дождевика, который растёт на лугах, или из фетра с вырезами угловатых ячеек, нашитая на пальцеобразную куколку, — вот и всё приспособление к этому виду раскраски.

Пластинку, смоченную в чёрной краске, прикладывают, как штампик, к полуде внутри и снаружи хлебка ложки или ополовника, где и остаётся чёрная крапка. На середине хлебка кистью наносят под углом два красных мазка, утончающихся по концам и соединённых между собой в основании. Кромки хлебка ложки или ополовника обводят нешироким красным пояском. Коковки закрашивают чёрным или коричневым цветом.

Для большего эффекта производят простую разживку в виде ягодки красной смородины, наносимой с помощью тычка в середину чёрной крапки. Такая окраска называется «под ягодку».

Во второй половине XIX века начала появляться многоцветная роспись. К красному и чёрному цветам добавились зелёный, жёлтый и коричневый. Это значительно обогатило орнамент, сделало изделия более яркими и привлекательными.

В хохломской окраске употребляются только те красители, которые выдерживают высокую температуру: голландская сажа, ртутная киноварь, изумрудная зелень, лимонный или светло-жёлтый крон, светло-коричневая мумия и охра.

Применяя в росписи новые виды красителей, художники не отказались от своего традиционного травного орнамента, они только ввели в него дополнения.

Переход от простой двухцветной росписи к более сложной составил длительный период. Он начинается постепенно с простого рисунка, который у нас называется раскраской «под листок». Такой рисунок напоминает небольшую веточку с ягодами красной смородины. Создаётся этот рисунок следующим образом.

Тычками наносятся на полуду пять красных ягодок, а рядом с ними кистью исполняются пять небольших листочков, три из них зелёные, а два жёлтые, размещённые сверху и снизу ягодок. В верхней части ягодной кисти чёрной краской изображается раздвоённый стебелёк. От стебелька и между листочками протянуты изогнутые чёрные тонкие усики. На усики тычком насаживаются маленькие чёрные ягодки. Вот и все элементы этого орнамента. Роспись «под листок» может сочетаться с травными узорами. Тогда вместо тонких чёрных усиков делают разживку цветными красителями: зелёным, красным, коричневым в виде изогнутых лепестков травки. На более крупных изделиях вместо ягод красной смородины наносятся вишня, крыжовник, клубника, земляника и даже виноград. Такая роспись трав в смеси с ягодами- плодами существует и в настоящее время.

Все вышеописанные виды росписи — это так называемое «верховое письмо», так как здесь на серебристое покрытие наносится кистью орнамент, в окончательном виде преобладает золотой фон, а орнамент, действительно, идёт как будто поверх этого фона.

Кроме «верхового письма», хохломские художники применяют и другой вид росписи — так называемое «фоновое письмо». При «фоновом письме» получается как бы обратный эффект. Золотой фон исчезает под слоем красок, золото блестит только в орнаменте.

Делается это так. Чёрной краской кисточкой по полуде рисуется контур орнамента, который в дальнейшем оживляется деталями, и затем весь фон, окружающий этот орнамент, закрашивается какой-либо краской: чёрной, красной, зелёной или коричневой. По цветному фону наносится разживка в основном травными узорами.

К фоновому письму относится ещё один своеобразный вид росписи — «кудрина». Это интересная, красивая, богатая композиция. Орнамент здесь, действительно, «кудрявится». Эта манера создаёт большие возможности для художника. В «кудрине» от основания корня во все стороны идут ответвления изогнутых завитков, образующих как бы цветок. По наружным сторонам завитушек- кудрин даётся разживка тонкими штриховыми линиями. Вокруг основного золотого цветка наносится фон красного, зелёного или коричневого цвета.

Такая роспись красива. В ней с сочетанием красок хорошо гармонирует блестящая, золотистая плёнка.

В самом конце прошлого века появился ещё один вид росписи, так называемый «переплёт». Его внесли художники, подражавшие орнаментам Древней Руси. Он наносился преимущественно на крупные, плоские предметы: на личины столов, сиденья стульев, табуреты, подносы.

Это были очень сложные по своему строению орнаменты. «Кишечный переплёт», как в шутку этот вид росписи называли мастера, представлял собой целый лабиринт запутанных и переплетённых между собой линий, в которых даже опытный художник разбирался с трудом, стараясь сохранить и не перепутать сложнейшие переплетения. Такая роспись не гармонировала с главным в хохломе — с травными узорами.

А кроме того, переплётный орнамент наносился на предмет калькированным способом, по-нашему, по-местному, трафаретным. При таком виде росписи ничего нельзя было добавить к тому, что содержалось в рисунке, изображённом на бумаге. С бумаги он переводился на изделие с помощью припороха. Это противоречило приёмам хохломичей писать по своему усмотрению, убивало творческую мысль и привычку создавать в росписи новые, неповторимые орнаменты. Поэтому переплётная роспись не получила в нашем промысле широкого применения.

Нужно отметить, что при росписи крупных плоских предметов применяется и сейчас калькирование орнамента, когда рисунок даётся ведущим художником, сделавшим предварительный эскиз на бумаге. Способ калькирования тот же, что при переплётной росписи. Написанный карандашом на бумаге оригинал прокалывается иголкой. Бумага накладывается на поверхность предмета, затем куколкой с плюшевой нашивкой, натёртой порошком киновари, осторожно, плавными движениями водят по бумаге. В проколотые иглой ячейки киноварь проходит на полуду, оставляя контур рисунка, основу композиции задуманного орнамента. Но даже в том случае, если основа орнамента переводится на предмет, классическая травная разживка делается непосредственно от руки. Эти дополнения и вносят свежесть и красоту в законченный орнамент.

В искусстве хохломы прослеживается всего два вида письма — верховое и фоновое. А как многообразно впечатление от хохломской росписи! На первый взгляд кажется, что на любом изделии роспись совершенно оригинальна и что такой росписи не приходилось видеть. И это действительно так и есть.

Мастер, с юных лет приобщившийся к этому делу, свободно и легко, уверенной рукой наносит на предмет рисунок на глазок без всякой предварительной заметки, но этот «глазок» настолько опытен и верен, что никакой ошибки быть не может.

Высокохудожественная роспись требует от мастера вдумчивости, сообразительности, широкой фантазии, умения правильно произвести разбивку и подобрать для этого нужные краски. Не случайно поэтому до 20-х годов настоящего столетия было так мало мастеров, владеющих высокохудожественной росписью. Их круг составляли всего несколько семей. Только после 20-х годов начали появляться художники, прошедшие школу обучения у старых мастеров — у Николая Григорьевича и Анатолия Григорьевича Подоговых, у Фёдора Фёдоровича и Степана Фёдоровича Красильниковых. Это была первая более или менее организованная подготовка молодых кадров, из которых в дальнейшем вышли замечательные мастера художественной росписи. К ним относятся Фёдор Андреевич Бедин, Александр Георгиевич Тюкалов, Иван Дмитриевич Смирнов, Андрей Семёнович Тюкалов, Фёдор Николаевич Подогов, Яков Дмитриевич Красильников. В своё время к ним причисляли и меня.

В кабале у скупщика

Уже в первой половине XIX века известность хохломских мастеров по окраске деревянных изделий была столь велика, что их продукция находила большой спрос.

Обычно с наступлением зимы начиналась самая горячая пора в деревнях Скоробогатовской волости. Почти в каждом доме стучали топорики, шуршали скобели и рубанки, визжали пилы, скребли резцы. Люди при свете лучины мастерили разные изделия из древесины, окрашивали их и везли на базары, чтобы на вырученные деньги купить муки, крупы, запастись сырьём, красителями, маслом.

Кустарю не обязательно было самому везти свой товар на базар. Он мог сбыть его на месте, запродав целую партию скупщику. У него же он мог получить и все нужные ему для работы материалы и продукты питания. Скупщики обычно выделялись из среды наиболее состоятельных владельцев мастерских. Они были своеобразными «организаторами» производства, разбросанного по многим деревням. У токарей они закупали «бельё» и раздавали его по красильщикам, у красильщиков брали готовые изделия и отвозили их или на местные рынки, или на крупные ярмарки, сплавляли даже вниз по Волге, в Азию, переправляли в столицы. На этом скупщики наживали большие «тысячи», ставили по деревням крепкие дома и врастали в производство, подчиняя себе мастеров, работавших на них. Их удачливость, оборотистость, даже можно сказать, смелость производили сильное впечатление на крестьянскую массу. Истории их обогащения обрастали фантастическими деталями и превращались в своего рода деревенские предания.

В Новопокровском и сейчас стоит двухэтажный красного кирпича дом купцов Кузнецовых. Вот как до нас дошла история их «возвышения».

В деревне Большие Бездели в середине прошлого века жил мужичок Евстигней Петрович Кузнецов. Ничем особым он не выделялся, и его попросту, по-деревенски, называли Евстигнейко. Ростом он был невысок, не обладал и крепкой физической силой, но его все побаивались. Он был злопамятен, груб в обращении, хитёр и нечистоплотен на руку. В народе о нём ходили разные тёмные слухи. Когда-то он занимался ямщиной и имел две лошади, перевозил пассажиров по тракту, идущему от Городца до Макарьева. Но в одно время вдруг бросил ямщину, продал лошадей и скрылся из деревни. Куда? Об этом никто, даже родные не знали.

Перед отъездом он закупил порядочное количество расписных блюд, взял их с собой, наняв для их перевозки две подводы.

Вернулся Евстигней домой через год богатым человеком, одетым по-городскому, в костюме-тройке, суконных шароварах, на ногах лакированные сапоги, на груди толстая серебряная цепочка с часами. Он никому не говорил, где был и что делал. Но в народе пошли слухи, что он занялся торговлей, и что где-то в городе у него появился свой магазин, и что деньги у него оказались в результате ограбления пьяного купца, которого он вёз из Городца.

В один из воскресных дней Евстигней решил удивить народ и доказать, что из простого Евстигнейки он стал Евстигнеем Петровичем — богатым человеком. Он устроил угощение для всей деревни за свой счёт. Поставил три ведра водки, бочонок пива и обильные закуски.

Пейте! Гуляйте, мужики! Мало будет, ещё добавлю. Не поминайте меня лихом! — расхаживая среди односельчан, хвастливо покрикивал он.

Веселье справляли на лоне природы, на небольшом островке за речкой Ройминкой. Этот островок всегда был излюбленным местом для деревенских развлечений. Выпить и повеселиться, особенно за чужой счёт, собрались все мужики деревни. Вначале кое-кто стеснялся, не понимая, к чему клонит Евстигней. К выпивке относились осторожно. Но к вечеру всё равно не устояли против соблазна и вместе со всеми под бренчанье балалайки горланили пьяные песни.

Евстигней знал, что делал. Он выполнял давно задуманный план и начал с того, что стал уговаривать красильщиков, чтобы они свои изделия не возили на рынок, а сдавали ему. Для этой цели он стремился задабривать в первую очередь более бедную прослойку кустарей. Помогал им приобретать полуфабрикаты, масло, красители. Одалживал деньги на покупку продуктов или на одежонку для детей. Токарям оказывал содействие в постройке токарок и приобретении древесины. В течение одного лишь года ему удалось привлечь на свою сторону большое количество как красильщиков, так и токарей. Полученную от красильщиков продукцию он не возил для продажи на местные рынки, а складывал в амбар, делая большие запасы. Особенно охотно закупал крупные чашки и блюда.

Многие кустари недоумевали: для чего, мол, Евстигней бережёт такое большое количество окрашенных изделий?

Но вскоре всё прояснилось.

В один из осенних дней, когда уже было достаточно снега, чтобы ездить на дровнях, к дому Евстигнея подъехали на пятидесяти подводах незнакомые мужики и начали грузить заготовленные блюда и чашки, уложенные в плетёные короба. Погрузкой руководил Макар Стрельцов, разбитной мужичок из деревни Попово, что в пяти километрах от Безделей.

Через сутки весь обоз, растянувшийся на полверсты, выехал из деревни и направился к Нижнему Новгороду. Два года ничего не знали о дальнейшем судьбе Евстигнея и о подводах с товарами. Никто из уехавших не возвращался и не появлялся в здешних краях, как будто в воду канули, и только в начале третьего года вернулся домой в Попово Макар Стрельцов. Он и рассказывал, куда и зачем они ездили. Я-то этот рассказ знаю со слов Ефима Харламповича Кукушкина, который много лет управлял хозяйством Павла Кузнецова, сына Евстигнея.

Вот как до меня дошёл рассказ.

«Ехали мы долго, почти всю зиму. Никто из нас не знал, куда едем, и только к весне очутились в степи. Евстигней сказал, что подъезжаем к Киргизии. Снег начал таять. Дровни сменили на повозки. Ехали ещё несколько дней. Жилых домов таких, как в наших краях, мы не встречали. Вместо домов — юрты, кочующие люди, стада овец, табуны лошадей, своры сторожевых собак, незнакомый говор.

Остановились у большого стойбища, где было более двадцати юрт. Хозяин стойбища оказался богатым человеком.

Разговор вели через толмача — переводчика, которого Евстигней нанял заранее в одном из городов. Отдохнув несколько дней, Евстигней взял пять подвод с товарами, двух проводников, которых дал ему хозяин стойбища, пять человек охраны с ружьями и переводчика, и мы отправились в другие стойбища торговать нашими товарами. Весть о нашем передвижении по степи разнеслась настолько быстро, что нас встречали верховые вдалеке от своих стойбищ. Принимали везде хорошо, гостеприимно, угощали своей пищей и каким-то своеобразным напитком.

Торговля шла хорошо. Народ с желанием покупал блюда и чашки, покрытые «золотом», как им объяснил переводчик. Расчёт за купленый товар Евстигней установил таков: пользуясь незнанием русского языка, он не назначал цену на то или на другое изделие, а брал, сколько хотел. За блюдо поменьше размером — две горсти монет. Побольше блюдо — три горсти. Но и этого ему показалось мало. Он забирал все деньги, принесённые хозяйками в подолах платьев (а покупателями в большинстве были женщины, так как мужчины находились на пастбищах со своим скотом). Распродав товар с первых подвод, Евстигней посылал меня за следующей партией, и мы снова двигались от стойбища в глубь степи. Деньги Евстигней ссыпал в специально сшитые кожаные мешки, которых к концу торговли набрался полный воз.

На обратном пути Евстигней закупил большое количество кожи и табун лошадей. Всё это он продал в пути к городу Новороссийску. В Новороссийске купил большой двухэтажный дом и открыл магазин по продаже щепных товаров и льна.

А в деревне Большие Бездели появился купец 3-й гильдии, самый богатый человек в нашей округе Кузнецов Евстигней Петрович, кабальщик, мироед и гроза кустарей».

По приезде домой этот хитрый человек не стал сразу показывать свои волчьи зубы. Он рассчитался с кустарями сполна, не скупился на авансы, особенно нуждающимся и тем, кто стремился вновь освоить производство.

Видя такую «щедрость» Евстигнея и некоторое улучшение своей жизни, кустари-красильщики начали работать ещё упорнее, стараясь один перед другим, стремясь как можно больше окрасить изделий.

Не каждая семья могла поставить мастерскую. Окраской занимались прямо в избах, где жила вся семья, мирясь с грязью и вдыхая газы от олифы и лака и запахи скипидара и красителей, глотая копоть от печи, лучин и каганцов, заправленных маслом или салом. Работали по 14–16 часов в сутки, стремясь получить лишнюю копейку и обеспечить более или менее нормальную жизнь семьи.

Увлекаясь красильным делом, многие крестьяне совсем забросили сельское хозяйство. Меньше стали обращать внимания на качество обработки земли, меньше вносили удобрений. Через несколько лет урожаи, которые в наших местах всегда были низкие, совсем захирели. Сокращались и посевные площади, запускались сенокосные угодья, что вело к уменьшению количества скота.

Всё это в дальнейшем резко ударило по крестьянам и привело кустарей к полной зависимости от богатеев и скупщиков.

Где выход?

Рядом с мастерами, которые лишь непосильным трудом спасались от нищеты и голода, существовала прослойка людей, которые обогащались за их счёт.

Чем больше становилось красильщиков, тем больше появлялось их эксплуататоров.

Эту прослойку можно разделить на две категории. К первой относится зажиточная часть крестьянства, которая имела свои красильные мастерские и нанимала батраков из своих же односельчан или жителей соседних деревень, выплачивая за их труд гроши, а подчас совсем ничего не давая, кроме пищи, состоящей из кваса с луком или постных зелёных щей с ржаными сухарями. Беспощадно эксплуатируя труд кустарей, эти люди наживали целые состояния. Один из таких зажиточных хозяев жил, например, в деревне Мокушино. Государственный архив Костромской области на мой запрос прислал документ, подтверждающий, что в Мокушине производство крашеной деревянной посуды существует издавна и что наиболее известным мастером в конце XIX века считался Лаврентий Яковлевич Белов, продукция которого ежегодно сбывалась в Петербург на сумму до 5 тысяч рублей.

5 тысяч в те времена составляли целое состояние! А ведь, кроме Петербурга, Белов, наверное, продавал свою продукцию в другие места. И таких мастеров в наших местах было много. К примеру, братья Фёдор и Николай Веселовы из Новопокровского нажили себе крепкие состояния.

Вторая категория эксплуататоров — скупщики, приобретавшие готовую продукцию у кустарей на дому.

Скупщик был полным хозяином над кустарями и держал их в абсолютной зависимости. Он занимался не только скупкой окрашенных изделий, но прибирал к своим рукам и токарное производство. Закупая за полцены готовую продукцию, он продавал кустарям по повышенным ценам масло, красители и продукты питания из своих лавок.

Эти дельцы разбогатели на грабеже кустарей, построили в своих деревнях двухэтажные дома под железными крышами, обитые тёсом, окрашенные масляной краской, которые возвышались над бедными, вросшими в землю, покосившимися от ветхости крестьянскими избушками.

Вот имена скупщиков, богачей, мироедов: П. Забалуев в Сёмине, М. Пигасов, зять Евстигнея Кузнецова, — в Скородумове, Савва Гурылёв — в Глибине, Афанасий Пигасов, внук Евстигнея Кузнецова, — в Шабашах.

Новиков в Язвицах так разбогател, что ему стало тесно в маленькой деревне, где проживало всего 15 семей и он переехал в Новопокровское, купил каменный дом со всеми пристройками, принадлежавший ранее купцам Кузнецовым.

К концу XIX века кустари оказались связанными по рукам и ногам долгами, из которых многие уже не в состоянии были выбраться. Так сомнительное благо обернулось настоящей бедой. И многие вынуждены были бросить своё производство и пойти бродяжничать в поисках куска хлеба. Некоторые прибегали к своеобразной хитрости. Чтобы разжалобить добрых людей, они не просили милостыни под окном, а объявляли себя погорельцами. Обожгут оглобли и дровни, посадят в них своих детишек, одетых в рубище, и отправятся за Волгу, где люди жили более зажиточно. Ездили всю зиму от деревни к деревне, прося на погорелое место. Добрый народ сжалится, подаст кусок хлеба, клок сена для лошади, накормит, приютит на ночлег, даст что-нибудь из одежды для ребятишек. Так они всю зиму и кормятся да ещё сухарей насушат и домой привезут.

Часть кустарей, доведённая до отчаяния эксплуатацией и обманом скупщиков, ударялась в пьянство. Получат расчёт за сданную продукцию, соберутся компанией и пьют до тех пор, пока не пропьют все деньги. По рассказам стариков, были и такие случаи, когда, пропив все деньги, эти горемыки шли на самое последнее унижение достоинства человека — вступали на путь воровства, за которое приходилось расплачиваться не только кровью, но подчас и жизнью.

Вот, скажем, такой случай.

Пётр Кузнецов, тихий, работящий человек, пока был здоров, сводил концы с концами, кормил семью. Вместе с женой и дочерью они красили изделия прямо в небольшой избёнке, в которой жили сами. Но вот здоровье его пошатнулось, он сильно заболел, как народ говорил, чахоткой. Работать стало невмочь. Пришла в семью страшная беда — голод. От недоедания и постоянного труда заболела жена и вскоре умерла. Пётр остался с дочерью без денег и без хлеба. От голодухи начала пухнуть дочь. Скупщик, на которого работал Пётр всю жизнь, в эту тяжёлую минуту отказал ему в помощи, потому что не погашена была старая задолженность. Тогда и решился Пётр на самую опасную крайность. Ночью, выставив окно в кладовой Данилы Веселова, залез в неё и нагрёб из ларя пуд муки. Но кто-то из жителей увидел, как Пётр вылезал обратно с мукой, и шепнул об этом хозяину.

Данила утром сходил к Петру узнать, правду ли сообщили ему соседи. Бедолага во всём признался и просил прощения, обещая возвратить этот пуд муки, как только подработает немного денег. Данила согласился и не хотел давать этому делу дальнейшей огласки. Но об этом узнали богачи и потребовали от старосты собрать сельский сход и учинить над Петром суд.

Пётр пришёл на суд без сопротивления. Рассказал всё, как было, и почему он решился на такое дело. Снял шапку, опустился на колени, и стал просить прощения. Данила тоже просил односельчан не наказывать Петра.

Богачи, боясь за своё добро, настаивали на наказании. За Петра вступились было несколько мужиков из бедноты, но, поскольку все они были зависимы от скупщиков и богатеев, решительного сопротивления не оказали.

Суд состоялся. Богачи вынесли решение — наказать Петра как можно строже. И придумали они страшное дело. Привели лошадь без упряжки, прикрепили к уздечке вожжи. Связали Петру руки назад, привязали к вожжам, нахлестали лошадь кнутом и пустили вдоль деревни.

Пётр сразу же упал, и лошадь потащила его с вывернутыми руками по снежной дороге. И только случай спас Петра от неминуемой смерти.

В Безделях жил мужик Степан Павлович Мухин, по прозвищу Репин. Ростом в два метра. Грудь как колесо. Кулачищи как полупудовые кувалды. Силища в нём была огромная. Степан был мастером на все руки. Он и плотник, и столяр, и резчик по дереву, и пильщик, и красильщик. Но жил Степан со своей семьёй, как и большинство здешних крестьян, в бедности.

Занимался он своими ремёслами только осенью, зимой и ранней весной. А как наступала пора сенокоса, он брал две свои косы-литовки в аршин длиной каждая и отправлялся на всё лето к Городцу, на волжские луга косить траву. Ходил он много лет и всё к одному хозяину, где его всегда поджидали перед началом сенокоса.

Степан на судилище не был, он и раньше не ходил на сельские сходки, потому что никакого хозяйства у него не было. Но в этот день по каким-то делам вышел из дома в проулок. В это время мимо него галопом проскакала лошадь, и он увидел позади неё тащившегося на вожжах человека. Степан бросился наперерез, удачно схватился за уздечку, сильным рывком вниз остановил лошадь, отвязал пострадавшего и отнёс в соседний куток у двора. А сам направился к сходке, где ещё продолжались споры и крики. Подойдя, снял шапку и спросил громко:

— Чьих это рук дело?

Все замолчали, с опаской поглядывая, как у Степана наливаются кровью глаза и сжимаются могучие кулаки.

— Иван Кузьмич, может, ты пояснишь мне, что здесь произошло? — обратился он к старосте.

Видишь ли, Степан, — несмело заговорил староста. — Пётр украл у Данилы пуд муки. Ну, вот мы решили Петра наказать, чтоб не повадно было другим…

— Наказать! — перебил старосту Степан. — И вы согласились?! Я вас спрашиваю, голытьба проклятая! — выкрикнул Степан в сторону бедняков, толпившихся отдельно от богачей. — Кто же всё-таки устроил такое судилище? Ты, что ли, Данила?

— Нет, Степан. Я просил общество не наказывать Петра.

— Так кто же в конце концов устроил эту казнь?

— Вот они, — показал Данила на богачей.

— Теперь понятно! — сквозь зубы заключил Степан и, подойдя ближе к стоявшим братьям Веселовым, схватил их за воротники, приподнял от земли и, с силой стукнув друг о друга, отбросил от себя в сторону, потом вгорячах пнул ногой одного из богачей с такой силой, что тот полетел кувырком в сугроб снега.

Это бунт, староста! Надо немедленно послать за урядником! — выкрикнул кто-то из богачей.

Степан повернулся лицом к старосте, со злобной усмешкой спросил:

— Ты слышал, Иван Кузьмич? Они требуют вызвать урядника. Как ты смотришь на это дело? Будем вызывать или подождём?

Я считаю, что никакого урядника вызывать не надо. Сами разберёмся, без посторонних, — ответил староста.

— А я не согласен с тобой, Иван Кузьмич. Обязательно надо вызывать, только не урядника, а станового, следователя и судью с заседателями, чтобы справить настоящий суд над этими самоуправцами! Да судить так, чтобы им неповадно было издеваться над нашим братом. Так, что ли, я говорю, мужики? — обратился Степан к беднякам.

— Правильно, Степан, правильно. Надо их проучить! зашумели в один голос мужики.

А раз так, — продолжал Степан, — тогда, Иван Кузьмич, составь протокол, опиши подробно, как, что, почему всё это получилось здесь. Укажи в протоколе всех, учинивших эту кровавую расправу, а мы всем обществом подпишемся. Это одно. А теперь Петра нужно немедленно отвезти в больницу. И пока он будет в больнице, ему надо платить деньги и давать хорошее питание. Так же надо помочь его дочери. Выполнять всё это я предлагаю виновникам самосуда. Ну как, мужики, согласны?

— Согласны, согласны, Степан! Правильно! Пиши, староста, бумагу, мы все под ней подпишемся. Всем обществом!

Видя решительность бедняков, боясь законного суда и понимая, что они зашли слишком далеко, богачи согласились принять на себя выполнение всех пунктов, выставленных Степаном.

Я рассказал единичный случай, когда бедняки сумели организовать протест. Об этом случае долго помнили в округе. Но такие выступления ничего не меняли в положении кустарей, не освобождали их от власти скупщиков и богачей.

Бедственное положение кустарей не могло оставаться незамеченным для Нижегородского и Костромского земств. Были предприняты кое-какие меры по кооперированию кустарей, организована через земские склады продажа хохломских изделий. Но от этих действий было, пожалуй, больше вреда, чем пользы, так как продукция в большинстве случаев закупалась не у бедных кустарей, которые не имели подчас даже своей лошади, чтобы отвезти за сотни вёрст изготовленную ими небольшую партию товаров, а опять же у богатых мужиков, имеющих свои красильные мастерские с наёмной рабочей силой, и у скупщиков, которые забирали за полцены товары у кустарей на дому и большими партиями доставляли в земские склады как оптовые торговцы.

Безвыходное положение кустарей и их полная зависимость от торговцев и скупщиков продолжались вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции.

Из воспоминаний моей бабушки Евдокии Кондратьевны

«В нашей лесной глухомани произошло небывалое событие: к нам в дом приехал большой важности человек — чиновник из самого Петербурга.

Произошло это так.

В одно июньское утро к нашему дому подъехала карета, запряжённая парой красивых лошадей. На козлах — дородный кучер с длинной широкой бородой. Смотрю, рядом с кучером сидит Вася, твой отец. Тогда ему было всего 10 годков, но он был смелым и верховодил среди своих сверстников. Как только лошади остановились, Вася спрыгнул с козел и громко крикнул:

— Приехали! Вот дом Михаила Ивановича! Я сейчас покличу батю! — и бегом побежал в мастерскую. Потом Вася рассказал мне, как он повстречал барина. Он с другом Никой — Никандром — мальчиком из соседнего с нами дома, из рода Носковых, ещё с вечера договорились пойти на рыбалку. Как только взошло солнце, они взяли удочки и ведёрки и направились к своему излюбленному месту под мост, где всегда был хороший клёв. Тишину раннего утра прервал стук лошадиных копыт и колёс.

— Кого-то бог несёт на нашу помеху! — в сердцах крикнул Вася другу. — Теперь рыбу напугают, и клёва не будет. — И вьюном поднялся на взгорье посмотреть, кто едет.

Со стороны Малых Безделей к мосту спускалась карета на рессорах. Вася уже хотел было снова забраться под мост, но любопытство пересилило страх.

Подъехав вплотную к речке, кучер остановил лошадей, слез с облучка и начал осматривать мост. Вася громко крикнул:

— Дяденька, мост новый, нонешней весной мужики строили!

Кучер взобрался на своё место, шевельнул вожжами. Проехав мост, карета остановилась. Открылась боковая дверца, из которой показалась голова незнакомого человека. Незнакомец поманил Васю к себе и спросил:

— Знаешь ли ты дорогу к дому Михаила Ивановича Красильникова? Указать сможешь?

— Указать можно. Поезжайте за мной…

— Раз так, садись ко мне в карету, — пригласил приезжий.

— Нет, дяденька, я туда не полезу, дозвольте мне сесть рядом с кучером.

— Иван, посади мальчика рядом с собой, он укажет тебе дорогу, — распорядился приезжий.

Так вот они и подъехали к нашему дому. Я в это время в избе была одна. Михаил Иванович с братом Фёдором и Ваня, старший сынок, работали в мастерской. Увидев приехавших, я немного оробела, но пересилила себя и посмотрела в окошко. Из кареты вышел высокого роста человек в кожаных сапогах с длинными голенищами, как у охотников, которые бродят по болотам. Он встал возле кареты и начал разминать уставшие от сидения ноги. Прохаживаясь взад и вперёд возле кареты, приезжий рассматривал деревню. Посмотрел на наш дом. Дом у нас большой был, с двумя избами, разделёнными между собой сенями, с большим крыльцом. Дверь расписана травами. Наверху светёлка в два окна. Таких домов по всей деревне было только три — кроме нашего, Носковых да двухэтажный кузнецовский. А большинство домов низенькие, крытые соломой, вросшие в землю по самые окошки.

Из красильной мастерской, с огорода, вытирая на ходу руки тряпкой, спешил твой дед.

— Я хозяин этого дома — Михаил Иванович Красильников…

Дедушка твой стоял перед гостем босой, в полосатых холщовых штанах, в холщовой рубахе, спускавшейся до колен, подпоясанный поясом. Его длинные волосы, закрывавшие шею, были зачёсаны назад и скреплены от лба до затылка лентой. Широкая густая нерасчёсанная борода закрывала половину груди. Рукава рубашки засучены по локоть.

Приезжий подал руку, представился.

Михаил Иванович послал Васю за Фёдором в мастерскую, сам пригласил гостя в дом.

Когда они вошли в избу, я встретила их низким поклоном.

Михаил Иванович сказал про меня:

— Моя жена, Евдокия Кондратьевна.

Я смутилась, опустила глаза в пол, а Михаил Иванович говорит мне: — Дуся, пока его превосходительство после дороги немного приведёт себя в порядок, поставь самоварчик, приготовь перекусить, а потом устроим гостя на отдых.

Вскоре в доме началось чаепитие. После чая с хорошей закуской Михаил Иванович предложил гостю подняться в светёлку, где всё было приготовлено для его отдыха.

Барин, перешагнув порог, остановился и замер на месте. Его поразило то, что он увидел. Ему, наверное, показалось, что он очутился не в деревенской светёлке, а в сказочном тереме, где всё блестело и сияло переливами множества красок.

В середине комнаты стоял овальный стол. Вокруг него шесть стульев с фигурными спинками и кресло. В правом углу небольшой квадратный столик. Вся мебель была своеобразной формы, разборная, скреплённая деревянными болтами и деревянными гайками.

В левом углу резной иконостас с иконой матери божьей. С левой стороны, возле стены, деревянная кровать на точёных ножках, с щитковыми спинками. С правой стороны на стене висели полки, на которых стояли разнообразной формы шкатулки. Под потолком по стенам расписана широкая полоса из завитков и кустиков травки и осочки.

В простенках между окнами нарисованы всадник на вздыбленном коне, с лихо закинутой назад головой, с оголённой саблей и девица-краса — длинная коса, сидящая за прялкой.

Все предметы, а их было много, расписаны нашим хохломским способом.

Гость долго стоял на месте, рассматривая комнату, потом повернулся к Михаилу Ивановичу:

— Куда вы меня завели? Что за светёлка? Это настоящее чудо! — Спасибо за ваши слова, — ответил Михаил Иванович и пояснил: — Мы-то считаем, что ничего особенного в нашем деле нет. Ну, вам виднее, вы человек образованный, и ваше понятие, конечно, куда выше нашего. Ложитесь-ка отдыхать, поговорить ещё успеем…

— Мне теперь не до отдыха. Расскажите, Михаил Иванович, кто же расписал эту светёлку.

— Ладно, расскажу, коли настаиваете, — начал твой дедушка. — Отец мой, Иван Анисимович, прожил долгую жизнь и решил составить для себя историю нашего промысла. Вот эти картины — всадник на коне и девица-краса — писаны моим дедом Анисимом клеевыми красками. Роспись на доске в простенке сделал мой отец. Его же роспись иконостаса и бордюра под потолком, а также две полочки. Эта роспись сделана травами. Мебель и шкатулки расписаны мною и братом Фёдором. Тут уж мы от двухцветной росписи перешли к многоцветной. Здесь, если вы изволили заметить, к чёрному и красному красителям добавлены зелёный, жёлтый и коричневый. К травке и осочке добавляем цветы и ягоды. Так продолжаем дело отца. А теперь приучаем к красильному делу наших детей. Ваня, старший, вот уж год работает с нами в мастерской. Ничего, смышлёный парень. Зимой посадим и младших Васю и Федю. Может, и у них дело пойдёт…

Гость с большим вниманием слушал Михаила Ивановича, который подробно, не торопясь описывал весь порядок изготовления деревянных изделий с хохломской окраской. Когда он закончил, приезжий встал с кресла, прошёлся взад и вперёд по комнате, с волнением проговорил:

— Ну, молодцы! Ну, молодцы! Да знаете ли вы, что вы творите! Ваше дело надо всеми силами поддерживать. Я обещаю способствовать вам в вашем деле… А теперь поговорим о том, зачем я к вам приехал. Я привёз заказ: изготовить и окрасить обстановку для моего кабинета.

Как вы на это смотрите? Примете заказ или откажетесь? — Ваше превосходительство, зачем мы будем отказываться? Только быстро выполнить заказ не сумеем. Летом много разных хозяйственных забот. А кроме того, мы с братом заняты заказом для международной выставки…

— Я торопить не буду, мне не к спеху. Когда сделаете, тогда и ладно. Теперь уточним, что нужно изготовить: рабочий стол с двумя выдвижными ящиками, кресло, овальный стол, шесть стульев, диван, бюро, пять настенных подвесных полок для книг. Роспись всех предметов произвести по рисункам, которые я привёз с собой. Их изготовил мой знакомый художник Александр Дурново. Эти рисунки значительно будут отличаться от вашей росписи. Но это будет выглядеть в чисто русском стиле, что для меня очень важно.

Так вот и появился в нашем промысле новый вид росписи, названный «переплётом». Эти рисунки, действительно, составляли сплошные переплёты линий, наподобие кружевных узоров. Ничего общего они не имели с нашей травной росписью.

После беседы в светёлке гость предложил подышать чистым воздухом, пройтись по деревне.

Проходя огородом, он обратил внимание на стоявшее в стороне от тропинки бревенчатое строение и спросил Михаила Ивановича: — А это что за изба?

— Это наша «фабрика», в которой, как вы изволили заметить, мы творим «чудеса».

— Интересно бы посмотреть, как у вас там всё устроено. Можно заглянуть?

Войдя в мастерскую, он быстрым взглядом окинул внутренность помещения и поразился простоте устройства и расположения всех предметов, необходимых для работы.

Большая русская печь, на высоте человеческого роста два яруса деревянных колошников, заставленных досками, на которых сушились разнообразные изделия, подлежащие раскраске. Такие же колошники в три яруса над печью. Вдоль стен широкие лавки, заменяющие во время работы столы. Перед ними маленькие скамеечки на низких ножках для сидения мастера во время работы. На лавках расставлены в маленьких деревянных чашечках разные краски, небольшие бутылочки со скипидаром, глиняные плошки с водой, в которых плавали вдёрнутые в стержни гусиных или утиных перьев кисточки. За печью под лавкой стояли большие чугунные и глиняные горшки с олифой и лаком. Приезжий всё осмотрел, на всё дивился, всё хвалил.

После уж, как вышли за околицу деревни, где начиналось поле, засеянное рожью, гость обратил внимание на низкие и мелкие колосья, спросил Михаила Ивановича:

— А ржица-то слабая. Что — семена плохи или земля тощая?

— Земля-то у нас суглинок да песок-вертун и в придачу множество камней. Тут не только хорошие семена нужны, но и хорошее питание земле. А мы скота держим мало, вот и навоза мало. Своего хлебушка хватает только до рождества Христова, а на остальное время приходится покупать.

К вечеру в садике перед нашей избой собрались красильщики — Михаил Серов, Данило Веселов, Никита Носков и Григорий Маркелович Подогов. Этот даже специально приехал из Хрящей, чтобы повидать гостя. Сели за стол под старой яблоней. Беседовали. Мужики жаловались, что земли мало, лесов у крестьян нет, сбывать товары негде, что скупщики перекупают за полцены готовые изделия и кабалят народ.

Гость слушал, давал советы, как лучше наладить дело, обещал помощь в скупке готовой продукции через земство, убеждал мужиков, чтобы они не свёртывали свой промысел, потому что он единственный в мире, говорил, что надо от двухцветной росписи переходить к многоцветной раскраске.

— Тогда ваши товары, — говорил он, — будут иметь спрос не только среди простого народа, но и среди городского населения. Деревенский народ ищет что подешевле, а городской — что покрасивее. Вот бы Михаил Иванович, да Фёдор Иванович, да Григорий Маркелович взяли бы к себе на обучение хоть нескольких молодых ребят да и передали бы им своё мастерство…

До позднего вечера толковали мужики с гостем. Даже мы, бабы, управившись со скотиной, принарядились по-праздничному и расселись на скамейках, лузгали семечки да слушали, о чём мужики говорят.

Наутро проводить гостя собралась почти вся деревня. Прощаясь, он обещал ещё навестить наш лесной край. Своё обещание он выполнил — дважды приезжал в наш дом.

Каждый раз он привозил свои рисунки и просил наших мастеров обязательно использовать их при раскраске».

Четвёртое поколение Красильниковых

Однажды после окончания полевых работ в мастерской моего деда Михаила Ивановича Красильникова послышались ребячьи голоса. Это были ученики, которых дед решил сделать настоящими мастерами. Он уже приобщил к делу своих сыновей — старшего Ваню, который проработал в мастерской две зимы, и меньшого Васю — моего отца. Да по просьбе брата Фёдора Ивановича взял на обучение его старшего сына Фёдора. Четвёртым был Семён Юзиков из села Хохломы, принятый к учению по просьбе его отца.

С первых дней Михаил Иванович начал приобщать ребят к тайнам технологии. Строго, без всякой поблажки он требовал серьёзного отношения к делу, заставлял по нескольку раз переделывать, если что- то было выполнено небрежно. Но дети не сердились на него, они хорошо понимали народную пословицу: «Без труда не вынешь и рыбку из пруда», да и наказ своих родителей помнили, особенно это касалось Семёна и Фёдора: «Учитесь хорошенько, как бы ни было тяжко, терпите, набирайтесь ума-разума».

Как-то Михаил Иванович спросил Семёна Юзикова:

— Сеня, тебе не надоело пачкаться в глиняном растворе да драить мочалом и паклей наши деревяшки?

— Нет, дяденька Михаил, не надоело, — ответил Семён. — Ты сам говорил: в этом деле нет мелочей…

— Молодец, Сеня. Я ведь знаю, что всем вам, особенно моему Васе, хотелось бы сразу вникнуть во всё, скорее приняться за роспись. Но я не хочу, чтобы каждый тыкал в вашу сторону пальцем и говорил: «Вот идёт недоделыш! Учился, учился, а ничего не достиг. Так и остался красильщиком. За каждой мелочью ходит к мастерам: как это сделать да что из этого получится». А я хочу, чтобы люди к вам приходили на поклон. А теперь вот что скажу: за два месяца вы освоили вгонку. Пора переходить к следующей операции. Будем теперь шпатлёвкой заниматься…

Так шаг за шагом, спокойно, деловито Михаил Иванович приобщал к промыслу своих питомцев. Отрадно было видеть мастеру, что его ученики с интересом относились к делу и часто не ему приходилось задавать вопросы, а ребята донимали его: как, зачем, почему?

— Почему растолчённый вап нужно обязательно просеивать два раза в разные сита? Зачем изготовленную замазку нужно расколачивать на доске колотушкой?

Михаил Иванович пояснял спокойно. Он говорил, а руки его продолжали работать: поколачивал сито, через которое сеялась глинистая пыль, бил колотушкой по вязкому куску вапа, помешивал ковшиком кипящее в котле масло.

Однажды Михаил Иванович олифил кистью личины детских столиков. На конце рабочей доски у него торчала большая иголка с ниткой. Вася спросил:

— Батя, зачем тебе нужна иголка? Михаил Иванович и тут пояснил:

— Плёнка-то должна быть чистой, как стекло. А вдруг при работе выпадет из кисти колосок или попадёт песчинка. Вот тут и нужна иголка, чтобы тихонько, не задевая плёнки, снять то, что мешает.

На следующий день, когда Михаил Иванович наводил полуду на детские столики, Федя обратил внимание на нож с тупым лезвием, который лежал на рабочей доске.

— Дяденька Михаил, зачем тебе нож?

— Вот поставим изделия на колошники, а кто-нибудь пройдёт по полу или дверь откроет, вот пыль и сядет на плёнку, а я ножом и сшибу все крупиночки…

Только Михаил Иванович объяснит одно, как кто-нибудь из ребят снова спросит о чём-нибудь. Если он вначале своим ученикам говорил о терпении, которое нужно для учёбы, то скоро сам убедился, что учителю надо иметь терпения не меньше. Но и терпение, и спокойствие, и доброта у него были, и дело у них шло успешно.

За делами, — а их было достаточно, так как поступало много заказов от земской управы, — время бежало незаметно. Прошла зима. Подходила весна, а с ней и полевые заботы. Работы в мастерской резко сократились. Михаил Иванович отпустил своих учеников до осени.

А с осени Ваня, проработавший под руководством отца уже три года, перешёл на самостоятельную окраску.

В мастерской Михаила Ивановича снова собрались ученики. Теперь они приступили к раскраске. Но предварительно мастер учил их делать кисточки из беличьих хвостов, растирать краски, смешивать их, чтобы получить желаемый цвет, писать по трафарету и делать на бумаге собственные рисунки. Потом Михаил Иванович рассадил ребят вокруг небольшого столика на низких ножках. На столик поставил маленькую деревянную чашечку с чёрной краской. Дал каждому по кисточке, по небольшому квадратному стёклышку и по лоскуту мягкой тряпицы.

Закончив подготовку, сам сел возле ребят на стулик, взял в правую руку кисточку и начал пояснять, в каком положении должны находиться при росписи пальцы рук, как держать корпус. Затем смочил кисточку в краске, взял в левую руку стёклышко, начал на него наносить лепестки, осочки, травки. Потом пояснил:

— Вот вам образец, который вы постарайтесь скопировать на свои стёклышки. Работайте спокойно. Главное, не спешите. Если с первого раза не будет получаться, сотрите тряпочкой краску и начинайте снова.

От старания и напряжения у ребят на лбу появилась испарина, поначалу они никак не могли заставить кисточку подчиниться руке. Всё чаще и чаще стирали они со стёклышка свои неудачные мазки.

Михаил Иванович, расписывая детский столик, незаметно наблюдал за их работой. Видя, что они с непривычки устали, подошёл к ним:

— Как успехи? Получается что-нибудь?

— Ничего, батя, не получается, — ответил за всех Вася. — Кисточка прыгает, как заяц, во все стороны. Пальцы как деревянные. Спина болит.

— Ничего, ничего, ребята, — подбадривает их Михаил Иванович, — со мной тоже так бывало. Не падайте духом. Подите-ка пока погуляйте на вольном воздухе…

Всё было так, как говорил мастер: ребята научились копировать те несложные рисунки, которые заготовлял для них Михаил Иванович, а к концу зимы все трое уже могли самостоятельно выполнять сложный орнамент.

Довольный их успехами Михаил Иванович решил освоить с ними и многокрасочную высокохудожественную роспись. Начали с росписи «под листок». Постепенно усложняли цветовую гамму: смешивали киноварь с жёлтым кроном, получали краситель кирпичного цвета. Добавляли в эту смесь небольшое количество чёрной краски, получался яркий цвет охры. При смеси киновари с сажей имели коричневый краситель, даже трёх оттенков: светлый, среднего тона и темноватый.

Михаил Иванович учил ребят приглядываться к растениям: какой формы стебель, листья, как раскрываются бутоны. Не забывал напоминать:

— При письме не загромождайте рисунок. Помните: главное — золотистая плёнка…

Так шаг за шагом, терпеливо, с большим знанием дела вёл своих учеников этот замечательный мастер, раскрывая один за другим секреты сложного и своеобразного искусства.

Прошло три года. Дети заметно повзрослели, стали более серьёзными, в их поведении появилась уверенность мастеров, владеющих своим делом.

Заглянем несколько вперёд и скажем, что все они в дальнейшем стали замечательными мастерами. Имена их были известны далеко за пределами нашего лесного края. Мастерство их не раз отмечалось на всероссийских и международных выставках.

Тайны сундука

Так отец мой Василий Михайлович и дядя Иван Михайлович стали мастерами по хохломской окраске деревянных изделий. Как я уже рассказывал, они научились этому делу у своего отца, моего деда Михаила Ивановича, а дед, в свою очередь, у своего отца, моего прадеда Ивана Анисимовича Красильникова.

Братья — отец мой и дядя Иван — жили дружно, никогда не ссорились, во всём друг другу помогали. После смерти своего отца они жили в разных домах, но двор у них был один. И мастерская была одна, и работали они сообща.

Это были замечательные мастера своего дела. Они занимались окраской крупных предметов, в основном мебели. И роспись их была высокохудожественная.

Я, ещё мальчишкой, днями просиживал в мастерской, наблюдая, как из-под кисти у них появлялись роскошные узоры.

Меня очень занимал сундук, стоявший в углу мастерской и всегда запертый на замок. Открывать его никому не разрешалось. Отец мой и дядя Иван относились к сундуку как к святейшей реликвии, которой, как они говорили, цены нет.

В этом сундуке много лет хранились рисунки, воспроизведённые на бумаге красками, такими, какими они должны ложиться на изделия. Рисунков было очень много- несколько сотен. По своим размерам рисунки были разные — большие, средние и совсем маленькие. Квадратные для личин столов, овальной формы — для овальных столов. Небольшие квадратные — для шахматных, шестигранные — для табуретов. Круглые, побольше — для круглых табуретов. Круглые, поменьше — для блюд и чашек. Фигурные — для подножий к овальным и шахматным столикам и спинкам стульев. Своеобразные орнаменты для шкатулок и ларцов, для полочек к полотенцам, отдельные рисунки для подносов и тарелок.

Здесь можно было найти рисунки, относящиеся к периоду ещё клеевой окраски, когда раскрашивали донца для прядильных гребней и швеек. Тут и девица-краса- длинная коса, и всадник на разгорячённом коне, лихо державший в руке обнажённую саблю, и море в волнах, а по волнам кораблик плывёт, раздувая паруса.

Каждый орнамент имел своё назначение, о них рассказывал мне отец.

Вот некоторые из них:

Орнамент, называемый «переплёт». Предназначен в основном для мебели. Именно эти рисунки впервые привёз к нам гость из Петербурга, когда заказывал обстановку для своего рабочего кабинета. Как он тогда говорил, «роспись в чисто русском стиле».

— А эти рисунки, — говорил мне отец, — имеют свою историю и особое значение для нас. Однажды твоего деда Михаила Ивановича вызвали в Нижегородское земство и попросили изготовить и окрасить что-нибудь особенное, выдающееся для Всероссийской выставки, где будет присутствовать императорская семья. Её нужно встретить по древнему русскому обычаю — хлебом и солью. И вот тогда твой дед и вспомнил, что у нас в чулане стоит огромное блюдо — хлебница, диаметром в целый аршин. Это блюдо он изготовил ещё в молодые годы. Из-за этого блюда чуть не поплатился жизнью. Вот как это было.

Однажды мать попросила его сделать для неё хлебницу.

— Ну вот хотя бы такую, как деревянное блюдо, из которого мы щи хлебаем, только побольше, — уточнила мать.

— Сделаю я тебе хлебницу такую, чтобы в неё вмещались целых пять караваев хлеба, — ответил сын.

На следующий день с утра пораньше взял топор, большой, похожий на охотничий нож, с которым он почти никогда не расставался, и отправился в лес, чтобы подыскать толстую осину. Нашёл, что искал, — дерево высотой аршин тридцать, толщиной в два обхвата. Пометив её затёсами на коре, прочистил к ней подъезд и направился к дому. Вдруг услышал в стороне от дороги треск сучьев. «Видно, кто-то сухарник подбирает для топлива», — мелькнуло у него в голове. Прошёл ещё немного вперёд и остановился как вкопанный: из чащобы леса показался огромный бурый медведь. Увидев человека, поднялся на задние лапы и с рёвом пошёл на него. Если бы мой дед растерялся или струсил, медведь разорвал бы его на куски. Но он быстро переложил топор в левую руку, правой выхватил из-за пояса нож, расставив пошире ноги для упора. Медведь подошёл почти вплотную, но только вытянул передние лапы, чтобы схватить свою жертву, как дед со всей силы ударил его топором в голову, а правой рукой вонзил в живот нож по самую рукоятку.

Медведь страшно заревел и повалился на землю. Убедившись, что всё кончено, Михаил обтёр градом катившийся по лицу пот, нарубил лапнику, прикрыл им тушу медведя и направился домой. Войдя в избу, увидел, что стол накрыт к завтраку. Отец Иван Анисимович сидел на лавке, мать гремела ухватами, доставая из печи варево.

— Как раз подоспел, сынок, к завтраку. Мы с матерью хотели начинать без тебя. Долгонько задержался. Разве далеко ходил? Ну как, нашёл подходящее дерево?

— Нашёл, тятенька, — ответил Миша, садясь возле отца. — Очень толстая осина. Славная будет хлебница для мамоньки.

Мать подала на стол блюдо щей. Стали есть. Вдруг сидевшая напротив сына мать взглянула на него, побледнела, уронила ложку на пол:

— Сынок, что за кровь у тебя на рубахе? — И в самом деле. А я не заметил, — разглядывая сына, проговорил отец.

— Подрался немного в лесу с тёзкой, — шутит дед. — Не я первый, он сам пошёл на меня…

Тут и рассказал он всю историю с медведем.

Мать запричитала, опустилась на коленях перед иконами:

— Господи! Надоумил меня, грешную, нечистый сказать о хлебнице. Пропади она пропадом!

Иван Анисимович прикрикнул на жену: мол, жив-здоров сынок, а что медведя пересилил, так гордиться надо таким сыном, и заторопился скорее в лес ехать.

Пока они ездили в лес, мать рассказала о случившемся соседке, та не поленилась сбегать к другим, и не успели отец с сыном подъехать к дому, как возле них столпились почти все жители деревни. Когда Иван Анисимович сбросил лапник, по толпе прошёл гул удивления. Долго ещё потом говорили в народе об этом случае. Ребятишки да молодухи с той поры боялись заходить поглубже в лес, грибы да ягоды собирали по окраинам, поближе к деревне.

— Так вот предложил твой дед Михаил Иванович, — рассказывал отец, — окрасить это чудо-блюдо, а к нему изготовить специальные, большие ложки. Кроме блюда решили расписать две большие деревянные тарелки. На одну из них уложить большой каравай хлеба, на вторую поставить солоницу. Мы помогали отцу, раскрасили все предметы с большим старанием. Делали на бумаге десятки рисунков совместно с лучшими художниками — Подоговым Григорием Маркеловичем, Серовым Михаилом Ивановичем — и после долгих обсуждений и споров отбирали самые удачные и переносили их на предметы. С блюдом повозились-таки. Оно никак не проходило в отверстие печи. Пришлось приглашать печника и переделывать чело по размеру блюда. Для той выставки в Нижнем Новгороде мы делали также образцы всех изделий, которые вырабатывались по нашим мастерским.

За неделю до открытия выставки нас пригласили в Нижний Новгород. Здесь сказали, что преподношение хлеба-соли императрице доверяется твоему деду Михаилу Ивановичу, дяде Ивану и мне. Нам сшили суконные поддёвки, плисовые шаровары, плисовые жилеты, белые сатиновые рубахи, шёлковые пояса с большими кистями, на ноги выдали лакированные сапоги.

Как только царица со своей свитой приблизилась к месту встречи, нас выставили вперёд. Михаил Иванович с oгромной чашей стоял в середине. Дядя твой с правой стороны с большой тарелкой в руках, на которой лежал каравай хлеба. А на моей тарелке солоница.

Императрица подошла к нам, спросила, кто мы, откуда и чем занимаемся. Ответы ей давал твой дедушка. В знак благодарности царица наградила твоего деда золотыми часами с надписью: «Мастеру М.И. Красильникову от императрицы М.Ф. Романовой в знак уважения».

Рисунков в сундуке было очень много, и каждый имел свою историю. Многие из них были использованы для росписи предметов, которые вывозились на международные выставки в Париж, Ниццу, Лейпциг, Геную и другие города мира. Особенно много рисунков было для росписи детской мебели: столиков, стульчиков, креселок, скамеечек.

Теперь этого сундука и рисунков больше не существует. В 1929 году, уходя служить в Красную Армию, я оставил сундук в нашей мастерской на попечение брата Константина. Но Костя вскоре после моего ухода закрыл мастерскую, — он не владел художественной росписью.

Через четыре года я приехал в родные места, спросил, цел ли сундук. Костя сказал мне, что сундук взял Фёдор Фёдорович Красильников. В том же году я навестил Фёдора Фёдоровича (он тогда жил в Горьком), поинтересовался рисунками. Он виновато признался, что часть их растащили дети.

В 1937 году я встречал моего учителя в Городце, куда он переехал для организации хохломского дела. Опять спросил его о рисунках. Он ответил, что рисунков нет. Сундук стоял незапертым в красильном цехе. Молодые мастера — любопытства ради — брали рисунки и не возвращали. Так и опустел сундук.

Признаться, к этому известию я тогда отнёсся равнодушно, считая, что сейчас совсем другой стиль росписи и что рисунки потеряли ценность.

Жить или не жить?

Хохломский промысел шёл в своём развитии, как идёт человек по пересечённой местности: преодолевая крутые подъёмы и спуски, теряя равномерность движения, иногда скатываясь от усталости вниз, пережидая неблагоприятную для себя пору и снова продолжая путь.

Бывали в нашем промысле периоды славы и восхвалений, случались горести, когда казалось, что затухает вся его жизнь.

Если в конце XVIII – первой половине XIX века промысел быстро шёл в гору, развивался и расширялся, то начиная с 60–70-х годов прошлого столетия в этом промысле образовался застой, долгое время он не мог идти вперёд. Затем, потеряв равновесие, не удержался и покатился вниз.

В чём же дело? Что привело промысел к спаду?

Некоторые из историков промысла считают, что основная причина упадка кроется в том, что после отмены крепостного права кустари лишились возможности приобретать древесину выборочным путём, а покупка леса делянками была им не под силу.

Думаю, такое объяснение было не совсем правильным. В наших местах все окружающие леса принадлежали графине Паниной и графу Ильинскому и оставались в их руках до Октябрьской революции. Владельцы продавали лес после реформы так же, как и до неё, — выборочным путём. А лесов лиственных пород, нужных промыслу, было вокруг нас очень много и хватило бы до наших дней.

Здесь, по-моему, крылись совсем другие причины. И их было несколько. Первая и главная заключалась в том, что кустарные изделия стали заменяться фабричными, более прочными и более дешёвыми. Вторая причина — обнищание основного потребителя — крестьянина.

Третья причина — узость ассортимента изделий — ложка,ополовник, чашка, солонка — и низкое, грубое качество токарных работ.

Почему и как всё это получилось?

Дело в том, что в период развития и расцвета промысла, когда каждый кустарь изготовленную им продукцию продавал на базарах сам, он старался, чтобы его товар был не хуже, а значительно лучше, чем у соседа, — иначе он не продаст свои изделия.

Совсем другое положение возникло тогда, когда кустари были полностью отстранены скупщиками от непосредственного общения с рынком сбыта. Они перестали обращать внимание на качество своих изделий и нажимали на количество.

А когда многие кустари оказались в полной зависимости от скупщиков и залезли по самые уши к ним в долги, чтобы как-нибудь рассчитаться с этими долгами, они вообще не следили за качеством, лишь бы сделать побольше, а долгов иметь поменьше.

Не лучше положение сложилось и в токарном производстве. При расширении красильного дела резко увеличилась потребность в полуфабрикатах. У каждого владельца токарки создавались очереди из кустарей-красильщиков, которые умоляли, просили токарей продать побольше «белья» и платили повышенные цены. Токари при таком положении перестали тоже обращать внимание на качество обработки, увеличивали количество изделий. В результате токарные изделия выпускались грубыми, плохо отделанными, с браком.

То же самое происходило и в ложкарном производстве.

Всё это привело, в свою очередь, к низкому качеству раскраски, к бедности орнаментов и красителей. Рисунок наносился примитивный, упрощённый. Кроме того, экономя дорогостоящую киноварь, начали применять вместо неё мумию светло-коричневого цвета. Окраска стала бледной, непривлекательной и не отвечала запросам покупателей.

В начале ХХ века в хохломском промысле создалось настолько тяжёлое положение, что грозило полным замиранием всей деятельности хохломичей. Это коснулось даже тех мастеров, которые занимались художественной росписью мебели (Красильниковы, Подоговы) и у которых не было до того никаких спадов в работе. Этим мастерам довелось пережить период некоторого взлёта в конце XIX – начале ХХ века, когда на изделия с художественной росписью повысился спрос. На их продукцию смотрели не только как на предметы бытового назначения, но и как на украшения в домах и общественных местах. Тогда была мода на переплётную роспись. Именно в это время расширилось производство, увеличилось количество мастеров. Тогда построил свою мастерскую Фёдор Иванович Красильников и работал в ней со своим сыном Фёдором Фёдоровичем. Семён Юзиков, окончив учёбу, вернулся в Хохлому, где построил красильную мастерскую и продолжал совершенствовать своё мастерство. Подрос старший сын Григория Маркеловича Подогова Николай Григорьевич, пройдя обучение у своего отца, стал помогать ему. Работали братья Иван и Василий Красильниковы,мои отец и дядя.

Правда, надо сказать, что между старшим поколением и учениками уже тогда возникали разногласия в вопросах росписи, образовались даже два течения. Старики были приверженцами трафаретных переплётных рисунков. Молодое поколение доказывало, что в такой росписи нет ничего живого, привлекательного, что такой метод убивает в мастере художника, не толкает его к поискам нового, что нужно обратиться к родной природе и в ней искать источник творчества.

Несмотря на упорство стариков, в дальнейшем мы увидим, что в советские годы победят молодые силы- новая роспись окажется более жизнестойкой и главное раскроет таланты будущих мастеров, прекрасных художников современной хохломы.

После некоторого взлёта конца XIX века начался период падения, приведший к кризисному состоянию промысла. Началась русско-японская война. Русская армия терпела поражение за поражением. Царское правительство требовало людей, продуктов питания для огромной армии и средств на вооружение и снаряжение. В деревнях у крестьян забирали лошадей. Народ разорялся. Тяжёлое бремя войны окончательно подорвало крестьянское хозяйство. Сокращались посевные площади. В деревнях начался голод. Росла нищета. Не лучшим было положение народа в городах. В результате покупательная способность горожан и запросы на хохломские изделия резко снизились.

Война не обошла и наших мастеров, несмотря на то что они по возрасту относились к запасу третьей категории. Почти все они были мобилизованы и отправлены на фронт. К их счастью, пока формировались новые воинские подразделения и части, время шло, и, когда они были на полпути к фронту, было получено сообщение, что война закончилась. На радость своим семьям, они вернулись домой целыми и невредимыми.

Не успел наш народ залечить раны, нанесённые ему русско-японской войной, как над Россией нависла новая беда — началась война империалистическая. Дела в промысле из года в год ухудшались. Совсем не стали поступать заказы, никому не была нужна художественная роспись. Чтобы как-то сводить концы с концами и не погибнуть, мастерам приходилось заниматься не свойственными им делами.

Припоминается 1915 год. Мне тогда было десять лет. В семье нашей шестеро детей, все малыши, помощников отцу и матери не было. Чтобы прокормить нас, отцу приходилось браться за всё, что попадало под руку. Мастерская была закрыта, заказов на окраску мебели не было.

В такое трудное время мой отец и дядя Иван Михайлович на лошадях ездили в Нижний Новгород, собирали в столовых, чайных, трактирах, различных заведениях пришедшие в негодность, проржавевшие до дыр железные подносы и занимались их реставрацией.

Работа над каждым подносом начиналась с обжига в печи для удаления старой краски и ржавчины. После обжига поднос очищался пемзой, затем промывался водой и досуха протирался мягкой тряпицей. Ножницами вырезались проржавленные места, отверстия заделывались тонким железом. Чтобы меньше были заметны соединения, швы затирались замазкой. В остальном все работы производились строго в том порядке, как и при окраске деревянных изделий: олифование, полуда, раскраска, лачка, закалка. Работа была канительная и крайне невыгодная, так как за неё платили гроши.

Однажды зашёл в наш дом дядя Иван Михайлович. Отец мой в это время занимался росписью очередного подноса, разрисовывал букет цветов в обрамлении травки, осочки и колосьев пшеницы. Дядя Иван присел на табуретку, молча наблюдал за работой отца. Вот отец кончил роспись, приставил поднос к стенке, полюбовался работой, спросил брата:

— Ну как, Ваня, подходяще?

— Красиво! — ответил дядя. — И сколько времени ушло у тебя на создание этого букета?

— Часа три, не меньше, — ответил отец.

— Да, — со вздохом заговорил дядя Иван. — Три часа на один поднос! За двенадцать часов ты распишешь четыре подноса. В месяц сто штук. За каждый поднос ты получишь десять копеек. Это составит в месяц 10 рублей. Не жирно!

Отец, с недоумением слушая брата, сказал:

— Не пойму, к чему твой разговор? Я стараюсь делать так, чтобы было красиво, — на то мы и художники. А что за нашу работу платят мало, ничего не поделаешь. Жить надо, вот и приходится цепляться за всё, чтобы не умереть с голоду. Вон у меня сколько ртов, — все есть хотят…

— Я тоже не против красивой росписи. Но эту роспись сейчас никто не ценит. Поэтому нам надо искать другой способ раскраски, которая была бы более выгодной для нас. Забудем на время нашу гордость. Нас за это никто не осудит. Давай подсчитаем, сколько ты получаешь дохода. Во-первых, красители: киноварь, зелень, крон, потом оловянный порошок, олифа, лак. Их стоимость составит не меньше 5 копеек на поднос. Так что ты за свой труд получаешь всего пятачок. В месяц ты сумеешь заработать не больше 5 рублей. Вот так получается, браток…

— Не представляю, какую же надо производить раскраску, чтобы она была выгодной для нас? — спросил отец.

— Пойдём ко мне, я покажу тебе, что придумал. Если понравится, перенеси к себе…

Когда отец и дядя Иван вышли во двор, я тихонько последовал за ними. Войдя в избу, увидел необычную картину. Над кутником (широкой лавкой) на высоте метра были натянуты, как струны, две проволоки на расстоянии друг от друга сантиметров сорок. В углу у стены лежали друг на друге две большие подушки. Пока я пытался сообразить, для чего натянуты проволоки, дядя Иван подошёл к печи, на которой сложенные в стопы лежали подносы, взял один из них, сел на стулик, на колени положил рабочую доску, взял в левую руку поднос и начал красить его сплошь светло-коричневой краской.

— Вот и вся подготовка для дальнейшей раскраски, — показывая отцу поднос, заключил дядя, — а теперь начнём художничать.

Он взял с подоконника маленькую бутылочку с керосином, в которую была вставлена металлическая трубка с фитилём, положил поднос на проволоки, аккуратно устроился полулёжа на подушках. От зажжённого фитиля вместе с пламенем пошла густая копоть. Дядя поднёс бутылочку ближе к подносу с таким расчётом, чтобы струя копоти доставала до него, и начал водить бутылочку разными зигзагами, оставляя на фоне подноса тёмные линии. Так он работал до тех пор, пока не прошёл весь поднос, затем потушил коптилку и показал отцу своё новое художество. — Вот и всё! Как видишь, быстро и хорошо. За 10 копеек вполне достаточно и такой раскраски. На это у меня ушло не более 10 минут, добавим пять на перемену подноса и будем считать, что мы затратили на эту операцию 15 минут. В час окрасим четыре подноса. За 12 часов — сорок восемь. Как видишь, можно заработать не 40 копеек в день, а в десять раз больше. Нашим хозяевам всё равно, как раскрашено, лишь бы крепким, без дыр был поднос.

Раскрашенные подносы я не покрываю пятислойной лаковой плёнкой. Достаточно двух слоёв олифы. И здесь экономия.

Так появился новый вид окраски металлических предметов. В шутку дядя Ваня назвал его «раскраска под мрамор».

…Война продолжалась. Тяготы в крестьянской жизни не уменьшались. Подработки на подносах давно закончились, так как их запасы пришли к концу. Работы по-прежнему не было. Надвигавшийся голод хватал нашу семью за горло. Отец в бессилии и тоске метался в поисках хотя бы на время какого-нибудь выхода. Брался за всякие работы, но ничего не получалось. Тогда он решился пойти на самую большую крайность — заложить в ломбард золотые часы, подаренные дедушке Михайле Ивановичу императрицей Марией Фёдоровной. Дедушка перед смертью передал их моему отцу и просил беречь как семейную реликвию. Посоветовавшись только с моей матерью Александрой Егоровной, тайком от дяди Ивана и дедушки по матери, поехал в Городец и там заложил их в ломбард, рассчитывая, что ему удастся со временем их выкупить. Но и этих денег, полученных за часы, хватило ненадолго. А тут вновь нагрянула беда. Два года подряд засуха палила урожаи. Голод свирепствовал. От недоедания люди пухли. Начался брюшной тиф. Эта страшная болезнь не обошла и нашу семью. Все поголовно переболели, по 10–12 суток валялись в беспамятном бреду, но всё же выжили. Только отец не смог перенести болезнь и весной 1919 года умер. В этом же году тоже от тифа умер дядя Ваня. Оборвалась жизнь четвёртого поколения Красильниковых. Так в Новопокровском остался только один из Красильниковых — Фёдор Фёдорович. Но жизнь этого замечательного мастера была нисколько не лучше, чем наша. Те же безработица и голод…

Тяжёлые годы пришлось перенести и Серову Архипу Михайловичу, замечательному мастеру по росписи травки. Он, как и его друзья, вынужден был прекратить свою деятельность, открыл в красильной мастерской скорняжное производство. На первых порах этот промысел давал ему некоторые доходы, за счёт которых он и кормил семью. Но в одну осеннюю ночь подкралась к нему страшная беда — сгорели дом, двор, мастерская, всё имущество и запасы продовольствия, сгорел весь скот. Сами спаслись от огня, выпрыгнув в окно. После такого бедствия он не мог оправиться, уехал в Семёнов, несколько лет скитался по частным квартирам, арендовал красильную мастерскую, где вместе с сыновьями Павлом и Фёдором работал день и ночь, чтобы скопить денег на постройку своего жилья.

Не выдержал трудностей и Семён Юзиков. В 1918 году он тоже перебрался в Семёнов. Вместе с энтузиастом, любителем народного творчества Георгием Петровичем Матвеевым, приехавшим туда из Нижнего Новгорода, они пытались организовать производство посуды по методу хохломичей. Но в те времена в Семёнове для этого не было никаких условий, и тогда их начинание не получило должного развития. Расцвет хохломского искусства в Семёнове начался позднее…

Художественный промысел был накануне полного умирания. Но именно эти замечательные мастера, несмотря на все трудности, в дальнейшем сумели не только удержать от распада, но и возродить это единственное в своём роде искусство.

Пятое поколение Красильниковых

Я принадлежу к пятому поколению рода Красильниковых.

С самого раннего детства целыми днями я пропадал возле отца и дяди, наблюдая, как из-под их кисти появляются орнаменты. Мать иногда в шутку упрекала меня:

— Опять пошёл торчать возле отца? Вот я скажу ему, пусть не пускает, чтобы ты не мешал работать.

Но отцу было приятно, когда я сидел возле него или возле дяди Ивана. Он, бывало, говорил мне:

— Примечай, примечай, сынок, вникай глубже в наши секреты. Со временем и из тебя получится мастер. Будешь продолжать нашу работу…

Эти слова глубоко засели во мне. Я мечтал о том, как стану таким же мастером, как мой отец. Однажды мне разрешили побаловаться кисточкой. Радости не было конца. Конечно, на первых порах из-под моей кисточки выходили не рисунки, а сплошные ляпушки, но мне они приносили огромное удовольствие.

Пришло время идти в школу. Но я по-прежнему ежедневно по вечерам заходил в мастерскую и преспокойно усаживался возле отца. Учёба мне давалась легко. По всем предметам я получал одни «пятёрки». После окончания приходской «академии» на экзаменах я получил похвальный лист с портретами царей всей династии Романовых и в награду Евангелие с золотыми буквами на переплёте и подписями членов экзаменационной комиссии, которая состояла в основном из священнослужителей.

Не предвидели священнослужители, что в дальнейшем я стану ярым противником религии и разоблачителем поповского мракобесия.

Отличная учёба в школе создала во мне уверенность, что я смогу так же успешно овладеть и художественной росписью.

Но дальнейшая жизнь перепутала все мои планы и надежды.

В 1919 году, как я уже говорил, умер от тифа мой отец, вслед за ним дядя Иван, а через год от возвратного тифа скончалась моя мать. Остался я один (в возрасте 14 лет) с сестрёнкой и двумя братьями моложе меня.

Двое братьев, которые были старше меня, Григорий и Александр, ещё при жизни матери, спасаясь от голода, уехали вниз по Волге. Гриша добрался до Астрахани и там устроился на работу. Александр вместе с односельчанами начал батрачить у зажиточного хозяина где-то в Самарской губернии.

В этих условиях мне нечего было и мечтать о художественной росписи. Приходилось как взрослому мужику пахать, косить, сеять, убирать хлеб.

Но всё же мне улыбнулось счастье. Осенью 1920 года к нам в дом зашёл двоюродный дядя Степан Фёдорович и сказал, что возьмёт меня к себе на обучение. Слёзы брызнули тогда из моих глаз. Чтобы не зарыдать, я пересилил себя и сказал:

— Всю жизнь буду за тебя молиться, дядя Степан, чтобы бог дал тебе здоровья. Век не забуду твоей милости! К этому времени мне удалось пристроить (отдать в приёмыши) в хорошую бездетную семью младшего брата Ваню. Сестру и предпоследнего брата Николая взяла к себе тётка Марья Никитишна, оставшаяся одинокой после смерти дяди Ивана. Теперь я мог спокойно заниматься учёбой.

Как шла моя жизнь в дальнейшем, опишу позднее. А сейчас ознакомлю поближе с моими учителями. Говорю учителями, так как мне пришлось начинать учёбу у Степана Фёдоровича, а кончать у Фёдора Фёдоровича.

Это были люди высокого мастерства. Фёдор Фёдорович в молодые годы уже участвовал во Всероссийской выставке 1896 года в Нижнем Новгороде, получил диплом за представленные им изделия. На его долю вместе с братьями Подоговыми выпало счастье исполнить мечту о полном переводе хохломского промысла на художественную роспись всех изделий. Но это будет много позднее, уже при Советской власти.

Фёдор Фёдорович родился в 1873 году. Росписи учился у моего дедушки Михаила Ивановича. Степан Фёдорович родился в 1889 году, обучение прошёл у своего отца Фёдора Ивановича. После смерти отца братья жили вместе в родительском доме. Жили дружно. Характерами были схожи. Оба спокойные, уравновешенные. Но в работе, особенно в художественной росписи, имели каждый свои наклонности, свой стиль. Фёдор Фёдорович длительное время увлекался росписью «переплётов».

Степан Фёдорович недолюбливал это «художество», стремился к новой, более жизнерадостной, приближённой к реальной действительности росписи.

В 1914 году Степан Фёдорович был мобилизован на войну, там попал в плен, вернулся домой только после Октябрьской революции.

В отсутствие брата Фёдор Фёдорович продолжал работать один, переживая дома все невзгоды войны.

С возвращением Степана Фёдоровича из плена братья надеялись совместными усилиями поправить дела, так как на изделия с художественной росписью начал появляться спрос. Но… получилось совсем не так, как они думали.

Степану Фёдоровичу, как говорится, пришла пора жениться (ему в то время было 29 лет). В доме образовались две семьи. Между невестками начались ссоры, доходившие до больших скандалов. Видя всё это, Фёдор Фёдорович решил со своей семьёй уйти из родительского дома и поселиться в чужих людях, так как на постройку нового дома средств не было.

Забежим вперёд и отметим, что вся дальнейшая жизнь этого знаменитого художника протекала в очень тяжёлых условиях, доводивших его до отчаяния. Чтобы накопить немного денег, хотя бы на мастерскую, он работал по 16–18 часов в сутки, экономя на всём, даже на питании. Построив мастерскую, он перешёл в неё жить со всей семьёй, не имея надежды на собственный дом.

Ему, однако, удалось заполучить в рассрочку стоявший напротив дом, принадлежавший Николаю Леонтьевичу Тюкалову, который погиб трагической смертью от рук бандитов.

Дела понемножку стали налаживаться. Вот в это время, осенью 1920 года, я и пришёл учеником в мастерскую Степана Фёдоровича. Он принял меня как родного сына. За это я был ему очень признателен и старался отблагодарить своей работой. Вначале, как случалось со всеми учениками, мне приходилось выполнять простые работы: вгонку изделий или обмазывание чёрной краской деревянных гаек и т.д.

Но Степан Фёдорович, видя моё старание и прилежность к делу, в середине зимы разрешил мне попробовать свои силы, поработать кисточкой. Вначале он давал мне скопировать несложную роспись: кисточку вишни или красной смородины в обрамлении листочков, а к весне научил писать кудрину.

Сбывалась моя мечта стать настоящим художником. Не меньше меня радовался и мой учитель. Но наперекор судьбе на моём пути оказался человек, преградивший мне дорогу к дальнейшей учёбе. Таким человеком была тётка — жена Степана Фёдоровича. Она с первых дней моего пребывания в их доме проявила ко мне недоброжелательность, доказывая мужу, что я для неё лишний человек, и всяческими путями изживала меня из дому. Однажды в злобе она набросилась на Степана Фёдоровича, который заступился было за меня, схватила его за грудки и с перекошенным от злобы лицом закричала:

— Хочешь стать благодетелем, тогда иди и собери всех нищих проходимцев! Вот он, твой питомец, что от него толку? Ничего! А жрать ему давай каждый день!

Дядя Степан пытался утихомирить её, но она затопала на него ногами и ещё сильнее закричала, так что слышно было на всю улицу:

— Решай сейчас же — или он, или я!

Видя такое положение, я подошёл к дяде Степану, поклонился ему и сквозь слёзы, которые душили меня, сказал:

— Спасибо тебе, дяденька Степан, за всё хорошее, что ты для меня сделал за зиму. Чтобы не было в вашем доме из-за меня неприятностей, я ухожу. Ещё раз большое тебе спасибо… Так закончилось моё обучение у Степана Фёдоровича.

Пошёл я после этого к матушке (так мы называли тётку Марию Никитишну). Это была женщина удивительной душевной доброты, она заменила нам умершую мать.

Мария Никитишна выслушала меня, притянула к себе,начала гладить мою голову и приговаривать:

— Сиротка ты моя ненаглядная, не везёт тебе в жизни. Я понимаю, как тебе тяжело. Но ничего, успокойся, не всё ещё потеряно. Найдутся хорошие люди, которые помогут тебе. Я сейчас же пойду к Фёдору Фёдоровичу и расскажу обо всём. Он поймёт, в каком положении оказался ты, и возьмёт тебя к себе для обучения. Она вернулась часа через три. Молча, не торопясь разделась. Но по выражению её лица я догадался, что она принесла хорошие вести. Через некоторое время она стала рассказывать:

— Вошла я в мастерскую Фёдора Фёдоровича и прямо сразу так и сказала: пришла, мол, к тебе с просьбой, но не для себя, а для сироты Киндина. Он меня спрашивает: «Что с ним?» Я ему по порядку и рассказала, что с тобой случилось. Ты бы посмотрел на дядю Фёдора, что с ним творилось! Лицо его побагровело, он вскочил со скамейки и подошёл ко мне: «Очень хорошо, что ты пришла, Мария Никитишна, — говорит. — Сейчас же пойдём к Степану. Я ему, сукину сыну, покажу, как издеваться над сиротой!» В таком состоянии он и вошёл в мастерскую Степана. И тут не мог сдержать себя, во весь голос закричал: «Я как старший брат пришёл к тебе требовать ответа, как ты мог допустить, чтобы обидели сироту?» Кричал он на него, кричал, а потом и говорит мне: «Мария Никитишна, я возьму к себе Киндина на обучение. Жить он у нас будет. Будем его кормить и приоденем, чтобы выглядел не хуже других». И снова обратился к брату: «Ты, Степан, подумай, что вы натворили. Народ узнаёт о случившемся, каждый пальцем будет показывать в вашу сторону, скажут: вот они какие, Красильниковы, сироту выгнали!»

Фёдор Фёдорович сдержал своё слово — научил меня не только художественной росписи, но и открыл все секреты технологии.

Закончив вместе с тётушкой все полевые работы, я пошёл к Фёдору Фёдоровичу. В мастерской услышал шумный детский говор. Возле печки, в кути, на низеньких скамеечках сидели и протирали мягкими тряпицами мебельные изделия две девочки и два мальчика моего возраста. Это были дочери Фёдора Фёдоровича Ирина и Женя, которых он тоже решил приспособить к делу. Мальчики же были мои друзья Ваня Красильников и Андрюша Тюкалов. По просьбе матерей (отцов у них тоже не было, примерли от тифа) Фёдор Фёдорович взял и их в обучение.

В первый день моего пребывания в мастерской Фёдор Фёдорович не давал мне никаких заданий, попросил только изготовить краски: киноварь, зелень и крон.

Когда пришло время обеда, дядя взял меня за руку и сказал:

— Пойдём обедать вместе с нами.

Сели всей семьёй за стол, Фёдор Фёдорович сказал жене:

— Полукерья, прошу любить и жаловать нового члена семьи. Киндин с сегодняшнего дня будет жить у нас и кормиться вместе с нами за одним столом. Помни, он круглый сирота и наш племянник.

— Не стесняйся, Киндин, будь как дома, — просто ответила тётка.

На следующий день, когда мы все собрались в мастерской, Фёдор Фёдорович подозвал меня к себе и сказал:

— Организуй сегодня вгонку мебельных изделий. Покажи ребятам, что и как делать.

Такое доверие воодушевило меня…

День за днём, месяц за месяцем, за годом год шло время. Фёдор Фёдорович научил меня варить олифу, изготовлять лак и оловянный порошок, производить полуду, узнавать без термометра нужную температуру в печи, время, необходимое для подсушки и закалки лаченых изделий.

…Прошло три года. За это время мы все, его ученики, закончили полный курс обучения и могли выполнять все процессы окраски самостоятельно. Ваня и Андрюша оказались способными учениками, стали настоящими художниками. Даже Женя и та овладела росписью. Нужно отметить, что в те времена она была первой женщиной, освоившей все премудрости и сложности художественной раскраски. Что касается Ирины Фёдоровны, у ней, видимо, не было таланта, она не смогла постигнуть роспись, но зато в совершенстве освоила все остальные процессы и до ухода на пенсию продолжала работать в промысле.

Конец 1924 года. Фёдор Фёдорович собрал нас всех вместе и объявил, что нам пора переходить на самостоятельную работу. А в завершение нашей учёбы дал каждому задание — изготовить экспонаты на международную выставку в Париж, которая должна была состояться в 1925 году.

Это было наше первое участие в международной выставке. Фёдор Фёдорович за свои изделия, представленные на выставке, был удостоен диплома и получил вознаграждение.

Так закончилась наша учёба. Мы стали мастерами широкого профиля и учителями нового, молодого поколения. Закончив обучение, мы с Андреем остались у Фёдора Фёдоровича, чтобы закрепить и ещё более усовершенствовать наши познания и помочь учителю окрепнуть экономически и расплатиться полностью за купленный им дом.

Работы было много. А здоровье у Фёдора Фёдоровича из года в год ухудшалось. Язвенная болезнь желудка давала о себе знать. Бывали моменты, когда он не в силах был работать. Приступы повторялись всё чаще и чаще. Он начинал целыми горстями принимать столовую соду, чтобы немного заслушить боль. Летом 1925 года на него внезапно обрушилась новая неприятность, которая ещё больше повлияла на его слабое здоровье. Получилось это так. В один из дней в мастерскую заявился некий профсоюзный деятель. Начал приставать к нам, почему мы до сих пор не члены профсоюза. Ему ответили, что мы ещё не рабочий класс, а ученики, которым рано ещё вступать в профсоюз. Не разобравшись в нашем деле, Иванов приписал Фёдору Фёдоровичу ярлык эксплуататора и оформил дело в суд. Нас с Андреем вызвали в качестве свидетелей. Защищая учителя, мы доказывали, что никакой эксплуатации со стороны Фёдора Фёдоровича не было, что мы очень благодарны ему за учение.

Народный суд очень серьёзно отнёсся к разбору дела и полностью оправдал Фёдора Фёдоровича. А в частном определении записал, что профдеятель допустил клевету на заслуженного мастера и должен понести соответственное наказание.

Впоследствии мы узнали, что он был отстранён от должности.

Но Фёдор Фёдорович не смог спокойно перенести нанесённую ему обиду. Он стал замкнутым, пропала в нём та кипучая энергия, которая была ключом на протяжении всей его жизни. К работе стал относиться безразлично. Бывало, даст нам задание, а сам сядет в кресло, опустит на грудь седую голову и так сидит несколько часов молча, о чём-то думая и вздыхая.

В такой трудный момент оказавшемуся в беде человеку нужна была помощь сильного духом, близкого друга, чтобы опереться на него, устоять, удержать равновесие и не сорваться совсем.

Наши с Андреем попытки отвлечь учителя от мрачных дум не имели успеха. Фёдор Фёдорович всё молчит, иногда скажет, вздыхая:

— Всё кончено… всё ушло в прошлое… устарел ваш учитель… ослаб. Тяжело мне, родные мои, на старости лет получить такое грязное пятно. Очень тяжело!

Но нашёлся такой друг, который помог дяде перебороть недуг и вернуться к нормальной жизни и любимой работе. Таким человеком оказался Фёдор Павлович Хитровский.

Это был один из нижегородских знакомых Алексея Максимовича Горького. Он страстно любил народное искусство, почитал Фёдора фёдоровича, помогал ему налаживать связь с торговыми организациями.

Узнав, в каком трудном положении оказался наш учитель, он приехал в Новопокровское.

Фёдор Павлович прибыл в воскресенье. В это время мы с Фёдором Фёдоровичем находились в горнице, — я читал ему рассказ А.М. Горького. Он в полудрёме, с закрытыми глазами слушал меня, откинувшись на спинку кресла.

Войдя в прихожую, Фёдор Павлович с присущим ему юмором громко произнёс:

— Здоровеньки булы, дорогие хозяева. Ждали — не ждали, принимайте гостя! — И, подойдя к хозяйке Полукерье Фёдоровне, взял её за руки, поцеловал в лоб.

Фёдор Фёдорович, услышав знакомый голос, резко встал и быстро пошёл к двери:

— Как я рад твоему приезду, дорогой Фёдор Павлович! Спасибо, что не забываешь старика!

Фёдор Павлович спросил:

— Как твоё здоровье, дружище? Что-то вид у тебя неважный. Ты нам очень нужен. Мы с тобой затеем такие дела, что тебе и во сне не снилось. Лечиться тебе надо — вот о чём прошу подумать. А то ты очень сильно сдал с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Возвращусь домой, сразу же буду хлопотать, чтобы тебя устроили на лечение в больницу…

Никуда я не поеду, — перебил гостя Фёдор Фёдорович. — В больнице мне будет ещё хуже. Без дела, без работы я совсем захирею.

— Тогда надо здесь лечиться, — не унимался Хитровский, — надо чаще выходить на свежий воздух, в лес, на реку, в поле. У вас места как на курорте, кругом зелень, хвойный лес. Займись рыбалкой, посиди на берегу речки. Когда следишь за поплавком, обо всём забываешь. Но об этом поговорим несколько позже. А теперь расскажи, что у вас здесь случилось. За что тебя судили? Кто этот человек, посмевший оклеветать тебя? Да ладно, и это ты расскажешь позднее. Я хочу сообщить тебе кое-что очень важное, касающееся вашей дальнейшей работы…

И Фёдор Павлович начал рассказывать о том, что предполагается сделать для расширения и укрепления промысла.

— Ваша золотая хохлома, — говорил он, — имеет авторитет не только в нашей стране, но и за её пределами. Вы сами видите, как много стало поступать к вам заказов от организации «Экспорт». За вашу продукцию нам платят золотом. А это очень важно. Каждый рубль пойдёт на развитие народного хозяйства. Видите, ваше частное дело красильщиков связано с общегосударственным делом. Поэтому вам нужно сейчас смелее продвигать вперёд художественную роспись. А это значит, надо готовить как можно больше мастеров-художников. Открою новость. Решается вопрос о расширении вашего промысла. Идёт ориентация на город Семёнов. Пока дела у них неважные. Но если им помочь… Эта помощь должна сводиться к одному — подготовить для них квалифицированных рабочих, которые смогли бы поехать туда для постоянной работы и обучить мастерству желающих из местного населения. Вот так-то, дорогие друзья! Дел впереди для вас очень много. Отбросьте в сторону мелкие обиды и начинайте работать.

Фёдор Фёдорович и Степан Фёдорович с большим интересом отнеслись к новостям, которые привёз Хитровский. А когда он сказал, что нашей золотой хохломой очень интересуется Максим Горький, радости их не было конца.

Они просили рассказать подробнее о знаменитом писателе: где он сейчас? чем занимается?

Фёдор Фёдорович предложил:

— А нельзя ли преподнести Алексею Максимовичу подарок? Сделать что-нибудь для него и послать?

— Это идея! — загорелся Фёдор Павлович. — Только подготовить надо что-нибудь такое, что было бы памятью о золотой хохломе на долгие годы. Я немедленно займусь этим делом. Посоветуюсь с руководством губисполкома. Надеюсь, они поддержат нас…

Хитровский сдержал своё слово. Через некоторое время он написал Фёдору Фёдоровичу, что идею о подарке А.М. Горькому поддержали в губкоме партии и губисполкоме. Решили сделать полный набор обстановки для его личной библиотеки. Полуфабрикаты изготовить на городской мебельной фабрике и переправить их для раскраски в Новопокровское.

Зимой, в начале 1928 года, Фёдор Павлович на двух подводах перевёз все изделия Фёдору Фёдоровичу. К моей большой радости, мне посчастливилось принять непосредственное участие в росписи этого замечательного подарка великому писателю. Вот как это получилось…

Мы, ученики Фёдора Фёдоровича и Степана Фёдоровича, разошлись по своим местам для самостоятельной работы. Я в это время вместе со старшим братом Константином работал в своей мастерской. Фёдор Фёдорович оставался с дочерьми Ириной и Женей. Чувствуя, что ему трудно справиться с выполнением такого большого и ответственного задания, он и пригласил меня помочь. Больше трёх месяцев трудились мы с ним, не считаясь со временем. Работали по 12–14 часов в сутки. Задача была очень сложная. Набор обстановки включал более ста предметов, все они были разные по размерам и форме. Для каждого нужно было изготовить особые рисунки.

Вот неполный перечень этих предметов: письменный стол с двумя выдвижными ящиками, к нему необходимые для работы принадлежности — разборный чернильный прибор, пресс-папье, два квадратных стакана для карандашей, деревянный нож для разрезания бумаги, три кресла, диван, овальный стол, двенадцать стульев, шахматный стол, к нему два шестигранных табурета, тумбочка, на которой должны стоять деревянный круглый поднос и графин с водой, и множество разборных подвесных полок для книг и т.д. и т.п. Всё это было расписано и отправлено Алексею Максимовичу на остров Капри.

Подарок Алексею Максимовичу очень понравился. В одном из писем он сообщал Хитровскому: «Чем мне отблагодарить Красильниковых за хохломские изделия, которыми я ежедневно любуюсь, а итальянцы от них в восторге?..»

Конец глухомани

К концу 20-х годов наш край, несмотря на некоторые перемены,оставался ещё очень глухим. Отдалённость от городов и железной дороги сказывалась на всех сторонах местной жизни. Крестьяне в большинстве своём были безграмотными, жили в страхе перед богом, были в тисках религиозного мракобесия. В радиусе 10 километров было у нас шесть церквей, четыре старообрядческих скита. В радиусе 30 километров — три монастыря. И вся эта «христова братия» по-своему старалась влиять на умы людей, Особое усердие проявляли они в том, чтобы чем-нибудь насолить Советской власти. Запугивали тёмных людей светопреставлением, приходом антихриста, вечным горением в огне на том свете. Проповедовали терпение и покорность слабых перед сильными, бедных — перед богатыми.

Народ нуждался в разъяснении линии партии большевиков и Советской власти, которые призывали людей встать на путь, ведущий к равенству, культуре, зажиточной жизни.

За решение этих вопросов взялось наше поколение хохломичей.

Огромные перемены, которые начались в крае в 30-х годах, происходили при нашем горячем, активном участии. Началось всё в 1925 году, когда в Новопокровском по призыву Центрального Комитета комсомола в связи со смертью В.И. Ленина была создана первая в нашей местности комсомольская ячейка. Правда, на первых порах она состояла всего из трёх человек — меня, Андрюши и Акиндина Тюкаловых.

С чего мы развернули свою деятельность?

Было намечено три главных направления. Первое- разъяснение политики партии и правительства по восстановлению народного хозяйства страны, укреплению Советской власти на местах, ликвидация безграмотности и подъём культуры среди всего народа, изменение старого уклада крестьянской жизни. Второе — оторвать народ от религии, от церкви, третье — подготовить кустарей к переходу на новую, более высокую ступень общественного производства в хохломском промысле.

Конечно, все эти важные вопросы немыслимо было решить нам троим. Начиная работу, мы надеялись на поддержку деревенской молодёжи и более сознательной части молодых мужиков. Молодёжи в нашем селе было много: одних наших сверстников, 1906 года рождения, человек пятнадцать. А если учесть тех, кто годом постарше да годом помоложе, то нас уже становилось 40 человек. Это могла быть серьёзная сила, если её направить по правильному пути.

Мы не ошиблись. К 1927 году наша комсомольская ячейка выросла до 12 человек. Да больше десятка молодых людей из несоюзной молодёжи примкнули к нам.

Нашим наставником и советчиком был замечательный человек, сельский учитель Андрей Петрович Рябинин. Мы считали, что комсомольской ячейке нужно было прежде всего подыскать подходящее помещение для красного уголка, где можно было бы собираться для бесед, для репетиций и других мероприятий.

Таким помещением, по нашему мнению, был дом священника. Нас поддержало руководство уезда, и мы под аплодисменты молодёжи, под смех и шутки молодых мужиков, под вопли старух выдворили отца с насиженного места. Поповский дом состоял из трёх комнат. Чтобы сделать зрительный зал, нам пришлось выпилить две внутренние стены. В передней части зала устроили сцену.

Работа заметно оживилась. Почти каждый вечер на наш огонёк приходили не только молодые, но и пожилые люди.

Мы решили нанести крепкий удар по религии. Этому были посвящены все мероприятия: выступления «синей блузы», беседы на атеистические темы, рассказы об об- манах священнослужителей, выпуск стенной газеты и т.д. И, наконец, был устроен диспут о вреде религии для народа. На диспут был приглашён к нам очень грамотный атеист из Москвы. Его противниками были священнослужители, начётчики, руководители старообрядческой паствы, евангелисты. Два дня продолжался этот диспут. Народу собралось множество. Пришли люди из окружающих деревень и сёл. Споры носили резкий характер. Старое упорно пыталось доказать свою правоту.

Но новое вопрос за вопросом разбивало их доводы. Под смех и свист молодёжи один за другим покидали трибуну проповедники мракобесия.

Эта дискуссия явилась поворотом в умах людей. В 1928 году большинство населения дало письменное согласие на закрытие церкви и выселение священника из пределов нашего района.

Это была большая победа. Народ всё больше и больше тянулся к культуре.

Комсомольская организация решила на бывшей усадьбе священника разбить стадион. Футбольное поле и другие спортивные площадки мы могли сделать своими силами. Но у нас не было ни средств, ни материалов на изгородь и скамейки для зрителей.

Собрали мы комсомольское собрание и решили обратиться за помощью к населению. Пошли по домам. К радости, никто не остался безразличным к нашим просьбам. Кто сколько мог, давали тёсу. Нарубили и привезли столбы и жерди, изготовили входные ворота. Гвозди выделило товарищество «Красильщик». Вывеску расписал Фёдор Андреевич Бедин.

Когда в один из воскресных дней мы собрались, чтобы поставить изгороди, вышли почти все молодые мужики. Даже некоторые пожилые люди не усидели дома и трудились вместе с нами.

На стадионе в летнее время с утра до позднего вечера слышались голоса, смех, шутки людей разных возрастов. Днём здесь развлекались дети. А по вечерам, после рабочего дня, собирались взрослые — играли в волейбол или футбол, тренировались на турнике или брусьях.

В наших местах, как я уже говорил, справлялось много праздников и гульбищ, куда собирались повеселиться все жители округи. Такие гульбища частенько заканчивались скандалами и драками, доходившими до ножей и кольев. Малочисленная милиция была не в силах одна справиться с этими буянами. На помощь ей и решили прийти мы, чтобы общими усилиями навести порядок и прекратить хулиганство.

Для поднятия нашего авторитета в глазах людей секретарь комсомольской организации Акиндин Тюкалов через крайком комсомола достал бесплатно комсомольскую форму: длинные тёмно-синие с красной окантовкой трусы, ботинки, гимнастёрки с отложными воротниками и двумя нагрудными карманами, широкий кожаный ремень с перекинутой через плечо портупеей и комсомольские значки на грудь. Каждому комсомольцу было выделено по милицейскому свистку. На гульбище мы должны были явиться в полной форме. В порядке комсомольской дисциплины мы не имели права прикасаться к спиртному, даже в самой малой дозе. Ходили мы, соцмильцы, как нас прозвали в народе, группами по три человека. Как только где-либо начиналась пьяная заварушка, сразу же со всех сторон начинали раздаваться трели свистков, и мы бегом мчались, чтобы помочь милиционеру разнять разбушевавшихся хулиганов.

Вскоре любители скандалов и драк поняли, что мы составляем крепкую силу и вступать с нами в драку бесполезно, так как нас поддерживает не только сельская молодёжь, но и все те, кому противны были скандалы и драки. Дело налаживалось. Драки стали всё реже, потом и совсем прекратились.

Хохломские мастера шли в те годы во главе перестройки старой жизни. Они понимали, что бороться в одиночку невозможно, что нужно объединить все усилия для достижения победы. А ведь в прошлом они были собственниками своего клочка земли, своего хозяйства, своей красильной мастерской. Казалось, такой уклад жизни, существовавший веками, нелегко будет сломать, люди будут цепляться за собственность. Но произошло иначе. Мастера Новопокровского без особых усилий расстались со старым. В конце 1927 года, когда в районе не велось ещё и речи о коллективизации сельского хозяйства, они организовали товарищество по совместной обработке земли. Вначале это было неболь- шое, слабенькое хозяйство. В него вошли семь бедняцких семей. У них было всего три лошади, три стареньких плуга и три деревянные бороны, но это был дружный, крепкий коллектив.

Середняки смотрели на новую затею как на шутку, из которой, по их мнению, ничего не получится. А кулаки и торговцы встретили это мероприятие в штыки. Они похитили семенное зерно из магазеи, спрятали в глубокий омут реки единственную сеялку, которую выделило товариществу государство, начали преследовать организаторов товарищества, угоняли с пастбища в лес лошадей.

Но товарищество устояло. Это была ещё одна победа нового над старым. Всем стало видно, что обобщённый организованный труд более продуктивен. Когда был снят первый урожай в товариществе, — а хлеба уродилось в три раза больше, чем у единоличников, — народ понял, что это не пустяковая затея, а реальная возможность перехода к новой, более зажиточной жизни. К концу 1929 года почти половина хозяйств села вступила в члены товарищества. А в 1930–1931 годах всё население Новопокровского записалось в первый организованный в районе колхоз.

Войдя в колхоз, каждое хозяйство получало весьма ощутимую выгоду. Раньше в летний период крестьянской семье в полном составе приходилось заниматься обработкой земли, сеять и убирать урожай. Для этого надо было на время прекращать работу в мастерской. Теперь правление промколхоза (так называлась тогда артель, ведущая одновременно и сельское хозяйство, и красильное производство) имело возможность регулировать использование рабочей силы, обеспечить вполне нормальный ход работы в поле и выделить часть людей для постоянной работы в производстве. Таким образом, в каждой семье один-два человека были постоянно заняты в мастерской и имели круглый год твёрдый заработок. А кроме того, в семью поступало и то, что давало поле.

Надо заметить, что и в настоящее время такой порядок сохраняется. Правда, сейчас нет промколхозов и всё производство сосредоточено на фабрике, но во многих семьях хоть один человек да работает на производстве, а остальные трудятся в колхозе.

Итак, бывшие кустари явились зачинателями всего нового в наших краях.

Ещё в 1928 году они первыми в округе слушали голос Москвы по батарейному приёмнику, приобретённому товариществом. Первыми смотрели в красном уголке кино. В 30-х годах переоборудовали церковь под клуб, организовали хорошую художественную самодеятельность. Имели свою библиотеку, насчитывавшую более 2000 книг. Построили помещение под столовую, открыли детский сад. А в 1948 году новопокровцы первыми в районе от движка зажгли в своих домах лампочки Ильича.

Так период с 1925 по 1933 год явился поворотным в жизни моих земляков. Наш глухой лесной угол начал превращаться в центр культурной жизни округа.

Путь к артельному производству и сбыту

Нижегородский губисполком (Скоробогатовская волость перешла в состав Нижегородской губернии) ещё в 1922 году поставил задачу упорядочить вопрос с хохломским промыслом, вырвать его из рук торговцев и скупщиков.

Для этого в Сёминский куст был направлен специальный уполномоченный Борис Иванович Кубанцев, который провёл большую работу по организации закупок у кустарей и подготовил базу для перехода к артельному труду.

В 1923 году в деревне Шабаши образовалось товарищество «Красильщик». Правление товарищества занималось организацией производства, обеспечением кустарей полуфабрикатами, маслом, красителями и сбытом готовой продукции. Общественных мастерских в то время ещё не было. Красильщики продолжали работать на дому, в своих мастерских. Окрашенные изделия сдавались на склад товарищества. Оплата производилась через бухгалтерию, которая вела счета на каждую семью.

Полуфабрикаты закупались на стороне: ложки, ополовники и ковши в Семёновском районе, а токарные изделия — у частных токарей в деревнях Гордеево, Никодим, Слышково, Архипиха, Колываново и Белбаж.

Так было положено начало перехода от кустарщины к артельному производству и сбыту в хохломском промысле. В 1924 году в деревне Кулигино было создано отделение товарищества. На следующий год отделения возникли в Новопокровском и Хрящах. Так образовались четыре центра хохломского производства. Через несколько лет было завершено кооперирование почти всех красильщиков куста. В 1926–1927 годах в товарищество входили кустари более 140 хозяйств из 14 деревень. С работающими членами семей это составляло до 300 человек.

Но успешно проведённое кооперирование кустарей поставило новую проблему. Чтобы сбывать изделия, нужно было совершенствовать роспись, ведь большинство кустарей были простыми красильщиками.

Где взять художников? Переучивать людей или обучать молодых? Как это сделать? Где взять учителей? Где найти место для обучения?

На первых порах решить эту задачу помогли старые замечательные художники — Николай Григорьевич и Анатолий Григорьевич Подоговы и знакомые нам Фёдор Фёдорович и Степан Фёдорович Красильниковы. Они взяли на себя обучение без всякой оплаты по нескольку человек из молодёжи и терпеливо вводили их во все сложности горячей окраски. Это была первая школа по подготовке новых кадров высокого класса, которые и составили в дальнейшем костяк художественного коллектива, придавшего хохломе современное направление. Из этих учеников вышли такие замечательные мастера, как Фёдор Андреевич Бедин, Александр Георгиевич Тюкалов, Иван Дмитриевич Смирнов, Андрей Семёнович Тюкалов, Фёдор Николаевич Подогов, Александр Васильевич Веселов — нынешний директор сёминской фабрики «Хохломский художник», Яков Дмитриевич Красильников и некоторые другие.

Все эти молодые мастера, в свою очередь, стали воспитателями того поколения художников, которые работают и в настоящее время.

Так, с 1925 года начался период новых творческих поисков в области хохломской росписи.

Год от года расширялся ассортимент токарных изделий, увеличивалось производство расписной мебели. Значительно улучшалось и качество полуфабрикатов.

Продукция с хохломской росписью быстро находила спрос и признание в народе. Поступали заявки от торговых организаций не только из городов Советского Союза, но и из-за границы. Особенно возросла потребность в детской мебели и токарных фигурных изделиях.

Всё это требовало от руководства товарищества перестройки всего производства. Надо было сделать решительный рывок вперёд, заводить своё столярно-мебельное и токарное производство и как можно скорее переводить кустарей-надомников в общественные мастерские.

В 1927–1930 годах в крутой излучине Узолы, между деревнями Сёмино и Шабаши, построили красильный цех, механический цех для изготовления столярно-мебельных изделий, помещение для просушки пиломатериалов, склады для хранения материалов и готовой продукции, контору, две водяные токарки. Весь этот комплекс построек образовал небольшой промышленный городок.

В 1932 году было приобретено станочное оборудование (правда, не новое, а списанное на городском промышленном предприятии) для механического цеха. Это дало возможность перейти к кооперативной работе, что вело к увеличению производительности труда и на этой основе к увеличению выпуска столярно-мебельных изделий и расширению ассортимента. Начали выпускать детские гарнитуры, составленные из столика, четырёх стульчиков, двух креслиц и диванчика на два места. Большим спросом пользовались гарнитуры из овальных и круглых столов, шести стульев, двух кресел и дивана для взрослых.

Все изделия имели разборную конструкцию, что было важно как для окраски, так и для транспортировки. Кроме мебели, изготовлялись шкатулки, ларцы, чернильные приборы, пресс-папье, полочки для полотенец, этажерки и т.п.

Постройка общественных мастерских позволила организовать подготовку новых кадров. Обучение проводилось индивидуальным и бригадным методами. К мастерам-специалистам по столярному и красильному делу прикреплялись по одному, три и пять учеников, которые обучались непосредственно на рабочем месте.

В 1930–1932 годах построили красильный цех, контору и другие помещения в Кулигинском отделении. Несколько позднее, в 1934–1935 годах, аналогичные постройки были возведены в Новопокровском и Хрящах. Оставался нерешённым вопрос с организацией своего токарного производства. Токарный полуфабрикат по- прежнему приобретался на стороне, у кустарей.

С переводом производства в общественные мастерские изменилась и вся организация труда. Если раньше кустари в своих мастерских выполняли все операции полностью, теперь каждую отдельную операцию стал выполнять один человек. Появились новые профессии: вганивальщик-грунтовщик, шпатлёвщик, олифильщик- лудильщик, художник, отделочник, лачильщик, печник и т.д. Теперь легко было подготовить мастеров отдельных профессий. Раньше, бывало, для овладения всем циклом окраски требовались годы, теперь рабочий, изучающий одну операцию, осваивает её в три-четыре месяца.

Так произошёл коренной переворот в хохломском народном промысле. Он вернул себе былую славу и быстрыми темпами пошёл вперёд.

Спрос на продукцию всё возрастал. Теперь имеющееся в нашем кусте производство не обеспечивало всех потребностей и запросов торгующих организаций. Надо было расширять производство, но в Ковёрнинском районе возможностей для этого уже не было. Выход был найден в организации нового хохломского промысла в Семёнове. Вот как это произошло.

В 1916 году в Семёнов из Нижнего Новгорода приехал энтузиаст — любитель народного искусства Георгий Петрович Матвеев. Туда же переехал из наших мест мастер по окраске Юзиков. Они и стали организаторами нового промысла.

Семёновцы довольно быстро переняли все тонкости этого дела. Уже к 1930 году здесь полностью была завершена организация производства. И это вполне закономерное явление. Семёновцам не пришлось осваивать сложные технологические приёмы окраски — они получили их готовыми, проверенными многими десятками лет работы народных умельцев. Им также не нужно было длительное время для организации промфонда с обо- рудованием. Всё это они перенесли в готовом виде из Ковёрнинского куста. В обучении рабочих на помощь семёновцам пришли наши лучшие специалисты. Из Новопокровского переехали в Семёнов на постоянное жительство замечательные мастера — братья Иван Дмитриевич и Яков Дмитриевич Красильниковы, братья Иван Георгиевич и Александр Георгиевич Тюкаловы, Константин Архипович Цветков, Наташа Тюкалова и другие. Они оказали большую помощь в обучении семёновских мастеров хохломской росписи.

Несколько раз выезжали в Семёнов Фёдор Фёдорович и Степан Фёдорович Красильниковы, Николай Григорьевич Подогов, Фёдор Андреевич Бедин. Давали советы, проводили консультации, показывали практически, как лучше построить тот или другой орнамент.

В Семёнове значительно легче решился вопрос и с набором рабочей силы, чем у нас, в сельской местности. Помогало развитию семёновского промысла и наличие железной дороги.

Всё это вместе взятое позволило семёновцам быстро набрать силу и стать сильным конкурентом хохломичей. Пришло новое время.

В 1930 году товарищество «Красильщик» было ликвидировано. На базе имеющегося промфонда и производственных кадров организовалась промартель «Хохломский художник» с центром в Сёмине.

Причины ликвидации товарищества, которое сыграло огромную роль в жизни промысла, надо было искать в том, что возникшие колхозы подчинили себе все кадры, занятые до этого в промысле. Это тормозило развитие производства. Создание артели освобождало рабочую силу. Колхозы организовали подсобные промыслы и стали именоваться промколхозами. Такие промколхозы были организованы в Новопокровском, Хрящах и Гордееве. На базе Кулигинского отделения бывшего товарищества была создана артель. В 1933 году по решению Горьковского облисполкома возник Ковёрнинский межрайхудожсоюз, в систему которого вошли все артели и промколхозы. Золотая хохлома из года в год поднималась: увеличивалось количество изделий, улучшалась окраска и художественная роспись.

В 1937–1938 годах начали поступать большие заказы из-за границы, в частности из Америки. Товары, изготовленные для экспорта, отправляли через семёновскую контору «Экспорт». Много хохломских изделий экспонировалось на международных выставках.

Стало меняться и токарное производство. Талантливые мастера изыскивали новые, более совершенные формы изделий. В окраску начали поступать вазы разных форм и размеров, братины, сахарницы, тарелки, кондейки, стаканы для карандашей, маслёнки и т.п. Токарный полуфабрикат для окраски поступал в плановом порядке из Гордеевского и Каманского промколхозов, от Ермиловской, Осинской и Павловской артелей, входящих в систему межрайхудожсоюза.

Но… недолго пришлось цвести золотой хохломе. Началась Великая Отечественная война.

Все, кто мог взять оружие в руки, с первых дней войны ушли на фронт. Остались недописанными завитушки кудрины, засохли непромытые кисточки. Умолк оживлённый говор в цехах. Замерла жизнь в красильном производстве. Прекратили работу и токари, подняли затворы у плотин, спустили воду. Не стало шума токарных станков и визга резцов. Даже древесина возле токарок потемнела с торцов, ожидая свою бесполезную гибель. Уныло выглядели станки, затихшие без движений.

Нередко можно было видеть надписи: «Цех закрыт. Все ушли на фронт». Судите сами: в Новопокровском из 60 хозяйств 40 человек ушли воевать, в Гордееве из 20 токарей выбыли 18, в Сёминской артели из 30 столяров остались 5 человек. Такое же положение было и в других деревнях.

В эти тяжёлые времена руководству артелей и промколхозов приходилось принимать всевозможные меры по изысканию хотя бы небольшого количества полуфабрикатов, чтобы дать работу оставшимся дома старикам и женщинам, умеющим производить окраску.

Работали в очень трудных условиях, как говорится, на два фронта. Днём женщины и старики уходили в поле, а вечерами в мастерских садились на свои низенькие скамеечки, чтобы поработать несколько часов. Тогда нечего было и думать о художественной окраске изделий. Брались за изготовление водоносных коромысел, тесали топорища, черенки для железных лопат и киркомотыг, которые шли для фронта, изготовляли штукатурную дрань и кровельную щепу, плели короба и делали плетюхи. Даже организовали гончарное производство по изготовлению тарелок, плошек, блюд, чашек, горшков, кружек и… детских свистулек и окрашивали их под хохлому.

Несмотря на такое положение, пожалуй, самое тяжкое за всю историю существования хохломского промысла, он выстоял, выдержал все невзгоды и трудности, не затух, продолжал существовать.

Чтобы не дать погибнуть промыслу, нужно было перво-наперво решить главный вопрос — готовить кадры из подростков 14–15 лет.

В 1943 году на базе Сёминской артели была открыта профтехшкола с тремя отделениями по подготовке художников, столяров и токарей по дереву. Для обучения были привлечены мастера-старики: по росписи — Ф.А. Бедин и Н.Г. Подогов, по столярному делу — И.Г. Поляков и А.Т. Бусов, по токарному — П.В. Власов.

Профтехшкола за время своего существования (до 1947 г.) подготовила два выпуска молодых специалистов, всего 154 человека, из них 85 художников, 44 столяра- краснодеревщика и 25 токарей по дереву. Среди художников было много девушек. На первых порах эта молодёжь и явилась основной рабочей силой.

И всё-таки долго ещё в послевоенное время в промысле оставалось тяжёлое положение. В 1950 году удельный вес художественных изделий снизился до 40%.

Но понемногу промысел снова пошёл в гору. Вернувшиеся после войны мастера сразу включились в работу. Сёминская профтехшкола готовила новых мастеров. К 1953 году выпуск художественных изделий довели до 70% от общего количества продукции. В 1952–1953 годах промысел пережил ещё одну реконструкцию: был выделен из промколхозов. На базе бывших промколхозов возникли промысловые артели. Это способствовало закреплению постоянных кадров.

50-е годы для хохломского промысла были характерны большими заказами из Москвы по изготовлению экспонатов для Всесоюзной сельскохозяйственной выставки: комплект предметов для обстановки кабинета учёного, 17 большеразмерных ваз (одна высотой 220, диаметром 60 сантиметров и 16 ваз размером 120 на 40 сантиметров). Весь комплект составлял тематически единое целое: 16 республик в системе Советского Союза.

Выточил эти вазы замечательный мастер Фёдор Харлампович Малышев, а роспись произвёл Фёдор Андреевич Бедин с бригадой молодых мастеров.

На одной стороне 16 ваз Фёдор Андреевич изобразил гербы союзных республик, а на обратной стороне воспроизвёл в росписи главные отрасли народного хозяйства. И всё это, написанное очень компактно, собранно, грамотно, обрамлялось золотыми травами. На большой вазе с одной стороны был Герб Советского Союза, а на обратной выполнен портрет В.И. Ленина в обрамлении винограда, ягод и трав. В 1953 году в хохломской окраске было введено новшество: впервые начали применять новые материалы- лаки и грунтовки, изготовленные промышленностью.

Так промысел, едва не павший в годы войны, стал оживляться, подниматься со ступеньки на ступеньку, чтобы достичь той славы, которую он имеет сейчас.

В эти годы большую помощь оказывал промыслу Научно-исследовательский институт художественной промышленности.

С 1948 по 1956 год я работал главным инженером Ковёрнинского художпромсоюза. Мне часто приходилось обращаться с разными вопросами в этот институт: приобретение оборудования, транспортных средств, красителей, получение древесины. Не помню ни одного случая, чтобы мне не помогли. Горячее участие в судьбе хохломского промысла советом, моральной поддержкой принимала научный сотрудник института Вероника Михайловна Вишневская, сейчас кандидат искусствоведения. Она каждый год приезжала в наши края, целыми неделями ходила пешком от артели к артели, знакомилась с ходом дела, подсказывала, что и как нужно делать, чтобы восстановить былую славу промысла, часами просиживала возле художников, наблюдала за работой, подмечала недостатки в росписи. При её участии была проведена творческая конференция с приглашением всех ведущих мастеров семёновцев и хохломичей. Такие конференции сопровождались выставками, где обсуждались экспонаты.

В институте было изготовлено и передано нам в производство большое количество проектов новых форм токарных изделий, создававшихся на основе богатого наследия в области русского искусства обработки дерева.

Фёдор Андреевич Бедин

Искусствоведы считают, что Фёдор Андреевич Бедин занимает особое положение среди ковёрнинцев. Это человек с поистине неистощимой фантазией, создатель разнообразнейших травных узоров. Он никогда не писал по эскизам, в памяти хранил великое множество вариантов растительного орнамента.

Родился Фёдор Андреевич в 1888 году в семье бедного крестьянина в деревне Большие Бездели. Лет с десяти помогал отцу в красильной мастерской. С детства в нём отмечали какие-то особые качества, выделявшие его среди сверстников. В народе о нём говорили:

— Вот парень растёт — и умный, и любознательный. За что ни возьмётся, всё в его руках спорится, всё горит! Был он застенчив, несколько замкнут в себе, но это как-то не мешало ему в жизни. Он всегда и во всём имел авторитет как среди сверстников, так и среди взрослых.

В хохлому он пришёл не с детских лет, как это было принято в семьях потомственных мастеров и как можно было ожидать от него, а значительно позже. Поначалу он занимался столярным ремеслом и особенно увлекался резьбой по дереву. Причём проявил себя высококвалифицированным мастером. В молодые годы он исполнил большую, очень сложную, требующую точных расчётов работу, — изготовил резной иконостас для новопокровской церкви. Ему нужно было вставить все иконы в резные рамы, изготовить резные двустворчатые «царские врата» и две боковые двери, смастерить резные стенки для аналоя, ларец для хранения «тела господня» и возвышение под купол в стене алтаря.

Больше года трудился Фёдор Андреевич над этим заказом, вырезая одну за другой детали, и когда всё было исполнено — смонтировал из них иконостас и всё остальное, а потом покрасил всё бронзовым порошком и покрыл лаком. Когда зажигались свечи, бронза горела золотом.

Узнав о замечательном творении Бедина, народ повалил в церковь. Приходили и приезжали люди не только из местных деревень, но и из других приходов.

Фёдор Андреевич вообще был большим мастером на всякие выдумки, чем не один раз удивлял народ. Вот одно из множества его «чудачеств».

В крещение богослужение переносилось из церкви на реку и совершалось вокруг большой проруби. Две недели при 30-градусном морозе Фёдор Андреевич трудился над построением изо льда алтаря, точно такого же, какой был в церкви. Две недели выкалывал из реки глыбы льда толщиной в полметра, обтёсывал их топором, придавая форму больших кирпичей, затем обстругивал рубанком и фуганком и укладывал одну на другую, создавая стены. Внутри алтаря сделал изо льда аналой, на него поставил ларец. По бокам аналоя установил два ледяных подсвечника высотой в полтора метра, с толстыми ледяными свечами, обвитыми позолоченной бумагой.

Нельзя сказать, что делал он это из-за глубоких религиозных чувств. Как увидим далее, особого благоговения он к церкви не испытывал. Просто ему надо было куда-то вкладывать свою фантазию, выдумку, он любил всякую ручную художественную работу, любил потешить народ. Тогда, в крещение, народу собралось на берегах Ройминки тьма-тьмущая.

Но больше всего Фёдора Андреевича тянуло к художественной росписи. Вот почему, несмотря на немолодой возраст (было ему 34 года), он решился пойти на обучение к Степану Фёдоровичу Красильникову, чтобы набраться от него высокого мастерства.

Очутившись в мастерской знаменитого художника, он с жадностью начал вникать во все тонкости работы. Незаурядный ум, особый талант, настойчивость помогали ему в быстрейшем достижении намеченной цели. Потребовалась всего только одна зима, чтобы он овладел всеми секретами росписи. Степан Фёдорович говорил про него:

— Поверьте мне, из него получится большой мастер, имя которого будут знать повсюду.

Это предсказание сбылось. Фёдор Андреевич стал одним из ведущих мастеров хохломской росписи. Характерной чертой этого знаменитого художника был поиск нового стиля росписи, совершенствование орнаментов, соединение в них традиционных травки и осочки с ягодами и плодами. Сошлюсь на наблюдения искусствоведа Т.И. Емельяновой, высказанные в книге «Золотые травы России» (Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1973):

«Бедина считают мастером орнаментов из мелкой изящной «травки», и, пожалуй, действительно, в этой области нет ему равных. Никогда не повторяющиеся его травные композиции изобилуют ягодами, лесными и полевыми цветами… Золотистая гамма с вкраплением тёплой зелени, красных и коричневых пятен передаёт ощущение наполненного солнцем леса» (с. 57).

Ф.А. Бедин не хотел идти за художниками конца XIX – начала ХХ века, увлекавшимися трафаретной росписью. Он часто спорил с любителями «переплётов» и доказывал, что в такой росписи нет ничего живого, «одни кишки, переплетённые между собой, да ещё торчат головы устрашающих драконов».

— Нам нужно искать новые формы росписи, — говорил он. — Посмотрите кругом, сколько цветов на лугах, сколько ягод. Тут тебе земляника и клубника, черника и брусника. А рябина, калина, черёмуха?! Ведь всё это мы можем использовать для нашей росписи…

Все 50 лет, посвящённых золотой хохломе, Фёдор Андреевич провёл в поисках нового, более совершенного типа росписи. Его работа в этом направлении нашла отражение в творчестве учеников. Последователей у Фёдора Андреевича было много. Больше сотни молодых людей обучил он искусству росписи своим, бединским стилем. Многие из его воспитанников работают в настоящее время и являются ведущими мастерами промысла.

Мы все, хохломичи, считаем, что Фёдор Андреевич совершил настоящий подвиг — он спас хохлому от полного затухания в годы Великой Отечественной войны. Ему в то время было уже за 50 — его на фронт не брали. Но, как участник гражданской войны, он считал, что должен что-то делать, чтобы помочь своим землякам.

Когда все ведущие мастера ушли на войну, в артелях не осталось почти никого, кто бы мог продолжать работу по художественной росписи. Тогда-то он и проявил инициативу.

Вместе со своим другом Подоговым Николаем Григорьевичем пошли они в правление Сёминской промартели и предложили открыть профтехшколу. Как я уже рассказывал, в 1943 году такая школа была открыта. Фёдор Андреевич возглавил отделение художников и с первого дня существования профтехшколы полностью отдался этой работе. Он понимал, что много придётся преодолеть трудностей. Приходилось не только учить ребят росписи, но быть и наставником, и организатором, и воспитателем этих подростков.

Их нужно было знать: кто к чему способен, кто как будет учиться. Нужно было научить их добросовестно относиться к труду, привить им любовь к избранной профессии.

С этого и начал Фёдор Андреевич.

Чтобы быть ближе к своим ученикам, он часто не уходил домой после работы, оставался с ними в общежитии. Вечерами собирал вокруг себя, рассказывал им о старых мастерах хохломы, о том, как сам стал мастером, о своих поездках на международные выставки и т.д. Иногда приносил из мастерской кисточки и краски, на стёклышке показывал, как нужно создавать тот или иной орнамент.

Вскоре Фёдор Андреевич завоевал большую любовь и уважение своих питомцев. Видя его простоту в обращении, его трудолюбие, спокойствие и терпение, они относились к нему не только как к мастеру и знаменитому художнику, а многие, особенно те, у кого отцы погибли на фронте, считали его вторым отцом.

Очень трудная забота легла в те времена на плечи старого учителя. Группа его учеников была самая большая — 58 человек. И всех нужно было обучить тому, чего они никогда не делали. Но это было ещё не главное. Нужно было учитывать срок обучения. Если в настоящее время в Семёновском профтехучилище обучение проводится в течение трёх лет, то в те времена и думать не приходилось о таких сроках. Сама обстановка требовала как можно быстрее дать производству специалистов. Фёдор Андреевич понимал это и делал всё от него зависящее, чтобы в более короткое время подготовить этих подростков к самостоятельной работе. И вот результат! Через шесть месяцев, в январе 1944 года, был сделан первый выпуск. Радости учителя не было конца. Все его воспитанники — 58 человек — выдержали выпускные экзамены и были направлены в промартели.

Хороших мастеров воспитал Фёдор Андреевич! Многие из них стали замечательными художниками и сейчас продолжают работать, передавая свои знания молодому поколению.

Всего, что сделал за свою долгую жизнь для нашей золотой хохломы Фёдор Андреевич Бедин, описать невозможно. Об этом надо создавать целые книги. За своё художественное мастерство он был удостоен десятков дипломов всесоюзных и международных выставок, множества благодарностей и ценных подарков. О нём писали часто в журналах и газетах, восхваляя его мастерство. Нет, всего, что он сделал, перечислить невозможно! Но всё же мне хочется рассказать о некоторых, особенно важных этапах его творчества, когда были проявлены все его прекрасные качества и способности художника.

В музее бывшего Ковёрнинского художпромсоюза была когда-то огромная ваза, высотой более метра, диаметром 60 сантиметров, расписанная Фёдором Андреевичем на пушкинский сюжет «У лукоморья дуб зелёный». Он сумел воспроизвести всех персонажей сказки. Тут и русалка на ветвях сидит, и белка грызёт орешки, и леший бродит, и морские богатыри во главе с дядькой Черномором. А вокруг них красивая разживка хохломскими травами. Можно спорить насчёт того, правомерно ли в хохломской росписи обращение к литературным сюжетам. Во всяком случае это было талантливое произведение, которое создал человек, не имеющий почти никакого образования, — он не окончил даже начальной школы.

В 50-х годах в Ковёрнинский художпромсоюз поступил заказ из Москвы на изготовление и роспись полной обстановки кабинета учёного. В обстановку должны были войти двухтумбовый рабочий стол, необходимые для работы принадлежности — чернильный прибор, пресс- папье, деревянный нож для разрезания бумаги, два конусных стакана для карандашей, настольная лампа, — три кресла, диван, овальный стол, к нему шесть стульев, тумбочка под радиоприёмник, подставка под бюст В.И. Ленина, этажерка, настенные подвесные полки для книг. Заказ был очень ответственным, и его выполнение можно было поручить самым лучшим мастерам. Изготовление полуфабрикатов передали мастерам высшего класса, столярам Н.Н. Дубкову, И.В. Чижову и Курнакову. Окраску доверили Фёдору Андреевичу Седину, зная, что он вложит весь свой талант, умение и старание в эту работу. Не дожидаясь изготовления столярами всего комплекта обстановки, Фёдор Андреевич сразу включился в расчёты, какими должны быть рисунки для каждого предмета в отдельности. Делал наброски на бумаге и отбирал лучшие. Не только днём, но и ночами, закрывшись в своей комнате, он упорно, шаг за шагом продвигался вперёд, писал и писал на бумаге разные орнаменты, раскрашивал фон и делал разживку. Это нужно было для того, чтобы убедиться самому в том, всё ли получается так, как представлялось его воображению, а также для того, чтобы облегчить работу художнику. Раскраску он решил поручить своим ученикам, лучшим мастерам производства- Евдокии Железновой, дочери своей Анне, Лидии Масловой.

Когда пришло время начать раскраску, Фёдор Андреевич, несмотря на пожилой возраст, ежедневно делал «пробежку» более 10 километров от Новопокровского до Сёмина и обратно, так как Дуся Железнова и его дочь работали в Новопокровской мастерской, а Маслова- в Сёминской артели.

Вот он и «бегал» не только для того, чтобы проверить точность работы своих питомцев, но и, если надо, своевременно оказать помощь.

Заказ был выполнен отлично. Когда собрали все предметы и разместили их в комнате в таком порядке, в каком они должны стоять в кабинете учёного, посмотреть пришли все рабочие. Слышались слова восхищения, поздравления с успешным завершением столь важного и ответственного заказа.

Говоря о Фёдоре Андреевиче как о знаменитом мастере современной художественной росписи, нужно отметить, что он не порывал связи со старинной двухцветной росписью.

В его доме хранилось расписанное Фёдором Андреевичем чудо-блюдо диаметром 80 сантиметров (собрат тому, о котором я писал в главе «Тайны сундука»). Внутри блюда написан «пряник» в обрамлении трав и осочки. А на полях блюда славянскими буквами сделана надпись: «Сия чаша для бурлаков — на здоровье кушайте да хозяина слушайте!»

Видел я у Фёдора Андреевича стеклянный графин с травной росписью, и вновь надпись славянскими буквами: «Живи просто, проживёшь лет до ста».

Мы, хохломичи, очень сожалеем, что не удалось спасти его домик, где много хранилось различных предметов, расписанных его рукой в разные годы его жизни. Дом сгорел в сухое лето 1972 года. Тут были детские столики и стульчики, вазы и братины, поставки и бочата, чашки и кондейки, деревянные подносы и настенные панно, шкатулки и полочки для полотенец и много, много других изделий.

Внутри дома, где только была возможность для раскраски, всё было расписано. В простенки между окнами вставлены щитки, на которых изображены всадник на вздыбленном коне с оголённой саблей в правой руке и девица-краса — длинная коса. Это были картины, написанные Иваном Анисимовичем Красильниковым. Шифоньер расписан «кудриной», шкаф — «травкой». Даже табуреты, стулья, кадка для воды, печь, двери — всё было покрыто хохломской росписью. В сенях на стене два больших панно. На одном изображены три богатыря: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович. На втором- берёзовая роща с поляной, на которой множество разнообразных цветов. В серёдке, между панно, на большом щите портрет самого художника и его жены, писанный в полный рост. Входная дверь с улицы разрисована по мотивам «Сказки о золотом петушке». Даже с наружной стороны все стены, наличники окон, углы были украшены «золотыми травами».

Фёдор Андреевич был замечательным талантливым мастером не только в художественной росписи. Он прекрасно владел лобзиком, выпиливая из фанеры разные красивые по форме и раскраске предметы: карнизы к окнам, рамки к портретам, шкатулки, ларцы, стенки к полочкам для полотенца и т.д.

За что бы он ни брался, всё получалось не только красиво, но и шло на пользу людям. В 20-х годах часы имелись ещё не в каждом доме, а тем более проезжим и проходящим людям негде было узнать время. Вот Фёдор Андреевич и придумал соорудить солнечные часы. На пригорке, на раздорожье, вкопал в землю толстый столб высотой в полтора метра. Сконусил верхнюю часть, в торец вбил стальной штырь. Изготовил квадратную железную пластину, покрыл её алюминиевой краской, надел на штырь, по углам закрепил гвоздями, чтобы не сдуло ветром и не содрали ребятишки. Принёс из дома часы-ходики, повесил их на гвоздь, вбитый в столб, и с восхода солнца до заката сверял тень от стержня со своими часами и отмечал длинной чертой часы, более короткой — получасы. Сколько было слышно благодарственных слов в адрес этого человека! Каждый прохожий подходил к этим часам и узнавал точное время.

Фёдор Андреевич слыл не только талантливым художником, но при всей его скромности — смелым и решительным человеком. Когда в Новопокровском решили закрыть церковь, нужно было снять с купола шпиль высотой метров восемь и крест. Среди жителей села не нашлось никого, кто отважился бы забраться на крышу круглого купола. Всем обществом попросили Фёдора Андреевича и его учителя Степана Фёдоровича выполнить это дело.

— Ну что же, Степан Фёдорович, мы с тобой ставили шпиль, нам, видимо, суждено и снимать его, — говорил он. На удивленье собравшихся со всего села людей, они, как акробаты, открыв люк изнутри купола, выбрались на крышу и ползком, цепляясь за швы железа, добрались до шпиля, привязали к нему верёвку для страховки, обвязали её вокруг себя и спокойно начали спиливать деревянный шпиль. Через десять минут под крики людей шпиль с крестом полетел на землю. Сойдя к народу, Фёдор Андреевич сказал:

— Ну вот и всё. Делов на час, а паники хоть отбавляй… Такой уж он был — Фёдор Андреевич Бедин!

Токарное производство

Красильное дело немыслимо без токарного производства, которое в нашей местности тоже имеет свою историю. Родовые семьи токарей насчитывают по пять-шесть поколений: Власовы и Устиновы из деревни Гордеево, Малышевы в Ермилове и др.

Не всё сразу наладилось в токарном деле, которое было известно ещё в XVIII веке. Главное, что надо было решить, какую силу приспособить для вращения станков?

Ручной привод слишком слаб и малопроизводителен. Конный привод тоже малоэффективен и дорогостоящ. Использовать силу ветра, приспособив для этого ветряные толчеи? Но здесь человек будет в полной мере зависеть от ветра. Ветер дует — работа идёт. Нет ветра- работа приостановилась.

Многочисленные речушки с ключевой водой, которые не замерзают зимой и не высыхают летом, видно, сами навели людей на мысль использовать силу их течения в токарном деле.

Удобство заключалось и в том, что возле этих речушек произрастает древесина лиственных пород, а это значит, есть сырьё для токарного производства на месте.

Так появились десять токарок в деревнях Гордеевой, Колыванове, Никодиме. Это было огромное событие в развитии хохломского промысла. В токарках устанавливали по два станка и при работе в две смены они выпускали большое количество изделий. С организацией токарного производства расширился и ассортимент изделий: появились точёные чашки, солонки, поставки, бочага, кондейки и т.п.

Токарное производство развивалось, переходя от изготовления простых вещей к более сложным, от блюда, чашки, солонки к разнообразным вазам, братинам, круглым шкатулкам, поставкам, столовым и подарочным наборам, сувенирам и т.д.

Наши токари, как и художники, обладают виртуозностью в работе и незаурядной фантазией. Их оборудование и инструменты не сложны. Это токарные станки прадедовской конструкции и режущие инструменты: металлическая полутрубка, два конусообразных треугольных ножа и два крючкообразных резца. Без всяких измерительных приборов, на глазок, они изготовляют изделие точно и красиво. Чтобы представить, как практически проходит цикл превращения древесного кряжа в полуфабрикат для окраски, пройдёмся по всем процессам токарного производства. Начнём с изготовления чашки, самой старинной формы изделия, от которой в дальнейшем переходили к освоению новых, более сложных видов.

Всё начинается с того, что от бревна отрезается кряж длиной 70–80 сантиметров. Затем один конец кряжа зарубается топором по диаметру зажимного патрона на токарном станке.

Кувалдой-молотом токарь заколачивает зарубленный конец кряжа в стакан патрона и включает мотор. В правой руке у него полукруглая трубка, насаженная на деревянную ручку. Ею снимается с поверхности древесины кора и неровности. Ножом-гладильником токарь зачищает цилиндрическую поверхность кряжа.

Теперь можно делать разметку по высоте будущей чашки. Ножом-резаком делается углубление под углом 45 градусов внутрь кряжа. Тем же ножом закругляются стенки будущей чашки вниз, к донцу. Теперь дело за крючкообразным резцом-выбиральником. Токарь зажимает под правую руку деревянную ручку, на которую насажен резец, пальцами левой руки прижимает стержень к опорной планке, налегая всем корпусом, и направляет резец внутрь кряжа, слегка поворачивая его против хода вращения. Мастер повторяет эту операцию до тех пор, пока глаз и левая рука на ощупь не подскажут, что больше углубляться внутрь нельзя и что толщина стенок будущей чашки уже в норме. Тогда он берёт резец-гладильник, зачищает, начисто обрабатывает стенки чашки, снимая тонкий слой стружки, удаляя за- зоры, оставшиеся от работы резца-выбиральника. Выточив внутреннюю часть, токарь ножом-резаком отрезает чашку от кряжа. Но чашка ещё не готова. Она похожа на конусообразную воронку. Теперь надо удалить конус и сделать кольцеобразное донце. Одну за другой токарь отрезает полуготовые чашки и складывает их в стороне от рабочего места. Закончив обработку одного кряжа, заделывает второй, но уже несколько толще, чем предыдущий. И так обрабатывает всю партию, которую в состоянии изготовить в течение рабочего дня. Вытачивая последний кряж, самый толстый по диаметру, он оставляет возле патрона отрезок древесины, равный высоте последней чашки, и изготовляет из него шаблон, на который будет надеваться чашка. Чтобы чашка сцепилась с шаблоном, острые края остатка кряжа срезаются небольшим конусом и закругляются. Сделав шаблон, токарь берёт из партии заготовок самую большую чашку и насаживает её на шаблон. Затем резцом-выбиральником закругляет нижнюю часть чашки, образуя кольцеобразное донце-подставку.

С изготовления этих простых по форме изделий и начало развиваться в хохломском промысле токарное производство. Можно считать, что чашка явилась прообразом всех современных, более сложных изделий, так как для всех предметов обработка древесины и внутренняя выточка аналогичны процессу изготовления чашки. Разница заключается только в форме того или иного изделия. Проследим переходы от простой чашки к более сложным изделиям.

Солонка. Главная её часть представляет собою ту же чашку, поставленную на ножку с плоской подставкой. Сверху надевается выточенная крышка.

Поставок, или поставец. У него совсем простая форма цилиндра, только сверху он, как и солонка, закрывается крышкой с коковкой.

Бочонок. Здесь почти те же процессы обработки, что и у поставка. Только у поставка наружные стенки прямые, а у бочонка нижняя и верхние части несколько сконушены, а вверху и внизу нарезаются неширокие обручи. Закрывается бочонок крышкой, такой же, как у солонки, разница только в том, что на крышке солонки имеется закруглённая коковка, а у бочонка поверхность крышки плоская.

Вот цветочные вазы. Здесь много разнообразия по формам и размерам: от маленьких (10–12 сантиметров по высоте) до гигантов высотой 120–220 сантиметров, диаметром 40–60 сантиметров, которые выточил знаменитый токарь Фёдор Харлампович Малышев.

Вот несколько видов таких ваз.

Ваза-горшок. Вид у неё простой, и изготавливается она из одного куска древесины.

Второй вид вазы более сложный. Эта ваза состоит из двух частей: основания и горловины, вставленной сверху на основание. Ваза большого размера с узкой горловиной, ваза с более высокой горловиной, с более сложным основанием.

В практике работы хохломичей известно множество ваз разных форм. А кроме того, они точат братины, маслёнки, фруктовницы, сахарницы, чайницы, кофейницы, кондейки, вазочки для варенья, бокальчики и стаканчики для вина и коньяка, конусные стаканы для карандашей и т.п.

Токари в хохломском производстве должны быть не только мастерами своего дела, но и художниками, то есть должны понимать и учитывать не только красоту и гармоничность форм своих изделий, но и объёмную площадь, которая пойдёт под раскраску.

В настоящее время при фабриках существуют художественный совет и творческие группы, куда входят лучшие мастера — художники, токари, столяры. Они решают все вопросы, связанные с переходом на выпуск новых изделий. Каждое новое предложение обсуждается сначала в творческой группе. Здесь вносятся поправки, изготавливаются несколько вариантов изделия. Только после этого выносится решение художественного совета, разрешающее массовый выпуск.

Словом, у токарей своё дело. Работа их также требует выдумки и фантазии. Токари тоже в постоянном поиске нового. Подчас месяцами вынашивают задумку, рисуют новое изделие на бумаге. Вот, кажется, всё продумано. Мастер-токарь Яков Кузьмич Староверов закрепил болванку в патроне токарного станка, подготовил режущий инструмент. Можно включать мотор и начинать работу.

Но что-то с ним случилось? Он опёрся рукой на опорную планку, смотрит куда-то в сторону и стоит будто в оцепенении минут десять. Рядом его товарищи работают, а он стоит.

Не думайте, что он тратит попусту дорогое время. Не настала пора для работы рук, пока работает голова. Ещё и ещё раз мысленно проверяет себя мастер, всё ли продумано, выйдет ли из-под резца его то, что он задумал.

Но вот он выпрямился, подошёл к ящику с инструментом, взял нужный, включил мотор. Послушные руки начали своё дело. Всего несколько минут, и задуманное изделие готово. Отрезав от болванки, мастер берёт его в руки, внимательно осматривает, поворачивая в разные стороны, проверяя, всё ли так получилось, как хотелось.

Вроде неплохо… Только тут нужно немного подточить, здесь подправить, немножко увеличить площадь под роспись. И снова к станку. Одно за другим появляются пробные изделия и откладываются в сторону.

Но вот, кажется, наконец сделано то, что задумано. Можно нести образец на просмотр в творческую группу, показать художникам. Что они скажут? От их придирчивого взгляда зависит, пойдёт ли в производство новое изделие.

И так месяц за месяцем, год за годом продолжает своё творчество этот талантливый мастер. Им созданы десятки новых видов изделий, пополнивших ассортимент продукции фабрики. Как и мастер росписи, он тоже художник.

Современная Хохлома

Если сравнить современную хохлому с той, какой она была в начале ХХ века, то разница покажется oгромной. Современная хохлома находится ныне на такой высоте, что её изделия из предметов хозяйственного обихода стали произведениями искусства и служат украшением нашего быта. В любой современной квартире прекрасно смотрится мебель с хохломской росписью: кофейные и журнальные столики, табуреты и скамеечки, детские гарнитуры, украшенные «золотыми травами», ягодами, цветами, птицами. Настенные панно украшают помещения фирменных магазинов, кафе, ресторанов. Специальные наборы для салата, компота, варенья можно встретить в сервировке праздничного стола. Хохломский промысел сегодня — это современное художественное производство, предприятие народных художественных промыслов.

Что же даёт ему промышленная основа?

Произошла концентрация промфонда, оборудования, транспорта. Создано единое руководство, единое планирование производства и сбыта продукции. Достигнута ритмичность в работе.

С организацией в 1960 году фабрики построено три токарных цеха, где работают более 50 квалифицированных токарей. Теперь они полностью обеспечивают художников полуфабрикатами для окраски. Второй выигрыш производству даёт механизация в столярно-мебельном производстве. Постройка механического цеха с современным оборудованием позволила наладить поточный метод по изготовлению деталей и узлов для мебели.

От лесопильного цеха древесина поступает в сушильные камеры, далее передаётся в раскроечное помещение, оттуда в механический цех для изготовления деталей, на рейсмус, строгатель, фрезерный станок, сверлильно-долбёжные станки. Наконец, детали передаются в сборочный цех.

Такой способ производства значительно облегчил труд столяров, повысил производительность труда и увеличил выход мебели для окраски, на которую имеется неограниченный спрос торгующих организаций. На фабрике освоен и совсем новый вид производства мебельных полуфабрикатов — прессование отходов древесины — стружки и опилок. В цехе установлены мощные гидравлические прессы в 150–400 килограммов давления на один квадратный сантиметр площади. Этот цех в системе производства приобрёл большое значение, по- тому что, хотя фабрика и расположена в окружении лесов, ей приходится возить деловую древесину за 500 километров по железной дороге до станции Правдинск и оттуда перевозить автомашинами ещё 60 километров. Стоимость такой древесины очень высока, а это удорожает продукцию.

В настоящее время на территории Сёминской промартели, где раньше находились только красильный и столярный цеха да складские помещения, создан целый промышленный комплекс: 2 красильных, 2 механических цеха, 3 сушильные камеры, лесопильный цех с мощной пилорамой, 2 парокотельные установки, контора, клуб, библиотека, столовая, прессовочный и тарный цеха и т.д. Закончено строительство нового здания красильного цеха на 150 рабочих мест. Здесь также будут размещаться администрация, гостиница и музей фабрики.

Но главное достижение фабрики — это люди, обеспечивающие весь ход производства. Когда-то фабрика переживала большие трудности с набором и закреплением рабочей силы. Местные жители были прочно связаны с сельским хозяйством, с колхозом. От правления колхоза зависело, отпустит оно человека на фабрику или не отпустит. Теперь, когда колхоз имеет много техники, часть людей высвобождается и переходит на постоянную работу в производство. В настоящее время фабрика имеет устойчивые кадры прекрасных мастеров, знатоков своего дела. Всё это создало благоприятные условия для быстрого развития нашего художественного промысла.

Сегодня фабрика «Хохломский художник» и объединение «Хохломская роспись» выпускают разнообразных изделий более чем на 7 миллионов рублей в год. В ассортименте свыше 300 наименований. Все изделия выпускаются с высокохудожественной росписью.

Спрос на хохломские изделия возрос настолько, что две фабрики не могут полностью обеспечить запросы торгующих организаций. Продукция хохломичей отправляется более чем в 30 стран мира. Ни одна выставка или международная ярмарка не обходятся без хохломских изделий.

И роспись уже стала не та, какой она была даже 30 лет назад. Она гораздо сложнее, изысканнее по рисунку, живописнее по цвету. Особенно развилось фоновое письмо, широко использующее растительный орнамент. Художественной росписью занимаются ныне только женщины. В трудные годы войны, получив полную свободу действий, женщины быстро преодолели недоверие к себе, набрали опыт, проявили смекалку и старательность, быстро и в совершенстве овладели всеми приёмами росписи. В настоящее время своим виртуозным исполнением далеко превзошли старых мастеров.

Что говорить, не так-то легко освоить своеобразную хохломскую роспись. Но, видимо, потому, что местные жители в большинстве своём являются потомками мастеров-красильщиков и с детства в их зрительной памяти накапливались и оседали линии орнамента и соцветия красок, они быстро осваивают роспись.

Современные мастера — это более развитые, культурные и грамотные люди, чем их предшественники. Они имеют 8–10 классов образования. Их кругозор значительно выше и богаче, чем у старых мастеров, окончивших двухклассные сельские школы.

Но неизменным в их среде остаётся основной принцип хохломы: ни один мастер не копирует тот или иной рисунок, не повторяет даже свой. Полная свобода желаний и фантазии. Поэтому каждый имеет свой особый стиль росписи, своё направление в ней.

Иногда кажется, что на шести ложках подарочного набора один и тот же рисунок. Но всмотритесь внимательнее: в каждом изделии есть, хоть небольшая, на первый взгляд мало заметная, особинка. То художник изменит основу орнамента, по-другому разместит ягодки или цветочки, по-иному закудрявит завитки травки и осочки.

Чтобы создавать всегда новые рисунки, нужны талант, воображение и цепкая зрительная память, способная отбирать из окружающей среды то, что нужно этому искусству, и переносить на предмет. Хохломские художники работают кисточкой быстро и точно, так что наблюдающий за их работой сможет уловить главное только тогда, когда рисунок будет уже почти готов.

Лужёное изделие мастер до начала росписи возьмёт в руки, поставит перед собой на столик или на колено, прищурит один глаз, как бы прицеливаясь, несколько мгновений смотрит на него, определяя площадь под роспись, прикидывая на глазок, какого размера она должна быть. В это время в его голове уже возникает будущий орнамент. Тогда он берёт кисточку, смачивает её в краске, послушная рука начинает своё дело. Один за другим появляются штрихи, то прямые, то изогнутые линии, создавая контуры стебля — основу цветка. Тут же вокруг основы появляются контуры листочков или распускающихся бутонов.

Всего несколько минут нужно мастеру, чтобы создать основу орнамента, вокруг которого наносится фон. Когда краска подсохнет, начинается второй этап раскраски — разживка ягодами и травами.

За рабочий день художник распишет более двух десятков разнообразных предметов и на всё нанесёт разные рисунки.

Так день за днём, месяц за месяцем, годы, десятилетия — вся трудовая жизнь.

Большую роль в производстве играют на фабрике творческая группа и художественный совет, которые призваны создавать новые виды изделий, совершенствовать мастерство во всех отраслях производства и улучшать качество выпускаемых изделий.

В творческие группы входят ведущие мастера- художники, токари, столяры. Возглавляет творческую группу фабрики и художественного совета замечательный мастер заслуженный художник РСФСР, лауреат премии имени И.Е. Репина, член Союза художников Ольга Павловна Лушина (правнучка знаменитого художника начала ХХ века Архипа Михайловича Серова).

Ольга Павловна сочетает в себе качества художника высокого класса и руководителя творческого коллектива. Она является наставником и педагогом молодёжи, кон- сультантом ведущих мастеров. Её незаурядный талант виден везде и во всём: в поисках новых форм росписи, в освоении новых видов изделий.

Пробуя новые приёмы художественной росписи, она в то же время продолжает традиции своего прадеда в двухцветной травной раскраске. Какие у неё травы! Одна из последних работ, которую она показывала мне, заслуживает высочайшей оценки. Внутри большой чаши написана жар-птица, спрятавшаяся в массе травки и осочки с закудрявленными во все стороны концами. Всё это собранно, компактно, продуманно, так хорошо, что без конца бы любоваться изделием рук замечательного мастера!

Своё искусство она продемонстрировала на персональной выставке в г. Горьком в 1978 году, посвящённой её 50-летию. На выставке было много изделий со знаменитой «лушинской» травкой.

В творческой группе, которую она возглавляет, трудятся лучшие мастера фабрики. Вот некоторые из них: Карпова Александра Степановна — заслуженный художник РСФСР, дипломант Академии художеств СССР, награждена дипломом «За сохранение традиций старинной хохломской росписи», участница всех международных выставок, в которых представлялась хохлома. Училась у мастера высокого класса Музы Соколовой, более 20 лет трудится на фабрике, непрерывно совершенствуя своё мастерство. Александра Степановна — талантливый и признанный художник. У неё тонкие мягкие линии контура цветков, мелкая травная разживка, умелое сочетание красок. Работая в современном стиле, Александра Степановна, как и Ольга Павловна, не отказывается повторять и старую роспись. Но это уже не та старая роспись, которую делали мы, старые мастера, 50 с лишним лет назад. Смотришь, вроде бы кудрина и кудрина, ан нет, Александра Степановна внесла здесь новое, более красивое сочетание закудрявленных завитков, дополнив их золотистыми листочками.

Веселова Ольга Николаевна — потомственная художница из семьи Железовых. Четырнадцатилетней девочкой она впервые переступила порог хрящёвской мастерской в 1943 году. Получила художественную выучку у своей тётки Ополовниковой. Одна из особенностей её стиля — стремление оставить как можно больше золотого фона, что очень ценится в хохломской окраске. Даже в фоновом письме она умеет сохранить площадь для золота. То напишет несколько дополнительных листочков или бутонов с незакрашенной чашечкой, только растушёванной несколькими чёрными тончайшими штрихами. У неё не- повторимая роспись: тонкие линии контура, штриховая травная разживка — как бы рамка для цветка, орнамент собранный, вокруг него много свободного фона.

Она пишет не спеша, до ювелирной точности отрабатывая каждый штрих. Её ягоды и цветы смотрятся с изделий как живые. Зрительная память у неё исключительная.

Все эти качества в ней не случайны. В хрящёвской артели она работала вместе с Николаем и Анатолием Подоговыми, роспись которых отличалась особой тонкостью. Конечно, она с юных лет вбирала в себя их лучшие качества, а повзрослев, усовершенствовала их письмо, привнеся современные приёмы и мотивы. За творческие успехи О.Н. Веселова удостоена звания лауреата премии имени И.Е. Репина, награждена орденом «Знак Почёта», бронзовой медалью ВДНХ. Она участница многих всесоюзных и международных выставок. Мосина Елизавета Васильевна — старейшая работница производства. Стаж её непрерывной работы — более 30 лет. Прекрасная общественница, хороший педагог. Десятки молодых мастеров обучила росписи. На общественных началах занимается в Сёминской средней школе, обучая детей художественной росписи. Этот кружок был организован в 1973–74 учебном году по инициативе Ольги Павловны Лушиной и учительницы Антониды Петровны Петушковой. Вначале занятия проводились на уроках труда, а с 1975–76 года была введена специальная программа, рассчитанная на то, чтобы по окончании школы эти ребята пополнили ряды хохломских мастеров. Эксперимент удался. В 1978 году четыре девушки — Р. Кудряшова, А. Шляндина, С. Валяева и Т. Веселова — были зачислены в штат художников сёминской фабрики. Среди этих девушек не могу не отметить особо Таню Веселову. Я видел её работу ещё до выпускных экзаменов в школьной мастерской. Её чаша, расписанная травами, — это работа не ученицы, а мастера. Какое точное соотношение размера деталей в орнаменте с объёмом предмета, какая тонкая роспись, живописность изображения! Хочется пожелать этой девушке больших высот в искусстве!

А теперь ещё несколько слов о Е.В. Мосиной. Она художник широкого профиля, свободно владеет всеми приёмами росписи. Она ученица Анны Ефимовны Стрельцовой. Одна из первых она внесла в современную роспись сочетание травки с ягодниками в фоновом письме.

Е.В. Мосина — участница всех международных выставок, где экспонировалась «золотая хохлома». За свою творческую работу она удостоена диплома Академии художеств СССР. Маслова Лидия Ивановна — самая старейшая работница промысла. Сейчас она уже на пенсии. 40 лет отдала росписи. Сколько за это время прошло через её руки разнообразных изделий! Если прикинуть, что она расписывала в день только по 10 изделий (а их, чаще всего, было, конечно, больше), получится громадное количество — более 80 тысяч предметов. Она была ученицей Анатолия Подогова и продолжательницей его стиля. Её работы обычно выделялись среди других и получали отличную оценку на всякого рода советах, показах, выставках. На творческую конференцию, которая проходила у нас в 50-х годах, она представила шестигранный табурет, расписанный виноградными лозами, переплетёнными в центре. По шести углам были положены тяжёлые гроздья. Они казались налитыми соком, нажми, — и он брызнет. За эту работу она получила высшую оценку. Её излюбленные мотивы — травка и ягоды.

Её труд отмечен разными наградами — медалью ВДНХ, медалью «За трудовое отличие», десятками дипломов, в том числе дипломом Академии художеств СССР.

Бусова Александра Тимофеевна — мастер высокого класса. От рождения глухонемая, она, несмотря на свой недуг, с упорством и любовью овладела искусством хохломской росписи. С детских лет у неё проявилась любовь к природе. Как рассказывают родные и соседи, Саша, бывало, подойдёт к рябине или калине и подолгу рассматривает ягоды, листья. Или сорвёт веточку с вишни, положит на ладонь и изучает её строение. Завела себе гербарий. Подбирала растения в разные периоды года — весенние, летние, осенние. Или принесёт из лугов целую охапку цветов, разложит их на столе и отбирает в свой гербарий самые красивые. Эта любовь к красоте проявляется в её росписи.

С первых месяцев учёбы П.В. Рожков заметил её талант и относился к её росту как художника бережно и уважительно. В учёбе она быстро продвигалась вперёд, искала свой путь и очень быстро завоевала себе место среди лучших художников.

Её талант оценён по заслугам. Она лауреат премии имени И.Е. Репина, награждена серебряной медалью ВДНХ, дипломами многих международных выставок.

Метельникова Анна Константиновна работает в производстве с 1948 года. Её виртуозностью можно восхищаться. Пишет она быстро, никогда не повторяет созданный рисунок. Однажды я наблюдал, как она расписывает ополовники. Просмотрев более десятка изделий, я убедился, что на всех разный орнамент, разная разживка, по-разному расположены детали рисунка. За время своей работы она более 30 раз участвовала во всевозможных выставках, за что удостоена десятков дипломов и почётных грамот.

Щербакова Екатерина Фёдоровна тоже работает более 30 лет. Подростком пришла она в Новопокровскую художественную мастерскую, изучила все тонкости художества. Её рисунок очень точен. В росписи она следует природе.

Творческая группа в Новопокровском невелика — всего четыре художника, четыре первоклассных мастера: Клавдия Власова, Валя Андрюхина, Анастасия Грибкова и Мария Веселова. Начальник отделения Екатерина Антиповна Трескова и технолог Ольга Фёдоровна Мельникова говорят: «Да у нас и весь цех — прекрасные мастера, можете сами убедиться, посмотрев на готовые изделия…»

В сортировочной комнате я перебрал несколько десятков изделий. Действительно, женщины не приукрашивали. Обе они в промысле с молодых лет, сами прекрасные художницы, понимают и ценят хорошую работу.

Все мастера Сёминской фабрики — местные жители, с детства связанные с хохломским промыслом. Они действительно досконально изучили все сложности технологических процессов окраски. Не только художники, токари, столяры, но и весь руководящий, инженерно-технический персонал фабрики также из местных. Они тоже прошли большой путь в хохломском производстве.

Директор фабрики Александр Васильевич Веселов- потомственный мастер-художник. В 1943 году мальчиком он пришёл в хрящёвскую художественную мастерскую, где молодых обучали знаменитые мастера Николай Григорьевич и Анатолий Григорьевич Подоговы. Учёбу Александр Васильевич окончил со званием мастера высокого класса. Руководство артели, видя в нём хорошие способности, назначило его инструктором по обучению новичков. Затем его как опытного организатора, начали продвигать вперёд, повышая в должностях. Вот он заведующий красильным цехом, заведующий производством, главный инженер фабрики и, наконец, директор фабрики. Это человек с неиссякаемой энергией, хорошо знающий все особенности хохломского производства. Он настойчиво проводит линию по переводу промысла на промышленную основу, по расширению промфонда и улучшению качества выпускаемой продукции.

Михаил Николаевич Власов — потомственный токарь по дереву из семьи Власовых, основателей токарного дела в нашей местности. По окончании семилетки пошёл учиться токарному делу к своему дяде Власову Павлу Васильевичу. Достиг мастерства. Переехал из Гордеева в Новопокровское, где более 10 лет работал начальником токарного цеха. Теперь он главный инженер фабрики.

Начальник художественного цеха Александра Максимовна Карпова — тоже художник ещё со времён Сёминской промартели. С 1960 года работает на фабрике. Прекрасно знает людей не только по имени и отчеству, но, главное, по способностям и характеру. Она безошибочно поручает роспись тому или другому художнику с учётом его возможностей, придирчиво следит за качеством, умело руководит коллективом.

И остальные работники — старший механик, технологи, начальники отделов — все они местные жители, практики, не получившие специального образования, но хорошо знающие своё дело.

Рассказывая о современных мастерах, необходимо подчеркнуть одну характерную черту в их жизни. В их отношениях крепко живёт артельная взаимовыручка, твёрдое правило не оставлять друг друга в беде.

…26 августа 1972 года на деревню Новопокровсксе обрушилась страшная беда — пожар. В течение полутора часов сгорело 80% домов и всех построек, часть скота.

Пожар начался днём, в крайнем, с южной стороны, доме Чигловых. На несчастье, с южной стороны вдоль деревни подул сильный ветер. Пламя перебросилось на соседний дом. Пока сбегался народ, горело уже семь домов. Из колхозов, с фабрики, из райцентра и из соседнего Городецкого района прибыли 12 пожарных машин. Тысячи людей съехались на машинах и пришли пешком, включились в борьбу с огнём.

Казалось, что после такой страшной беды нечего было и думать о восстановлении деревни. Вот тут-то и проявили свою дружбу и взаимопомощь оказавшимся в беде людям товарищи по работе, соседи, друзья. Те, у кого дома сохранились, приглашали погорельцев поселиться у них. Даже люди из соседних деревень брали пострадавших к себе. Отдавали одежду, бельё, обувь, продукты питания.

Но особую помощь ощутили люди, когда началось строительство новых домов. Колхоз и фабрика бесплатно отпустили лес, выделили транспорт, тракторы, тягачи, автомашины для подвозки строительных материалов. Народ шёл на помощь рубить и перевозить лес, разбирать купленные погорельцами дома в других деревнях, перевозить их в Новопокровское, собирать их на новом месте. Органы Советской власти Ковёрнинского района вне очереди отпускали строительные материалы.

Вся эта благородная помощь государства, колхоза, народа, друзей, товарищей помогла в короткий срок заново построить деревню. Через два года на голой, прогоревшей земле выросла новая улица.

В заключение рассказа о современной хохломе, о людях, их мастерстве, их характерах хочется сказать, как изменилась сама жизнь вокруг, быт, культура наших когда-то глухих лесных деревень.

Жили когда-то наши мастера в маленьких, полусгнивших избёнках, вросших в землю, крытых соломой.

А теперь посмотрите на наши деревни! Большая часть домов новые, высокие, просторные, с верандами и с палисадниками. Загляните в наши дома. Вы увидите, что обстановка в них не уступает хорошо меблированной городской квартире. Полированная мебель, телевизоры, диван-кровати, шифоньеры, трюмо, серванты с красивой посудой, раздвижные столы, полумягкие стулья. Радиоприёмниками и стиральными машинами никого не удивишь.

В центре Сёминского сельсовета, на базе колхоза «Сёминский» ведётся строительство образцового посёлка. Наш глухой, бескультурный в прошлом, отсталый, неграмотный лесной угол превратился в один из культурных центров Заволжья.

Но нет предела человеческому желанию делать свою жизнь ещё лучше и благоустроеннее, как нет в искусстве предела совершенствованию. Задача будущих поколений хохломичей продолжать традиции дедов, отцов, матерей, вести наш уникальный промысел дальше и дальше…