Пудалов Б.М. Начальный период истории древнейших русских городов Среднего Поволжья (XII- перв.треть XIII в.)

Научное издание

Пудалов Б.М. Начальный период истории древнейших русских городов Среднего Поволжья (XII – первая треть XIII в.). — Нижний Новгород, Комитет по делам архивов администрации Нижегородской области, 2003. — 216 с.
Научный редактор: к.и.н. Гусева Т.В.;
рецезенты д.и.н. Зеленов М.В. и к.и.н. Демичев А.А.

Тираж 250 экз.
УДК 94(47); ББК 63.3(235.54)412; П-88; ISBN 5-93413-017-X

В книге сотрудника Нижегородской архивной службы Б.М. Пудалова, кандидата филологических наук и специалиста по древнерусским рукописям, рассматриваются различные аспекты начальной истории Городца и Нижнего Новгорода (вторая половина XII – первая треть XIII века). Автор на основе сравнительно-текстологического анализа сообщений древнерусских летописей и с учётом результатов археологических исследований делает выводы об обстоятельствах и датах основания городов, их административном статусе, а также рассматривает спорные проблемы древней истории Нижегородского края.

Издание адресовано научным работникам, преподавателям, архивистам, студентам-историкам и филологам, а также всем интересующимся средневековой историей России и Нижегородского края.

Оглавление

Введение

ЧАСТЬ 1. Начальный период истории Городца

Глава 1. Проблемы и версии древнейшей истории Городца
Глава 2. Обзор летописных источников
Глава 3. Древнейшие летописные известия о Городце-на-Волге
Глава 4. Городец-на-Волге или Городец-Радилов?

ЧАСТЬ 2. Начальный период истории Нижнего Новгорода

Глава 1. Версии о городе-предшественнике Нижнего Новгорода
Глава 2. Источники по начальной истории Нижнего Новгорода
Глава 3. Летописные известия о начальном периоде истории Нижнего Новгорода
Глава 4. Юрий Всеволодович и нижегородский край в 1220–1230-х годах

Заключение

Введение

«О свhтло свhтлая и украсно украшена земля Руськая! И многими красотами удивлена еси: озёры многыми удивлена еси, рhками и кладязьми мhсточестьными, горами крутыми, холми высокыми, дубровами частыми, польми дивными, звhрьми разноличьными, птицами бещислеными, городы великими, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами — всего еси исполнена земля Руская, о прававhрьная вhра хрестияньская!..»

Столетия назад автор «Слова о погибели Русской земли», начиная своё повествование, посвятил первые строки не идее государственности, не законам правления и не правителям державы. Под пером книжника возникает внешне простое, а потому легко узнаваемое описание малой родины. И в этом описании узнавали своё, знакомое и близкое, киевляне и новгородцы, черниговцы и рязанцы, жители княжеств Смоленского и Владимиро-Суздальского… Узнавание малой родины давало возможность почувствовать себя и свою землю частицей Родины большой, имя которой — Русь.

Проблемы государственного централизма, взаимоотношений регионов и центра традиционно волнуют общественную мысль России. Обостряются проблемы эти, как правило, в переломные эпохи: в одну из них было создано «Слово о погибели Русской земли» (1230–1240-е годы), пережить другую выпало нашему поколению. Именно в эти периоды усиливается интерес к историческому прошлому, предпринимаются попытки найти истоки возникающих противоречий. Для внимательного изучения происходивших некогда событий необходимо разобраться в закономерностях как центростремительных, так и центробежных процессов в истории России. Иными словами, исследователь должен изучать и оценивать происходившее не только с позиций государственного центра, но и с позиций регионов, обусловивших, в конечном счёте, возвышение именно этого центра и все особенности развития страны.

К сожалению, такой подход, в полной мере оправданный для изучения периода XII-XV веков в истории России, пробивал себе дорогу в научных исследованиях с большим трудом. Дело в том, что объединение русских земель, проведённое в неблагоприятной внешне- и внутриполитической обстановке, обусловило тенденцию к жёсткому государственному централизму. Тенденция эта в полной мере проявилась в отечественной историографии. Уже в летописании XVI–XVII веков объединение Русского государства принято было связывать с возвышением Москвы и политикой великокняжеской династии; события в других княжествах рассматривались с позиций промосковских. В работах историков XVIII–XX веков формирование государственности на северо-восточных землях Древней Руси обычно рассматривалось как объединение этих земель вокруг Москвы. При этом действия правителей из «гнезда Калиты» подавались как прогрессивные и положительные, а борьба с ними — как проявление удельного сепаратизма и измена государственным интересам. В результате приоритетным в науке стало изучение истории Москвы и Новгорода — признанных центров формирования русской государственности. Другим областным центрам — Новгороду Нижнему, Ростову, Рязани и даже Твери, полтора столетия соперничавшей с Москвой за главенство в Северо-Восточной Руси, — уделялось значительно меньше внимания; изучение их истории постепенно становилось уделом местных краеведов.

Между тем совершенно очевидно, что в так называемый период «феодальной раздробленности» (и в последующие времена) далеко не каждая инициатива того или иного региона была проявлением сепаратизма, — точно так же, как и не всякое деяние постепенно усиливавшейся центральной власти было направлено на благо Руси. Вот потому и призывал выдающийся историк А.А. Зимин «посмотреть на Русь не с “подмосковной” колокольни, а как бы с общероссийского спутника» [1]. Закономерно, что монография Зимина, писавшаяся в 1979 году, была опубликована лишь в 1991 году посмертно. Закономерно и то, что единственное серьёзное исследование политической истории Тверского княжества (наиболее значительного среди областей «Владимирского великого стола») написано зарубежным учёным и опубликовано на русском языке только в 1994 году [2].

Как правило, на обочине исследовательского интереса оставалось и древнерусское Среднее Поволжье — Нижегородский край. Этим термином принято обозначать регион в бассейне реки Волги при впадении в неё реки Оки. До сих пор не установлено, воспринимались ли эти земли в Древней Руси как самостоятельная географическая область («страна», «земля») со своим наименованием: во всяком случае, название края в источниках XII–XIII веков выявить очень трудно. В летописных известиях XII–XIII веков встречается иногда обозначение «Городец и все по Волзh» [3]. Единственный раз во внелетописном сообщении о событиях 1328 года применительно к рассматриваемому региону указано наименование «Поволжье» [4]. В работах по истории данного региона употребляются термины «Нижегородский край», «Нижегородская земля», реже — «Нижегородчина», «Нижегородское Поволжье» [5].

Границами региона принято считать земли, прилегающие к рекам Узоле, Ветлуге, Суре, Пьяне и Теше, то есть приблизительно в пределах современной Нижегородской области. Природа щедро наделила этот восточный край «украсно украшеной земли Руськой». Русла великих рек Волги и Оки и их «мhсточестьных» притоков пересекали край во всех направлениях, становясь удобными транспортными артериями и образуя естественные рубежи. Край был лесным, полутаёжным: на «горах крутых и холмах высоких» правобережья Волги и Оки преобладали лиственные породы деревьев и «дубравы частые»; по низкому и заболоченному левобережью простирались густые хвойные дебри, прорезанные большими и малыми протоками и старицами. Среди бескрайних лесных просторов раскинулись «озёры многие», в том числе карстового происхождения, окутанные обязательными в таких случаях легендами (Светлояр, Нестияр, Кузьмияр…). В XII–XIII веке природные ресурсы края наверняка казались неисчерпаемыми: реки и озёра изобиловали рыбой, леса — «звhрьми разноличьными» (по данным археологии, здесь во множестве водились олени и лоси, медведи и кабаны, пушной зверь); разнообразен был птичий мир — «птицы бещисленые». «Леса и леса — непроходимые и дикие, с неичислимым звериным и птичьим населением и очень редким — человеческим» [6].

Хронологические рамки нашей работы охватывают период с XII века, когда поволжские земли близ устья Оки входят в состав Владимиро-Суздальской Руси, и здесь начинает распространяться «правовhрьная вhра хрестияньская», — и до 1238 года, когда процесс освоения края был на время прерван нашествием монголов. При этом, разумеется, не природные ресурсы диктуют необходимость научного исследования истории древнерусского Среднего Поволжья. Изучение событий, происходивших в регионе в XII–XIII веках, имеет принципиально важное значение для истории общероссийской. Прежде всего, научный интерес вызывают обстоятельства возникновения и укрепления древнейших русских городов этого края — Городца и Новгорода Нижнего. При этом необходимо вновь обратиться к вопросу о времени их основания: это становится актуальным из-за периодически возникающих споров среди краеведов. Задачами исследования становятся также определение типа, административного статуса и подчинённости изучаемых городов, объяснение их названий, уточнение системы управления регионом. Предстоит выяснить, имело ли основание Городца и Нижнего Новгорода своей целью защиту русских земель или, напротив, это было создание опорных пунктов для наступления на земли угро-финских народов. Решение этих проблем позволит понять характер политики русских князей в Поволжье во второй половине XII – первой трети XIII веков. В целом же изучение политической истории Нижегородского края, процессов русского заселения и «окняжения» земель по Волге помогает глубже осмыслить тенденции развития будущей Великороссии — тенденции, прерванные монголо-татарским нашествием.

Источниковой базой исследования служат древнерусские летописные памятники, содержащие известия по начальной истории Городца и Нижнего Новгорода. В работе с летописями мы следовали основным принципам Петербургской текстологической школы академика Д.С. Лихачёва: поиск и привлечение к исследованию максимально возможного числа списков того или иного произведения; изучение истории текста на протяжении всего времени его бытования в рукописной традиции; необходимость интерпретации текстологических фактов; предпочтение сознательных изменений текста перед механическими; комплексность в изучении текста [7]. При этом принцип комплексности изучения текста подразумевает использование междисциплинарных связей, что обусловило историко-филологический характер нашей работы — внимание к историческим, литературным, лингвистическим источникам и сопоставление сведений летописных памятников с результатами археологических исследований.

Летописные сообщения, относящиеся к теме нашей работы, изучались с использованием методических приёмов, выработанных академиком А.А. Шахматовым. При изучении отдельных известий или годовых статей обязательно учитывается литературная история летописей (сводов), в состав которых входят эти известия или статьи. Сравнительно-текстологический анализ каждого известия по разным летописным памятникам показывает взаимоотношения всех вариантов его текста. При этом выявляются варианты текста, исходные для групп списков (протографы), определяется первоначальный вариант текста (архетип), прослеживаются изменения текста известия в последующих сводах, что даёт возможность показать недостоверность позднейших дополнений. Содержание архетипного текста, упомянутые в нём исторические и географические реалии служат основой для определения достоверности летописного известия и его происхождения. С этой же целью анализируется текстологическое окружение («конвой») известия в составе летописной статьи, достоверность и происхождение «конвоирующих» известий, что даёт дополнительный материал для выводов о достоверности и происхождения интересующего нас известия. Такая методика исследования позволяет вместо некритического пересказа бессистемно подобранных летописных текстов дать научную реконструкцию исторических событий, основанную на достоверных свидетельствах авторитетных источников.

Книга, посвящённая начальному периоду истории древнейших русских городов Среднего Поволжья, подготовлена с учётом основных положений выпущенного ранее учебного пособия, обобщившего опыт преподавания спецкурса историко-краеведческой тематики [8]. Приношу искреннюю благодарность доценту Т.В. Гусевой за научное редактирование обоих изданий и большую помощь в работе. Благодарю также профессора М.В. Зеленова и доцента А.А. Демичева за ценные советы и замечания, высказанные в рецензиях. Особая признательность — моим коллегам-архивистам за их постоянную дружескую поддержку.

Примечания:

1. Зимин А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. — М., 1991. С. 200.

2. Klug E. Das Furstentum Tver (1247–1485). Berlin, 1985. Русское издание: Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485). — Тверь, 1994.

3. ПСРЛ. Т. I. Стб. 464.

4. ПСРЛ. Т. III. С. 469: хан Узбек «Суждальскому князю Александру Васильевичю далъ Володимеръ и Поволожье». Методом исключения нетрудно установить, что имеются ввиду Городец и Новгород Нижний, а также прилегающая к ним округа, ибо остальные регионы Поволжья (Тверь, Ярославль и Углич, Кострома) принадлежали в это время иным князьям.

5. Все эти наименования условны, причём последнее, по-видимому, нежелательно (приходится оговаривать «и Поочье», «Городецкое Поволжье» и т.п.). Термин «Низовская земля», известный с XII в. и входивший в официальное название главного города края, по крайней мере, с XV в. («Новгород Низовския земли»), здесь неприемлем, так как обозначал гораздо более обширную территорию — поволжские земли Владимиро-Суздальской Руси к «низу» от Новгорода Великого. Выражение «Нижегородское княжество» допустимо лишь применительно к XIV в. и — с оговорками — к первой половине XV в. («территория Нижегородского княжества»). В нашей работе для периода XII–XIII вв. мы используем термин «древнерусское Среднее Поволжье» и считаем допустимыми названия «Нижегородский край» и «Нижегородская земля» (как синонимы).

6. Каптёрев Л.М. Нижегородское Поволжье X–XVI веков. — Горький, 1939. С. 9.

7. Лихачёв Д.С. Текстология. На материале русской литературы X–XVII веков. Изд. 2. Л., 1983 (см. в особенности гл. VIII, с. 356–403).

8. Пудалов Б.М. Письменные источники по истории Нижегородского края (XIII– начало XVIII вв.). — Н. Новгород, 2001.

Часть 1. Начальный период истории Городца

У древнейшего города на территории Нижегородского края, по сути дела, нет имени. Ведь «Городец» — это не имя, а, скорее, понятие, соответствующее современному «городок», «маленький город». Такое название поневоле заставляет воспринимать русское поселение, возникшее в XII веке на восточной окраине Ростово-Суздальской земли, как небольшое пограничное укрепление. Перед мысленным взором историка-краеведа обычно возникает знакомый со школы образ Белогорской крепости…

Военное предназначение Городца, возникшего на землях, граничивших с Волжской Булгарией, сомнений не вызывает, а вот представление о его малых размерах исчезает сразу же после знакомства с мощной системой укреплений, остатки которых видны и сейчас. Многолетние археологические исследования древнего Городца, проведённые Т.В. Гусевой, свидетельствуют: «По площади, являющейся важным показателем характеристики поселения, Городец относится к числу крупных. Это группа с площадью свыше 20 га. Из 862 древнерусских памятников, площадь которых известна, к этой группе относится всего 16 поселений, т.е. 1,8%. Подобные поселения были исключительно городами» [1]. После таких выводов образ «Белогорской крепости» исчезает, но возникают естественные вопросы: почему Городец, входивший в двадцатку крупнейших городских поселений Древней Руси, не получил имени? Когда, кем и при каких обстоятельствах он был основан? Какие цели преследовали основатели столь значительного городского поселения на самой границе русских земель? При поиске ответов на эти вопросы выясняется, что у Городца не просто нет имени: проблема в том, что у него нет научной истории.

Действительно, серьёзные исследования по истории Городца, в том числе периода XII–XV веков., отсутствуют. Вероятно, тень «царственно поставленного» Нижнего Новгорода заслонила в глазах историков Городец, превратив его в «младшего собрата». В крупных обобщающих монографиях по истории Северо-Восточной Руси отдельные центры, утратившие с течением времени политическое значение, упоминаются неизбежно вскользь, а историко-краеведческие публикации о Городце полны всевозможных несообразностей и по сути представляют собой популярные (иногда с претензией на научность) путеводители для туристов. Круг вопросов, касающихся начального периода истории города, в таких изданиях один и тот же: 1) объяснение названия «Городец-Радилов»; 2) время основания Городца; 3) смерть в Городце великого князя Александра Невского. Пожалуй, наиболее полно и обстоятельно версии, устоявшиеся в местной краеведческой традиции, изложены в книге «Города нашей области», выпущенной Волго-Вятским книжным издательством в 1969 году [2]. Именно полнота и обстоятельность (по сравнению с последующими публикациями) изложения бытующих в крае версий и даже попытки обосновать эти версии данными древнерусских источников побуждает внимательно проанализировать доводы авторов раздела о Городце.

Примечания:

1. Гусева Т.В. Средневековый Городец на Волге и его укрепления// Столичные и периферийные города Руси и России в средние века и раннее новое время (XI–XVIII вв.). Доклады Второй научной конференции (Москва, 7–8 декабря 1999 г.). — М., 2001. С. 21. Здесь же дана ссылка на издание: Древняя Русь. Город, замок, село (Археология СССР с древнейших времён до средневековья. Т.7). — М., 1985. С. 170.

2. Города нашей области. (География, история, экономика, население, культура). — Горький, 1969. С. 144–153.

Глава 1. Проблемы и версии древнейшей истории Городца

Уже в начале раздела, озаглавленного «Прадед многих городов на Волге», авторы (или составители?) текста заявляют:

«Городец основан князем Юрием Долгоруким в 1152 году, о чём свидетельствует Супрасльская летопись и археологические раскопки, проведённые здесь за последние годы». И далее этот тезис закрепляется: «Ровесник Москвы, Юрьева, Переславля Залесского, Городец возник одновременно с Кидекшей, Суздальской резиденцией Юрия Долгорукого» [3]. В последней фразе сделана попытка связать основание Городца-на-Волге с градостроительной деятельностью Юрия Долгорукого. Однако сохранился древнерусский источник, приводящий список построенных Юрием Долгоруким городов и храмов — так называемая «Типографская летопись», свод ростовского происхождения, достаточно полно повествующий о событиях в Ростово-Суздальской земле. В статье под 6660 (1152) годом Типографской летописи сказано: «Тогда же Георгий князь в Суждалh бh… и многи церкви поставиша по Суздалской странh и церковь постави камену на Нерли святых мученик Бориса и Глhба, и святаго Спаса в Суздалh, и святаго Георгиа в Володимери камену же. И Переаславль град перевед от Клhщениа, и заложи велик град и церковь камену в нём доспh святаго Спаса… И Гергев град заложи и в нём церковь доспh камену святаго мученика Георгиа» [4]. Нетрудно заметить, что в приведённом здесь перечне нет Городца. Нет здесь и прямых указаний на то, что Кидекша была «Суздальской резиденцией Юрия Долгорукого» (в Типографской летописи лишь сообщено о построенной там Юрием церкви «святых мученик Бориса и Глhба»). К тому же есть известие и о строительстве церкви Юрием в Суздале, который, судя по всему, и был резиденцией Долгорукого на Северо-Востоке Руси [5]. Вообще, история градостроительной деятельности Юрия Долгорукого всегда привлекала внимание учёных. Так, В.Н. Татищев предположительно утверждал, что великий князь Юрий Владимирович основал Владимир, Ярославль, Кострому, Вышград, Галич, Городец, Добрянск, Дорогобуж, Звенигород, Перемышль, Ростиславль, Стародуб, Углич и Юрьевец [6]. Несколько «умереннее» оказался Н.Н. Воронин, приписавший Долгорукому создание Перемышля, Звенигорода, Кидекши, Микулина и Городца-на-Волге [7]. Между тем, действительный перечень основанных Юрием городов, подтверждённый древнерусскими источниками, выглядит значительно скромнее: Юрьев, Дмитров, Кснятин, а также перевод на новое место Переславля-Залесского и первое упоминание Москвы [8]. Отсутствие в древнерусских источниках упоминания Городца среди городов, основанных Юрием Долгоруким, заставляет усомниться в исходном тезисе авторов очерка «Прадед многих городов на Волге».

Однако, высказав свой исходный тезис об основании Городца князем Юрием Долгоруким в 1152 году, авторы очерка попытались доказать его текстом Супрасльской летописи и результатами археологических раскопок. Вот что они пишут по этому поводу: «В Супрасльском списке летописи говорится, что земляные валы Кидекши и Городца-на-Волге насыпались одновременно («…и сыпа город Кидешьку той же Городець на Вользе»). Из этого летописного сообщения только неясно, когда насыпались валы» [9]. У авторов очерка хватило объективности признать, что летописное сообщение в оригинале не датировано — но увы, если бы «только» год насыпки валов оставался «неясным» в этом известии! Текст летописной статьи («Борись Михальковичь, сынь брата Андрhева, Всеволожя и сыпа город Кидешьку, тои же Городець на Волъзh» [10]) вообще неясен и допускает различные толкования: по-видимому, летописец воспринимал Кидекшу и Городец как одно и то же поселение, хотя, как известно, Кидекша не стоит на Волге. «Борись Михальковичь» другим источникам неизвестен, зато известен Борис Юрьевич — брат Андрея и Всеволода, похороненный с семьёй в Борисоглебской церкви села Кидекша [11]. Невнятность текста носит объективный характер: ведь и Супрасльская, и родственные ей Никифоровская, Академическая, Слуцкая летописи — памятники белорусско-литовского происхождения, известия которых до 1310 года опираются на новгородский источник (типа Новгородской IV) [12]. Так что велика вероятность непонимания белорусским переписчиком XVI века древнерусского (новгородского?) протографа. О том, что данное известие не было придумано белорусским редактором, свидетельствует фрагмент текста сборника последней трети XVI века, восходящего к новгородскому летописанию и содержащего характерный оборот «и ссыпа город Кидекшу, тои же Городец на Волзе». Но и в этом сборнике строительство отнесено не Юрию Долгорукому, а к его внуку — Юрию Всеволодовичу, и полностью интересующее нас известие читается так: «Тои же на Гзh с Костянтином братом бился своим. На того Баты(й) царь прииде и (у)гна на Сити рецh. А Кидешшую церковь постави Бориса и Глhба, сынъ братъ Андрhева Всеволожа, и ссыпа город Кидекшу, тои же Городец на Волзе» [13]. Текст наглядно показывает, что понимание рассматриваемого сообщения о Кидекше и Городце было затруднено уже в XVI веке и допускало различные атрибуции внукам Юрия Долгорукого, но никак не ему самому. Таким образом, сообщение Супрасльской летописи не позволяет рассматривать Городец как часть градостроительной деятельности Юрия Долгорукого и датировать основание города 1152 годом.

Видимо, понимая неубедительность сообщения Супрасльской летописи, авторы очерка о Городце попытались вывести год закладки поселения из сопоставления с другими летописными источниками: «Но по другим летописям можно заключить, что в Кидекше вал насыпался одновременно с постройкой каменной церкви Бориса и Глеба в 1152 году, как и в Юрьеве и Переславле» [14]. Этот аргумент также не выдерживает критики. Во-первых, постройка каменной церкви не означала закладки города: в цитированном выше известии Типографской летописи под 6660 годом говорится о сооружении каменной церкви в Суздале, который был основан задолго до этого события. Кстати, строительство храма само по себе не давало поселению статуса города: ведь Кидекша так и осталась селом [15]. Во-вторых, то же известие Типографской летописи о постройке Юрием Долгоруким каменной церкви Бориса и Глеба в Кидекше не сопровождается указаниями на строительство оборонительных сооружений (эти работы приписаны внуку Юрия: в Белорусской I летописи Борису Михалковичу, а в Погодинском сборнике — Юрию Всеволодовичу). В итоге для обоснования версии о закладке Городца в 1152 году авторам очерка пришлось апеллировать не к свидетельствам древнерусских источников, а к пресловутым «общим соображениям»: «Летописные сведения и историческая обстановка XII века в Ростово-Суздальской земле убеждают, что Городец-на-Волге был основан вместе с другими упомянутыми городами в 1152 году как военная база и крепость, закрывшая булгарам водный путь в Ярославское Поволжье — к Суздалю» [16]. Но при внимательном анализе исторической обстановки, отразившейся в летописных источниках (прежде всего, в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях), выясняется, что в конце 1140-ых – начале 1150-ых годов военные и политические усилия Юрия Долгорукого приковывало «западное» и «центральное», а отнюдь не «восточное» направление: в 1149 году на запад и северо-запад Ростово-Суздальской земли обрушились объединённые силы новгородцев, смолян и черниговцев, под общим руководством киевского князя Изяслава Мстиславича [17]. Неслучайно именно эту территорию (западнее реки Нерли) постарался укрепить Юрий Долгорукий. В то же время, как справедливо отмечает В.А.Кучкин, «нет никаких признаков активной политики Юрия в отношении своего восточного соседа. Поход булгар 1152 года на Ярославль так и остался без ответа. Довольно многочисленные известия о градостроительной деятельности Долгорукого, о возведении им крепостей и церквей ничего не говорят о городах, расположенных восточнее реки Нерли Клязьминской, которые прикрывали бы территорию княжества от вторжений с востока. Очевидно, более занятый русскими делами, воевавший то с Черниговом, то с Новгородом, то с Киевом, Юрий был не в состоянии вести борьбу на востоке с сильной Булгарской державой» [18]. Добавим к этому, что прямой водный путь булгарам к Суздалю прикрывали два города-крепости — Владимир-на-Клязьме и Ярополч, основанные в начале XII века, то есть значительно раньше 1152 года. И действительно, после 1107 года волжские булгары не предпринимали попыток прорваться к Суздалю, так что основание Городца следует связывать не с оборонительными, а наступательными мероприятиями на востоке русских земель. Однако, повторим, Юрий Долгорукий попыток наступления на Волжскую Булгарию в 1140–1150-е годы не предпринимал.

В связи с восточным соседом Руси авторы очерка утверждают: «За 1152 год, как год основания Городца-Радилова, говорит и то обстоятельство, что после этого года волжские болгары не смогли совершить ни одного набега на Ростово-Суздальские земли» [19]. Это утверждение также не доказательно: ведь жившие к востоку от Суздаля мещёрские и мордовские племена тоже не нападали на Русь в первой половине XII века, однако это не даёт оснований ни для каких датировок закладки городов.

Ничего не доказывает и попытка авторов очерка опереться на результаты археологического изучения древнего Городца. А.Ф.Медведев, руководивший раскопками 1960 и 1962 годы, производившимися здесь Горьковским историко-архитектурным музеем-заповедником, действительно повторил ставшую к тому времени традиционной версию об основании Городца в 1152 году, но приведённый затем археологический материал доказывает лишь то, что Городец основан во второй половине XII века [20]. Этот результат никем не оспаривается, а более точную дату (1152 или иной год в пределах половины столетия) установить археологическими методами попросту невозможно. Так что, повторяя результаты наблюдений А.Ф. Медведева, авторы очерка признают без точных датировок, что «Городец-Радилов уже во второй половине XII века был крепостью с двумя линиями укреплений, значительным городом с детинцем (кремлём) и ремесленным посадом. (…) Вал, сохранившийся до нашего времени, был насыпан во второй половине XII века» [21]. Эти выводы археологов, повторюсь, никто из учёных и не оспаривает, но, согласитесь, осторожное «вторая половина XII века» и решительное «Юрий Долгорукий в 1152 году» — не одно и то же.

Необоснованность и ненаучность рассуждений об основании Городца князем Юрием Долгоруким в 1152 году убедительно показал В.А. Кучкин [22]. Учёный установил и «первоисточник» этой версии — публикацию в «Нижегородских епархиальных ведомостях». Отправной точкой в рассуждениях автора публикации стал факт потери Юрием Долгоруким в 1152 году Городца Остерского близ Киева (при более корректном переводе дат на современное летоисчисление это событие следует датировать 1151 годом). Вынужденный вернуться в Суздальскую землю, князь, чтобы уменьшить горечь утраты, тут же заложил новый, волжский Городец [23]. «Нечего и говорить, что никакой фактической основы такое заключение не имеет», — справедливо заключает В.А. Кучкин [24]. Но, несмотря на аргументированные выводы крупнейшего специалиста по русской средневековой истории, версия о 1152 годе оказалась на удивление живучей. Восприняли её и авторы очерка «Прадед многих городов на Волге»: «Враждовавший со своим племянником, князем Изяславом, князь Юрий Долгорукий был изгнан из своего Приднепровского Городца и вынужден уйти со своею дружиною во Владимиро-Суздальское княжество. Это обстоятельство также доказывает, что Городец-Радилов основан в 1152 году» [25]. В последние годы данную версию поддержал Н.Ф. Филатов. Не преодолев критику В.А. Кучкина, Н.Ф. Филатов в одном из коллективных изданий утверждал: «Городец основан в 1152 году. Юрий Владимирович Долгорукий, изгнанный в очередной раз из Киева, начал активно обустраивать уже обжитые русскими Владимро-Суздальские земли… С тех пор для булгар был прочно закрыт водный путь в глубь русских земель» [26]. Впоследствии, переиздавая проанализированное выше сообщение Белорусской I летописи («сыпа город Кидешьку, той же Городец»), Н.Ф.Филатов поставил впереди текста желанную дату «1152 г.», которой нет в данном летописном известии [27]. Недопустимость подобных произвольных подстановок дат очевидна и не требует комментариев.

В чём же причина живучести версии о Юрии Долгоруком — основателе Городца? Может быть, дело в местной традиции, опирающейся на фольклорные предания? Оказывается, нет: Версия статьи за подписью «Зеленец» первоначально не была принята городецкой культурной общественностью, считавшей годом основания родного города 1163/64 год [28]. Но в 1952 году Городец уже отмечал своё 800-летие и с тех пор гордо именует своим основателем Юрия Долгорукого. Следовательно, разгадка — в событиях лет, предшествовавших «юбилею». По нашему мнению, наиболее удачное объяснение этому парадоксу дала Т.В.Гусева, связав его с пышным празднованием 800-летия Москвы в 1947 году. Идеологическое оформление московских торжеств, включавшее приветствие И.В. Сталина и обилие научных и популярных изданий, сделало Юрия Долгорукого, одного из князей Древней Руси, подлинно культовой, знаковой фигурой в отечественной истории. Неудивительно, что в такой обстановке свои 800-летние «юбилеи», с непременным упоминанием князя Юрия Владимировича, постарались отметить Городец и Кострома. Противостояние массовому сознанию, сформированному идеологическими установками, редко заканчивается в пользу учёных-историков…

Разумеется, дата основания Городца — далеко не единственная спорная проблема в его истории, хотя, как говорится, «начало многообещающее». Нет окончательной ясности и с названием поселения: Городец-на-Волге, Городец-Радилов или… Малый Китеж? Когда появились эти названия, какова их этимология и семантика, какой смысл вкладывали в них современники? Заслуживает детального изучения административный статус и типология Городца, а также история его округи. Так, совершенно бездоказательным остаётся утверждение о том, что недолго правивший Городцом-Радиловом князь Юрий Долгорукий передал управление городом «своему сыну Василию, который и был первым удельным городецким князем. Он положил основание селу Василёву… Князь Василий Юрьевич управлял Городцом-Радиловом 16 лет, с 1155 по 1171 год. Небольшая крепостца Василёво выполняла роль младшего брата переднего города на Волге — Городца и служила связующим звеном между Городцом и Суздалем, а позднее — Владимиром» [29]. Кроме того, нет ясности в понимании названия «Соль на Городце», в которой склонны видеть Балахну [30]. Не изучены события, развернувшиеся вокруг Городца в начальный период его истории. Так, сохранённое летописными источниками известие о смерти в Городце великого князя Александра Ярославича Невского (1263 год) дополнилось в местных публикациях одной деталью, ставшей уже хрестоматийной: «Он здесь умер в одной из келий Фёдоровского монастыря…» [31]. Между тем, цитируемое авторами публикаций летописное известие о смерти Александра Невского не содержит упоминания Фёдоровского монастыря, а новейшие исследования вообще опровергают возможность такого дополнения: нет свидетельств о существовании Фёдоровского монастыря во времена Александра Невского, и легенда о смерти князя в этом монастыре возникла около 1700 года [32]. Можно и дальше продолжать перечень загадок городецкой истории — истории города, не имеющего ни имени, ни истории…

И это — несмотря на то, что Городец, древнейший город на территории Нижегородского края, регулярно упоминается в известиях летописных сводов в связи с деятельностью князей Северо-Восточной Руси. Летописные известия являются важнейшим источником по политической истории древне-русских городских поселений, так как сообщения летописцев позволяют делать выводы о времени основания города, обстоятельствах, способствовавших его развитию, а в конечном счёте — о его значении в жизни страны. Между тем, отсутствие научного анализа летописных упоминаний о Городце-на-Волге серьёзно затрудняет выяснение основных событий его ранней истории, а в ряде случаев может привести к их искажённой трактовке. Поэтому первоочередной задачей становится изучение летописных статей, содержащих упоминание о Городце, с целью уточнения его административного статуса и роли в истории русского Среднего Поволжья.

Примечания:

3. Города нашей области…, с.144.

4. ПСРЛ. Т. XXIV. С. 77; Т. IX. С. 196–197. К указанным здесь Юрьеву-Польскому и Переславлю-Залесскому (не основанному, а лишь переведённому князем от оз. Клещино на р. Трубеж), следует добавить г. Дмитров на р.Яхроме, о закладке которого Юрием Долгоруким сообщает Тверской сборник, отразивший текст Ростовского летописного свода 1534 г. (См.: ПСРЛ. Т. XV. Стб. 221). Название Дмитрова связывают с именем сына Юрия, князя Всеволода, в крещении — Дмитрия (впоследствии получил прозвище «Большое Гнездо»). Всеволод Юрьевич родился 19 октября 1154 г.; вскоре после этого и был основан г. Дмитров. См.: Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М.,1984. С. 84–85.

5. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. — М., 1984. С. 73.

6. Татищев В.Н. История Российская. Т. III. — М.-Л., 1964. С. 44, 241 (прим. 458). Тот же перечень, за исключением Костромы — в первой редакции «Истории…» (См.: Татищев В.Н. История Российская. Т. IV. — М.-Л., 1964. С. 242, 442 (прим. 325)).

7. Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV веков. — М., 1961. Т. 1. С. 55–56.

8. Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. — М., 1998. С. 36–38; Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 84–85.

9. Города нашей области…, с. 144.

10. ПСРЛ. Т. XVII. СПб., 1907. Стб. 2.

11. ПСРЛ. Т. I. Стб. 349, 417. О захоронении Бориса в Кидекше свидетельствует и синодик Печерского монастыря 1595 г. (ГАНО. Ф. 2636. Оп. 2. Д. 1, л. 58об.).

12. Никифоровский, Академический, Супрасльский и Слуцкий списки учёные рассматривают как варианты общерусского летописного свода 1446 г., возникшего на территории Великого княжества Литовского в православной среде, и потому именуют этот свод «Белорусской I летописью». См. подробнее: Чамярыцкi В.А. Белорускiя летапiсы як помнiкi лiтаратуры. — Мiнск, 1969; Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. — Л., 1976. Общие сведения и билиография приведены Я.С. Лурье в статье «Летописи белорусско-литовские (западнорусские)»: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в). Ч. 2. — Л., 1989. С. 26-27. Тексты летописей опубликованы: ПСРЛ. Т. XXXV.

13. РНБ, собр. Погодина, № 1596 (1570–1580-е гг.), л. 174об. Благодарю Е.Л.Конявскую, сообщившую мне об этой рукописи.

14. Города нашей области…, с. 144.

15. См. об этом: Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 73, 85.

16. Города нашей области…, с. 144–145. Впрочем, привлекая для обоснования своей версии «летописные сведения», авторы очерка сослались не на летописи, а на статью археолога А.Ф. Медведева.

17. ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. Изд.2-е. — М., 2001. Стб. 320; ПСРЛ. Т. II. Ипатьевская летопись. Изд.2-е. — М., 2001. Стб. 368, 369, 371.

18. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 90.

19. Города нашей области…, с. 146.

20. Медведев А.Ф. Основание и оборонительные сооружения Городца на Волге// Культура древней Руси. — М., 1966. С. 158–161.

21. Города нашей области…, с. 147.

22. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 91–92. Перепечатка: Педагогическое обозрение. — Н. Новгород, 2000. № 4. С. 176–179.

23. Зеленец. О христианстве, как оно началось и распространялось в пределах нынешней Нижегородской епархии// Нижегородские епархиальные ведомости. Часть неофициальная. 1865. № 17. С. 36–37. Под псевдонимом «Зеленец», которым подписана данная статья, публиковал свои заметки преподаватель Нижегородской духовной семинарии Иван Степанович Тихонравов (1810– 03.11.1877), член губернского статистического комитета, непродолжительное время редактировавший «Нижегородские епархиальные ведомости» (в 1863–1864 гг.). Из формулярного списка И.С. Тихонравова (ГАНО. Ф. 2. Оп. 6. Д. 875, л. 27–34, 1870 г.) и ряда биографических публикаций о нём выясняется, что уровень его подготовки в вопросах истории Древней Руси не выходил за пределы чтения книг В.Н. Татищева и Н.М. Карамзина. Примечательно, что современники (например, А.С. Гациский в книге «Люди Нижегородского Поволжья») воспринимали И.С. Тихонравова как «писателя», а не как учёного-историка. См.: Гациский А. Нижегородский летописец. — Н. Новгород, 2001. С. 265. Благодарю Ю.Г. Галая, сообщившего мне эти сведения.

24. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 92.

25. Города нашей области…, с. 145–146. Увы, все эти рассуждения ничего не доказывают. Да если бы каждый князь, изгнанный из Киева, основывал что-нибудь «эдакое на память» — сколько бы новых киевов появилось на Руси! И действительно, приведённое ниже авторами очерка известие Лаврентьевской летописи (под 6660 г. ультрамартовским, т.е. 1151, а не 1152 г.) сообщает лишь об уходе Юрия в Суздаль, но никак не об основании Городца или тоске по Городцу южному. Последующие же два абзаца в очерке — уже просто художественный вымысел: «…Князь Юрий Долгорукий протягивает свою длинную руку на Восток — к Волге, основывая здесь в 1152 году города Кострому, Юрьевец и Городец… [что ни слово, то вымысел, не подкреплённый ни одним источником! — Б.П.] Юрий Долгорукий, подъезжая к Китежским горам [? — Б.П.], был восхищён красотой и великолепием местности…» (там же).

26. Нижегородский край. Факты, события, люди. — Н. Новгород, 1994. С. 15. Здесь же Н.Ф. Филатов даёт ссылку на «синхронное сообщение» Супрасльской и Никифоровской летописей, не оговорив, что это варианты одной и той же «Белорусской I летописи».

27. Нижегородский край. Хрестоматия (История в документах с древнейших времён до 1917 года). — Арзамас, 2001. С. 4 (составитель раздела — Н.Ф. Филатов). Кстати, можно лишь гадать, почему составитель хрестоматии переиздал запись не по Супрасльскому списку (в рукописном оригинале или в издании ПСРЛ, т. XVII, стб. 2), а по Никифоровскому списку (ПСРЛ, т. XXXV. — М., 1980. С. 19). Какие-либо объяснения такого предпочтения в книге отсутствуют. Разумеется, даты «1152 г.» нет перед началом указанного летописного известия ни в Никифоровской, ни в Супрасльской летописи — в этом смысле они действительно «синхронны».

28. Характерна в этом смысле анкета Городецкого музея, заполненная его директором И.Г. Блиновым в 1921 г.: «Музей основан в 1913 году, в память 750-летия основания Городца…» (ГАНО. Ф. 1684. Оп. 1. Д. 42, с. 48–49). Благодарю А.П. Катунову, обратившую моё внимание на этот документ.

29. Города нашей области…, с. 147.

30. Нижегородский край. Факты, события, люди…, с. 78.

31. Города нашей области…, с. 148. То же: Нижегородский край. Факты, события, люди…, с. 25.

32. См.: Сироткин С.В. Заволжские монастыри Нижегородского края// Памятники христианской культуры Нижегородского края. (Материалы научной конференции 29–30 марта 2001 года). — Н.Новгород, 2001. С. 33; Егорькова И.А. Александр Невский и Городецкий Фёдоровский монастырь: миф и реальность// Поволжье в средние века. Тезисы докладов Всероссийской научной конференции, посвящённой 70-летию со дня рождения Германа Алексеевича Фёдорова-Давыдова (1931–2000). — Н. Новгород, 2001. С. 160–161. Причину возникновения легенды о смерти Александра Невского в Фёдоровском монастыре определить трудно. Не исключено, что с её помощью монахи надеялись поправить материальное положение своей обители.

Глава 2. Обзор летописных источников

Подобно многим другим древнерусским городам, основание Городца приходится датировать по его первому упоминанию в летописных источниках. Как известно, «градозданных» грамот в древнерусском делопроизводстве не существовало, а летописи далеко не всегда отмечали закладку поселения, с точной датой. Поэтому в большинстве случаев исследователи датируют основание города по году той летописной статьи, где город впервые назван как уже существующий. Этим обусловлено пристальное внимание к летописным источникам, содержащим известия о начальной истории Городца.

Источниковой базой исследования стали летописные своды XIV–XV веков, сохранившие более раннее летописание. История составления этих сводов и их взаимоотношения достаточно полно выяснены в работах крупнейших отечественных летописеведов — А.А. Шахматова, М.Д. Приселкова, А.Н. Насонова, Я.С. Лурье [33]. Наибольший интерес для целей нашего исследования здесь и далее будет представлять летописание Владимиро-Суздальской земли, то есть своды, созданные непосредственно на территории, в состав которой входил изучаемый регион, и отразившиеся в последующих памятниках. Важнейшим из этих сводов следует считать Лаврентьевскую летопись, сохранившуюся в единственном пергаменном списке 1377 года (РНБ, ОСРК, F.п. IV. 2). Уникальность Лаврентьевской летописи не только в том, что её список — древнейший датированный летописный памятник из числа сохранившихся, и не в том, что выполнен этот список монахом Лаврентием по заказу великого князя нижегородского Дмитрия Константиновича. Принципиальное значение имеет тот факт, что в состав Лаврентьевской летописи после «Повести временных лет» (в редакции Сильвестра) входит летописание Владимиро-Суздальской земли — так называемая «Суздальская летопись», текст которой заканчивается известием под 1305 годом. Именно в этом разделе содержатся наиболее полные по сравнению с другими летописями первые известия о Городце и Нижнем Новгороде и о начальном периоде их существования. Насколько достоверны эти известия? По мнению исследователей, летопись Лаврентия — список 1377 года с летописного свода 1305 года, составленного при тверском князе Михаиле Ярославиче, бывшем в этот период великим князем владимирским. Оставляя сейчас в стороне вопрос о степени самостоятельности Лаврентия в подготовке текста летописи [34], отметим, что свод 1305 года отражает летописную традицию Северо-Восточной Руси, — впрочем, довольно сложную по происхождению. В составе так называемой «Суздальской летописи» (второго раздела летописи Лаврентьевской) обнаруживаются несколько владимирских сводов XII–XIII веков, а также следы южнорусского летописания (ряд известий восходит к летописанию Переяславля Южного) [35]; кроме того, в тексте известий с начала XIII века владимирское летописание взаимодействует с ростовским. Сопоставительный анализ текстов известий Лаврентьевской летописи с аналогичными по другим памятникам, содержащим своды владимирского происхождения, показал, что текст Лаврентьевской за третью четверть XII века восходит к более раннему летописному своду великих князей владимирских, который А.А. Шахматов датировал 1185 годом [36]. Разумеется, и древность списка, и его источники свидетельствуют в пользу достоверности сведений, сообщаемых Лаврентьевской летописью.

К известиям летописи Лаврентия, относящимся к истории Городецко-Нижегородского региона, практически ничего не могут прибавить другие памятники владимирского происхождения — Радзивилловская летопись и Летописец Переяславля Суздальского. Первый из этих памятников, сохранившийся в собственно Радзивилловском лицевом списке конца XV века (БАН, 34.5.30) и первой части Московско-Академического списка конца XV века (РГБ, ф. 173, № 236, первая часть, л. 1–216об.), доводит текст летописания Владимиро-Суздальской Руси до 6714 (1206) года. Второй памятник, Летописец Переяславля Суздальского (самоназвание «Летописец русских царей») сохранился как прибавление к так называемому «Архивскому хронографу» в рукописи XV века (РГАДА, ф. 186, № 279/658). Этот краткий летописец содержит, наряду с «Повестью временных лет» и статьями за 1137 и 1143 годы, изложение событий за 1138–1214 годы. Данная группа известий совпадает (до 1206 года) с соответствующими статьями Радзивилловской летописи, хотя и имеет некоторые текстуальные отличия. И Радзивилловская летопись, и Летописец Переяславля Суздальского восходят к владимирскому великокняжескому своду начала XIII века (предположительно «свод Всеволода Большое Гнездо»), текстуальные же отличия принято объяснять тем, что списки Радзивилловский и Московско-Академический сохранили владимирскую версию этого свода, а Летописец Переяславля Суздальского — соответственно, переяславскую версию. Возможно, правда, и более сложное объяснение: на основе владимирского свода начала XIII века был создан переяславский свод 1214–1216 годов, отразившийся в Летописце Переяславля Суздальского и — во владимирской обработке — в Радзивилловской летописи (Радзивилловский и Московско-Академический списки). Но, как бы там ни было, данные памятники не противоречат интересующим нас известиям Лаврентьевской летописи и не только не ставят под сомнение их достоверность, но, напротив, подтверждают их, позволяя восстанавливать утраченные или испорченные фрагменты текста.

Для изучения начальной истории Городца чрезвычайно важны и интересны известия новгородских летописей, иногда сообщающих то, о чём предпочитали умалчивать летописцы великих князей владимирских. Как известно, новгородское летописание содержит преимущественно известия о происшествиях в своей земле, а о событиях в других русских землях повествует лишь постольку, поскольку это затрагивало интересы «Господина Великого Новгорода». При всей выборочности и тенденциозности такого изображения появляется возможность взглянуть на ситуацию «с другой стороны», что особенно важно в тех случаях, когда владимиро-суздальские князья оказывались противниками новгородцев, терпели поражение и избегали выставлять себя в неприглядном свете. Одним из таких событий, например, была междоусобица сыновей великого князя Всеволода Юрьевича в 1216 году, завершившаяся битвой на реке Липице. Новгородцы принимали активное участи в этой междоусобной войне на стороне старшего Всеволодовича — Константина, претендовавшего на владимирский великий стол и одержавшего благодаря новгородской помощи победу над братьями Юрием и Ярославом. В летописных известиях о событиях 1216 года Городец и городчане упоминаются неоднократно, и новгородские источники дают дополнительную информацию, достоверность которой, впрочем, необходимо проверять в каждом конкретном случае.

Из памятников новгородского летописания наиболее ранним является Новгородская I летопись, сохранившаяся в двух «изводах» (редакциях) — старшем и младшем. Старший извод представлен единственным сохранившимся пергаменным списком (ГИМ, собр.Синодальное, № 786). Первая часть этой дефектной рукописи, начало которой утрачено, содержит статьи до 1234 года (л. 1–118об.) и датируется второй половиной XIII века [37]. Вторая часть списка (л. 119–166об.) продолжает известия до 1330 года и датируется второй четвертью XIV века, а далее (л. 167–169) следуют приписки более поздними почерками, датируемые серединой XIV века. Младший извод представлен рядом списков, важнейшие из которых — Комиссионный, середины XV века (СПб. ФИРИ РАН, собр. Археографической комиссии, № 240) и Академический, середины 1440-ых гг. (БАН, 17.8.36). Здесь летопись продолжена до 1430-ых годов, и составление младшего извода следует датировать, вероятно, этим же временем. Источником Новгородской I летописи являются записи, непрерывно составлявшиеся в окружении новгородского архиепископа, поэтому данный памятник рассматривается как официальная владычная летопись Новгородской республики.

Несколько иной характер имеет Новгородская IV летопись, также сохранившаяся в двух редакциях — старшей, известия которой доведены до 1437 года (наиболее ранние списки — Новороссийский, 1470-ых годов (БАН, собр.Текущих поступлений, № 1107) и Голицынский, вскоре после 1516 года (РНБ, ОСРК, Q.XVII.62)), и младшей, до 1447 года (наиболее ранние списки — Строевский, последняя четверть XV века (РНБ, собр. М.П. Погодина, № 2035) и Фроловский, 1470–1480-е годы (РНБ, ОСРК, F.IV.235)). Тексты обеих редакций сходны до 1428 года. Несомненно, Новгородская IV летопись так же, как и Новгородская I, опиралась на новгородское владычное летописание, но круг источников здесь был значительно расширен, благодаря чему памятник приобрёл общерусский характер. Для определения этих источников и датировки памятника важен факт совпадения текста известий Новгородской IV летописи до 6926 (1418) года с другой общерусской летописью — Софийской I, лежащей в основе всех общерусских летописных сводов второй половины XV–XVI веков. В старшей редакции Софийской I летописи текст, собственно, и доведён до 6926 (1418) года (списки Оболенского — РГАДА. Ф. 135. Отд. V, рубр. 2. № 3, 1470–80-е гг.; Карамзинский — РНБ. Q.IV.298, 1470–80-е годы), а в младшей продолжается и после этой даты, до второй половины XV века (наиболее ранние списки Бальзеровский — СПб. ФИРИ РАН, колл. 11, оп. 1, № 23, 1470-е годы; Толстовский — РНБ, ОСРК, F.IV.211, 1470-е годы). Совпадение текста Новгородской IV и Софийской I до 1418 года позволило А.А. Шахматову, М.Д. Приселкову и Я.С. Лурье выдвинуть и обосновать версию о существовании у этих летописных памятников общего протографа — летописного свода (так называемого «Новгородско-Софийского»), составленного при дворе митрополита и объединившего летописание общерусское (близкое, по-видимому, к несохранившейся Троицкой летописи) с новгородским (по владычной летописи), суздальско-ростовским, тверским, псковским и южнорусским. Подобно А.А. Шахматову и М.Д. Приселкову, Я.С. Лурье первоначально датировал составление общего источника Новгородской IV и Софийской I («Новгородско-Софийский свод») 1448 годом [38]. Позднее Я.С. Лурье предполагал, что составлялся свод при митрополичьей кафедре в период её пребывания в Новгороде в правление митрополита Герасима Смоленского (1433–1435 годы) [39]. В другой, посмертно опубликованной работе учёный предполагал в качестве датировки свода-протографа Новгородской IV и Софийской I период между 1425–1446 годами; по мнению учёного, идейные тенденции свода отражают ослабление власти московских великих князей в период феодальной войны 1430–1440-ых годов [40]. Иную версию предложили Г.М. Прохоров и А.Г. Бобров. На основе анализа так называемой «Новгородской Карамзинской летописи» (рукопись РНБ, ОСРК, F.IV.603, конец XV века) Г.М. Прохоров предположил постепенное взаимосвязанное составление Новгородской IV и Софийской I, отказавшись от гипотезы о Новгородко-Софийском своде [41]. Развивая идеи Г.М. Прохорова, А.Г. Бобров определил протограф Новгородской IV (и Новгородской Карамзинской) как свод новгородского архиепископа Евфимия II и датировал его составление временем до 1439 года. Источником же свода Евфимия А.Г. Бобров считает общерусский свод, связанный с митрополитом Фотием, датируемый 1418 годом и практически совпадающий с протографом Софийской I [42]. Проявившееся в протографе Софийской I осуждение «братоненавидения» (княжеских междоусобиц) А.Г. Бобров связывает не с феодальной войной 1425–1453 годов, а с борьбой суздальско-нижегородских князей за свою «отчину» (1411–1418 годы) и конфликтом великого князя московского Василия Дмитриевича с братом Константином (начало 1419 года).

В целом вопрос о датировке составления Новгородской IV летописи и о характере её взаимосвязи с Софийской I (в частности, о существовании «Новгородско-Софийского» свода) остаётся дискуссионным [43]; видимо, известные к настоящему времени источники не дают возможности для однозначного решения, оставляя обеим взаимоисключающим версиям равные права на существование. Для целей нашего исследования принципиально важнее происхождение летописных известий, дошедших в тексте Новгородской IV и Софийской I, в частности, привлечение летописных памятников Владимиро-Суздальской Руси. На связи между новгородским и ростово-суздальским летописанием указывает состав упоминавшейся выше Московско-Академической летописи, сохранившей летописание Северо-Восточной Руси. Если первая часть Московско-Академической летописи (л. 1–216об.) — с начала до 6714 (1206) года — близка летописи Радзивилловской, то текст второй части (л. 217–246) — с 6713 (1205) года до 6746 (1238) года — совпадает с летописью Софийской I старшей редакции (включая её индивидуальные чтения и описки), а заключительная часть (л. 246–261) — с 6745 (1237) года до октября 6927 (1418) года — представляет собой краткий независимый летописец, содержащий ряд известий о Ростовской земле и следы нижегородско-суздальского летописания. Примечательно, таким образом, не только совпадение второй части Московско-Академической летописи с Софийской I, но и само появление этого текста в памятнике ростово-суздальском по происхождению, да ещё и завершённом на известии 1418 года (как и общий текст Новгородской IV и Софийской I). Значительное расширение круга источников, в частности, за счёт летописания Ростово-Суздальской земли, позволяет широко привлекать Новгородскую IV и Софийскую I к изучению начальной истории Городца и Нижнего Новгорода.

Наряду с владимирским и новгородским летописанием, ценные исторические свидетельства сохранили более поздние летописные памятники московского происхождения — как официальные, так и независимые. Присоединение отдельных областей к великому княжеству Московскому приводило, помимо всего прочего, к тому, что столичные книжники получили возможность активно использовать известия областных летописцев предшествующих лет и материалы архивов суверенных в прошлом княжеств. Напомним, что требование выдать к Москве ярлыки прошлых лет было обязательным в великокняжеских «докончаниях»; установленным может считаться и факт отправки летописей в Москву из присоединённых областей. Поэтому московское летописание представляет собой соединение более ранних общерусских сводов и областных записей. Централизация летописания в Москве хотя и предполагала редактирование областных известий — отбор, стилистическую и даже идеологическую правку [44], но всё же не означала вплоть до XVI века грубого вторжения в событийную (сюжетно-композиционную) ткань летописных сообщений: достаточные основания для такого вывода даёт текстологическая сверка аналогичных известий в областных, московских официальных и независимых летописях. В силу этого московские летописи XV века, носившие общерусский характер и опиравшиеся на предшествующую традицию, становятся надёжным источником для изучения региональной истории до XV века.

По количеству и содержательности известий среди летописных памятников московского происхождения наибольшее значение имеют великокняжеские своды, носившие официальный характер. Учёные выделяют три таких свода, последовательно сменявших друг друга. Свод 1472 года, источником которого стала Софийская I летопись старшей редакции, сохранил в своей заключительной части московское великокняжеское летописание 1450 – начала 1470-ых годов; отражением этого свода стали составленные несколько позже летописи Вологодско-Пермская и Никаноровская [45]. Следующий памятник, Московский великокняжеский свод 1479 года, составление которого датируется последней четвертью XV века, был положен в основу всего официального летописания Русского государства конца XV–XVI веков. Источники свода 1479 года достаточно разнообразны. Его первая часть — статьи до 6926 (1418) года — представляет собой обработку Софийской I летописи (или её предполагаемого протографа — «Новгородско-Софийского» свода), сделанную в 1470-ых годах; при этом текст был дополнен известиями по летописям предшествующей традиции — общерусской (типа Лаврентьевской или Троицкой), южнорусской и особому владимирскому своду первой трети XIII века, в котором специалисты предполагают летописец Юрия Всеволодовича. Вторая часть свода 1479 года, отражающая московское великокняжеское летописание 1470-ых годов, восходит к своду 1472 года. Свод 1479 года сохранился в не вполне исправном списке XVIII века (РНБ, собрание Эрмитажное, № 416б), а также в составе последующего Московского великокняжеского свода конца XV века, который был создан в первой половине 1490-ых годов и продолжил свод 1479 года известиями за 1480–1492 годы. Наличие в составе сводов 1479 года и конца XV века фрагментов, восходящих к летописанию Владимиро-Суздальской Руси, обусловило достоверность их известий и привлечение этих сводов к нашему исследованию.

Этим же обстоятельством вызвано и привлечение ряда летописных памятников, в той или иной степени опиравшихся на московское великокняжеское летописание и другие источники. Так, Типографская летопись, созданная на рубеже XV-XVI веков и определяемая как ростовский владычный (архиепископский) свод, последовательно доводит изложение до 6998 (1488/89) года (списки ГИМ, собрание Синодальное, № 789, первая половина XVI века; РНБ, ОСРК, F.IV.218, XVII в., и др.). При этом первая часть Типографской летописи — статьи до 6931 (1423) года — представляет собой сокращённое изложение Московского великокняжеского летописного свода 1479 года, а вторая часть — статьи 6932–6998 (1423–1488/89) годов — краткий летописец с известиями о Ростовской епархии. Привлечение Типографской летописи позволяет проверить и уточнить известия великокняжеского свода, восходящие к владимирскому летописанию. Более самостоятелен так называемый «Сокращённый летописный свод» — памятник конца XV века, основным источником которого был независимый свод 1472 года, предположительно севернорусского происхождения (возможно, он был составлен в Кирилло-Белозёрском монастыре). В дошедших до нас трёх видах Сокращённого летописного свода текст совпадает до 6980 (1472) года; на этом завершается Соловецкий вид памятника (список РНБ, собрание Соловецкое, № 922/1032, конец XV века), а виды Погодинский (списки РНБ, собрание Погодина, № 1409, конец XVI века; собрание Беляева, № 1512, первая половина XVII века) и Мазуринский (списки РГАДА, собрание Мазурина, № 289, конец XV – начало XVI веков.; ф. 181, № 365, конец XVI – начало XVII веков) имеют продолжение, восходящее к московской официальной летописи — до сентября 7002 (1493) года и до февраля 7003 (1495) года, соответственно. Смешанный характер — независимый и официальный — имеет летописная компиляция конца XV- начала XVI веков, в оригинале озаглавленная «Летописец русскый от семидесят и дву язык». Первая часть памятника — статьи до 6926 (1418) года — имеет источником (возможно, опосредованно) независимый свод 1472 года, предположительно севернорусского происхождения; следующие статьи до 6985 (1477) года сходны с Московским великокняжеским летописным сводом 1479 года. Два вида «Летописца от семидесят и дву язык» — Прилуцкий (список ГИМ, собрание Уварова, № 592, вторая половина XVII века) и Уваровский (списки ГИМ, собрание Уварова, № 188, первая половина XVI века; собрание Синодальное, № 645, л. 70–423, первая половина XVI века) — имеют продолжения. В Прилуцком виде текст, доведённый до 7005 (1497) года, сходен с Типографской летописью. С нею же сходен и текст Уваровского вида до 6991 (1483) года, далее вплоть до последней статьи под 7026 (1518) годом сходный с московским летописанием. Два этих вида привлечены нами к исследованию под принятыми в науке условным обозначением «свод 1497 г.» и «свод 1518 г.».

Значительно больше проблем с достоверностью вызывают известия летописных сводов XVI века. Тот факт, что некоторые из этих известий уникальны и не встречаются в ранних летописях, побудил многих авторов XIX–XX веков к активному привлечению поздних летописных сводов для историко-краеведческих исследований. Между тем, отсутствие в ранних памятниках сведений, приводимых в позднейших летописях, не может не настораживать специалистов, вынужденных в каждом конкретном случае проверять достоверность уникального известия и решать, что перед ним: факты, заимствованные из какого-то раннего и неизвестного ныне источника, или плод домысливания, обусловленного литературным этикетом или буйством фантазии книжника XVI века. Вероятно, наиболее надёжным критерием для установления достоверности уникальных известий сводов XVI века является определение круга источников этих сводов. Если их источники не выходят за пределы хорошо известных, то достоверность уникальных известий сомнительна. И наоборот: следы неизвестного науке источника, заметные на всём протяжении свода, заставляют более внимательно отнестись к тем сообщениям сводов XVI века, которые более нигде не встречаются.

Все эти проблемы в полной мере обнаруживаются при изучении статей Никоновской летописи, относящихся к начальной истории Городца и русского Среднего Поволжья. Никоновская летопись — крупнейший по объёму памятник летописания, составленный при московской митрополичьей кафедре в конце 1520-ых годов [46]. Летопись, текст которой был доведён до 1520 года, сохранилась в оригинале (так называемая «рукопись Оболенского» — РГАДА, ф. 201, № 163) и ряде списков. Когда-то для отечественной науки Никоновская летопись, изданная уже в конце XVIII века, играла роль первостепенного исторического источника, поскольку отличалась полнотой изложения и содержала уникальные сведения, отсутствовавшие в других известных в ту пору летописных памятниках. Но значение Никоновской летописи было поколеблено в результате открытия ряда неизвестных ранее летописей. Как удалось установить изучавшим Никоновскую летопись специалистам, её источниками были тверские переработки Троицкой летописи, Хронограф, летописный свод 1518 года и в несколько меньшей степени Московский великокняжеский свод конца XV века, Сокращённый свод конца XV века, Софийская I младшей редакции и летопись типа Московско-Академической, а также произведения церковной письменности (прежде всего, жития) и архив митрополичьей кафедры. Анализируя принципы работы составителя Никоновской летописи с источниками, исследовавший её Б.М. Клосс отмечает, что многие уникальные известия, относящиеся к древнему периоду, были сочинены в конце XV–XVI веков «для возвеличения международного престижа Русского государства… Свободно обращался составитель Никоновской летописи и с другими материалами… Характеристики исторических персонажей обрисовываются в Никоновской летописи в стилистической манере составителя свода (митрополита Даниила), в других же случаях — следуя литературным образцам… В историческое повествование введено немало новых лиц, но их имена подозрительно вращаются в основном вокруг имён Якова и Станислава… Под пером составителя летописи текст источников иногда значительно изменялся, переосмыслялся». И Б.М.Клосс делает вывод: «В будущем, конечно, будут уточнены выводы о принадлежности тех или иных известий к разным источникам…; подвергнется анализу проблема достоверности уникальных известий летописи…» [47]. В настоящее время В.А. Кучкин, оспаривая ряд положений монографии Б.М.Клосса в резкой полемической статье, не ставит под сомнение вывод историков о Никоновской летописи как памятнике, тенденциозном по характеру, содержащем вымышленные и явно неточные сведения [48]. Действительно, после XV века вторжение в сюжетно-композиционную ткань летописных статей становится делом обычным. Но допустимо ли в этом случае делать выводы об исторических событиях на основе тех известий Никоновской, которые не находят подтверждения в более ранних источниках — например, в той же Лаврентьевской, Софийской I или в Московском великокняжеском своде конца XV века? Необходимость выяснения достоверности сообщений Никоновской летописи (и лишь после этого — возможность привлечения её к исследованию) побуждает вновь внимательно проанализировать текст её известий в сопоставлении с аналогичными статьями сводов XIV-XV веков.

Среди летописных памятников XVI века к исследованию привлечена и Воскресенская летопись — значительный по объёму свод, составленный, как выяснено учёными, между 1542–1544 годами. Сохранившиеся 13 списков Воскресенской летописи, датируемые серединой XVI – началом XIX веков, неполны и в разной степени дефектны, однако позволяют реконструировать текст свода, первоначально доходивший до 1533 года и затем продолженный до 1541 года, возможно, в окружении бояр Шуйских. Воскресенская летопись в полной мере опирается на московское летописание: её источниками были Московский великокняжеский свод 1479 года и Софийская I летопись, а также несколько более поздних летописей (московский свод 1526 года, ростовская летопись, близкая к Типографской) и документы из церковных архивов. Сравнительно ранние источники, а также предполагаемое составление Воскресенской в окружении Шуйских — потомков суздальско-нижегородских князей заставляют вновь внимательно рассмотреть известия этого памятника, сообщающие о Нижегородском крае и о делах Суздальского княжеского дома.

В кругу летописных сводов XVI века несколько обособлен так называемый «Тверской сборник» (или «Тверская летопись») — памятник, ныне известный в трёх списках XVII века западнорусского происхождения (РНБ, собрание Погодина, № 1414, а также РНБ, F.IV.214, и ГИМ, собрание Музейское, № 288б). Судя по текстам заметок, помещённых под 6496 годом и 6527 годом, Тверской сборник был составлен ростовским книжником в 1534 году и имеет своим источником тверскую летопись конца XV века. В свою очередь, источник этой тверской летописи, не сохранившейся в других рукописях, неясен: предполагается, что в основу её был положен летописный свод, составленный в Твери в 1375 году для обоснования прав тверского князя Михаила Александровича на владимирское княжение. Основанием для такого заключения служит упоминание более раннего летописца, помещённое в Тверском сборнике после известия 1402 года: «Яко же Володимирский полихрон… яве указует и пречестнейша сего в князех являет, словуще имя Михаила Александровича» [49]. Предполагаемое столь раннее происхождение известий Тверского сборника заставляет внимательнее отнестись к его статьям, содержащим информацию о начальной истории Городца и русского Среднего Поволжья.

Наконец, исключительно для сопоставления привлекались статьи Холмогорской летописи — общерусского свода середины XVI века, текст которого доведён до 1558 года. Источником свода было московское великокняжеское летописание, при этом начальная часть Холмогорской летописи, до середины XII века, обнаруживает сходство с летописью Типографской, вторая часть (середина XII – конец XIV веков) — с достаточно поздней летописью Львовской, а заключительная часть (известия конца XIV- конца XV веков) — с летописью Вологодско-Пермской и той же Львовской. Получается, что круг источников Холмогорской летописи ограничен сводами конца XV – первой половины XVI веков, в силу чего из всей Холмогорской летописи интерес для исследователей могут представлять лишь известия, относящиеся к истории Русского Севера, но никак не Нижегородского края! Можно лишь удивляться предпочтению, отдаваемому без каких-либо объяснений Холмогорской летописи в нижегородских историко-краеведческих публикациях последних лет [50]. Именно это обстоятельство побуждает привлечь текст Холмогорской летописи для сопоставления со статьями о начальной истории Городецко-Нижегородской земли по более ранним и достоверным летописным сводам.

С той же целью — сопоставление и выявление позднейших напластований — привлекались фрагменты «Истории Российской» В.Н. Татищева, событийная сторона которой восходит к официальному летописанию XVI века, а форма изложения напоминает позднейшее летописание. Сопоставительный анализ с древнерусскими летописями позволяет определить степень достоверности свидетельств В.Н. Татищева, а следовательно — допустимость привлечения «Истории Российской» для заполнения «белых пятен» в региональной истории или пересмотра датировок и атрибуций, восходящих к древнерусским источникам.

В итоге все перечисленные летописные памятники стали основой изучения истории древнего Городца, а в дальнейших главах — истории Нижегородского края в последующие века. Кроме особо оговорённых случаев, мы пользовались печатными изданиями летописных памятников, перечень которых приведён в приложении. Методика изучения летописных упоминаний Городца включает в себя текстологическое сопоставление известий об одном и том же событии в различных сводах, анализ изменений текста, установление наиболее ранней версии события и определение достоверности её и всех последующих дополнений. Данная методика традиционна для историко-филологических исследований древнерусского летописания [51].

Примечания:

33. Важнейшие работы: Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв.// Разыскания о русских летописях. — М., 2001. С. 509–859; Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. — Л., 1940; Насонов А.Н. История летописания XI– начала XVIII в. — М., 1969; Лурье Я.С. 1) Общерусские летописи XIV–XV вв. — Л., 1976; 2) Две истории Руси XV века. Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. — СПб., 1994. Библиографию изданий текстов и исследований об отдельных летописях см. в соответствующих статьях справочного пособия: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1 (XI– первая половина XIV в.). — Л., 1987; вып. 2 (вторая половина XIV– XVI в). Ч. 2. — Л., 1989. Кроме того, летописные источники по истории края кратко рассмотрены в брошюре: Макарихин В.П. Летописные источники по истории Нижнего Новгорода и Нижегородского Поволжья XIII–XV вв. (Методические указания). — Горький, 1984 (издание Горьковского госуниверситета). Наш обзор источников опирается на указанные работы. Перечень публикаций летописных памятников см. в приложении к нашей работе.

34. По мнению одних учёных, Лаврентий лишь копировал имевшийся в его распоряжении неисправный список свода 1305 г. («книгы ветшаны»). См.: Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв…, с. 60–113; Лурье Я.С. 1) Лаврентьевская летопись – свод начала XIV в.// ТОДРЛ. Т. XXIX. — Л., 1974. С. 50–67; 2) Общерусские летописи XIV–XV вв…, с. 17–36. Другие исследователи считают, что Лаврентий редактировал имевшийся у него текст свода 1305 г., внося туда смысловые изменения в соответствии с волей заказчиков — великого князя Дмитрия Константиновича и епископа Дионисия. См.: Прохоров Г.М. Кодикологический анализ Лаврентьевской летописи// Вспомогательные исторические дисциплины. — Л., 1972. Т. 4. С. 83–104. Обе точки зрения, опирающиеся на конкретные наблюдения над рукописью и текстом Лаврентьевской летописи, имеют свои сильные и слабые стороны, поэтому вопрос до настоящего времени не может считаться решённым.

35. Этому вопросу посвящена монография: Лимонов Ю.А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. — Л., 1967.

36. Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв…, с. 514.

37. Принято было считать, что в этой части Синодального списка два почерка, однако в исследовании А.А. Гиппиуса доказывается, что л. 1–118об. написаны одним писцом. См.: Гиппиус А.А. Лингво-текстологическое исследование Синодального списка Новгородской первой летописи. Автореферат дисс… канд. филол. наук. — М., 1996.

38. Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв…, с. 118.

39. Лурье Я.С. Две истории Руси XV века. Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. — СПб., 1994. С. 114.

40. Лурье Я.С. К изучению летописной традиции об Александре Невском// ТОДРЛ. Т. L. СПб., 1997. С. 392.

41. Прохоров Г.М. Летописные подборки рукописи ГПБ, F.IV.603 и проблема сводного общерусского летописания// ТОДРЛ. Т. XXXII. — Л., 1977. С. 165–198.

42. Бобров А.Г. 1) Из истории летописания первой половины XV в.// ТОДРЛ. Т. XLVI. — СПб., 1993. С. 15, 19–20; 2) Новгородские летописи XV века (исследование и тексты). Автореферат дисс. … д-ра филол. наук. — СПб., 1996. С. 24–25.

43. Так, М.А. Шибаев «на основании анализа выдвинутых предшественниками текстологических примеров и изложения собственных результатов сравнения текстов» делает вывод о том, что «подтверждается традиционный тезис о существовании общего протографа у С[офийской I] - Н[овгородской] IV - Н[овгородской] К[арамзинской]» [т.е. тезис о существовании Новгородско-Софийского свода — Б.П.]. См.: Шибаев М.А. Софийская 1 летопись Младшей редакции. Автореферат дисс. … канд. ист. наук. — СПб., 2000. С. 6–8, 13 (этой теме посвящён §1 главы 4 диссертации).

44. А.А.Шахматов в «Обозрении русских летописных сводов XIV–XVI вв.» привёл пример такой правки, ставший хрестоматийным. В Лаврентьевской летописи под 6694 (1185) г. о новгородцах, изгонявших своих князей, сказано: «Такъ бо бh ихъ обычаи» (ПСРЛ. Т. I. Стб. 400. Аналогично в Радзивилловской и Московско-Академической летописях). Московский летописец отредактировал эту фразу: «Так бh ихъ обычай блядиныхъ детей» (См.: Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях…, с. 542. См. также: Лурье Я.С. Общерусские летописи…, с. 29, прим. 44).

45. Списки летописи Вологодско-Пермской: СПб., ФИРИ РАН, собр.Археографической комиссии, № 251, серед.XVI в.; ГИМ, собр. Синодальное, № 485, втор. пол. XVI в.; БАН, 16.8.15, втор. пол. XVI в.; лондонский (Museum Britannicum. Cotton MS, Vitellius, F.X) и др. О списках и самом памятнике см.: Тихомиров М.Н. О Вологодско-Пермской летописи // Русские летописи. — М., 1979. С. 137–155; Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. — Л., 1976. С. 122–149, 251–252. Списки летописи Никаноровской: БАН, 16.17.1, кон. XVII в.; РГБ, собр. Музейное, № 2913, нач. XVIII в. Оба памятника опубликованы (перечень публикаций см. ниже).

46. О творческой истории Никоновской летописи см.: Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. — М., 1980.

47. Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. — М., 1980. С. 188–189. (Проблеме источников Никоновской посвящена гл. 5, с. 134–189).

48. Кучкин В.А. Антиклоссицизм // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 2 (8). — М., 2002. С. 114.

49. ПСРЛ. Т. XV. Тверской сборник. — М., 1965. Стб. 465.

50. Пример некорректного использования Холмогорской летописи вместо более ранних и авторитетных источников — издание «Нижегородский край. Хрестоматия (История в документах с древнейших времён до 1917 года)» (Арзамас, 2001). Здесь по Холмогорской летописи издан не только фрагмент «Повести о битве на Липице», опосредованно восходящий к Новгородской IV и Софийской I (сохранившим более ранний и более полный текст «Повести»), но даже фрагмент о расселении поволжских народов — текст из вступления к «Повести временных лет», прекрасно известный по Лаврентьевской летописи! (См. хрестоматию, с. 4–5, тексты №№ 1, 4). Никакого объяснения, зачем понадобилось привлекать Холмогорскую XVI в., отбросив Лаврентьевскую XIV в., здесь нет. «Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно» - хрестоматия адресована учителям и школьникам…

51. Об этой методике Я.С. Лурье писал: «Для исследования истории летописания «микротекстологические» исследования отдельных рассказов представляются поэтому необходимым, при условии, однако, строгого соблюдения принципа комплексности учёта основных соотношений между сводами, содержащими данный рассказ. Схему, возникающую при исследовании истории данного конкретного рассказа, автор всё время должен «налагать» на общую схему истории летописания. Соответствие между обеими схемами подтверждает вероятность исследовательского пути; несоответствие же требует перепроверки частной, а иногда и общей схемы. При соблюдении этого условия исследование отдельных рассказов оказывается полезным не только для использования исследуемого рассказа как исторического источника, но и для постановки более широких вопросов истории летописания». См.: Лурье Я.С. Повесть о битве на Липице 1216 г. в летописании XIV–XVI вв.// ТОДРЛ. — Л., 1979. Т. XXXIV. С.96.

Глава 3. Древнейшие летописные известия о Городце-на-Волге

Древнейшим периодом истории Городца следует считать время от его возникновения до закладки Нижнего Новгорода Юрием Всеволодовичем в 1221 году. Поэтому хронологические рамки данного раздела охватывают вторую половину XII – начало XIII веков. Всего за этот период выявлено семь летописных упоминаний Городца или городчан: под 6680, 6685, 6694, 6724 (дважды), 6725 и 6728 годами. Основная трудность выявления известий связана с тем, что название «городец» имели несколько различных древнерусских поселений. Так, в Лаврентьевской летописи под 6534, 6586, 6605-6606, 6635, 6641, 6655, 6658, 6659, 6703 упоминаются «Городок» южный, «Городец» у Киева, «Городен», «градъ на Городци на Въстри» [52]. Однако контекстный анализ позволил достаточно надёжно отделить упоминания о Городце-на-Волге от сообщений о «городцах» южной Руси [53].

Первое достоверное упоминание Городца-на-Волге приводит Лаврентьевская летопись в статье под 6680 (1171) годом: «Бывшю же князю Мстиславу на Городьци, совокупльшюся [со] братома своима, с Муромьскым и с Рязанскым, на усть Окы…» [54]. Соединение с рязанскими и муромскими дружинами «на усть Окы» и направление похода («на Болгары») доказывают, что имеется в виду наш Городец. В то же время отсутствие имён муромского и рязанского князей в данном фрагменте указывает на то, что известие могло быть записано спустя какое-то время после похода 1171 года, либо имена были удалены из летописи по политическим соображениям.

Тем не менее, в достоверности приводимого Лаврентьевской летописью известия нет оснований сомневаться, так как эти же сведения сообщаются в Радзивилловской и Ипатьевской летописях, Московском великокняжеском своде 1479 года, отразившемся в своде конца XV века, Воскресенской летописи [55]. Тексты этих памятников не могут рассматриваться как копии Лаврентьевского списка, а потому летописную статью под 6680 годом следует возводить к владимирскому своду конца XII века или начала XIII века, что свидетельствует в пользу её достоверности.

Контекст летописного известия позволяет утверждать, что возникновение Городца и последующее его возвышение связано с военным противостоянием Владимиро-Суздальской Руси и Волжской Булгарии, усилившимся во второй половине XII- первой четверти XIII веков. В статье под 6680 годом (и далее, под 6694, 6728 годами) Городец упоминается как место сбора дружин и отправной пункт походов русских князей вглубь булгарских земель. Стратегическое значение Городца было обусловлено его местоположением: в непосредственной близости (к устью Оки) стягивались перед походами на Булгарию союзные владимирцам полки рязанских и муромских князей (статьи под 6680, 6692, 6728 годами); к Городцу выходил и белозерский полк — видимо, через Ярославль (статья под 6692 годом). О причинах предпочтения, отданного месту, где расположен Городец, перед, например, устьем Оки, можно судить лишь предположительно, так как в летописях нет прямых свидетельств. Определяющими могли стать близость территории будущей Городецкой округи к землям, уже освоенным русскими, и «незанятость» этой территории: летописи не сообщают о существовании здесь племенных центров поволжских народов, тогда как к устью Оки примыкали земли мордвы, а в низовье Оки, близ устья Клязьмы, находились владения мещеры (в более поздних источниках упомянут их центр — Мещерск, ныне Горбатов). О расселении угрофинских племён в этом регионе сообщалось уже во вступлении к «Повести временных лет» (цитируем по древнейшему, Лаврентьевскому списку): «По Оцh рhцh, где потече в Волгу же, Мурома языкъ свои, и Черемиси свои язык, Моръдва свои языкъ» [56]. Видимо, не надеясь в случае военного конфликта с Волжской Булгарией удержать устье Оки, удалённое от крупных русских центров, но окружённое поселениями булгарских союзников, правители Владимиро-Суздальской Руси выбрали для закладки крепости место в 53 км верх по Волге. Как справедливо отмечается в исследованиях археологов, это единственное место вблизи устья Оки, где есть высокие кручи [57], причём в силу особенностей природного ландшафта находятся они не на правом (обычно возвышенном) берегу Волги, а на левом, где преобладают заболоченные низины. В результате Городец, расположенный на естественном, довольно высоком (до 20 м) холме, представляет собой как бы выдвинутый в сторону вероятного противника плацдарм, господствующий над понижающимся к востоку берегом Волги.

Разумеется, в коротком летописном упоминании под 6680 годом ничего не говорится ни о строительстве Городца, ни об инициаторах этого строительства. Да и само упоминание Городца здесь настолько мимолётно, что оно опущено, например, в Никоновской летописи и сводах 1497 года и 1518 года, сохранивших известие о походе на булгар [58]. Но из контекста известия Лаврентьевской летописи можно попытаться извлечь сведения о статусе поселения. Упомянутый в статье князь Мстислав, сын великого князя владимирского Андрея Юрьевича (Боголюбского), не княжил в Городце, а находился здесь лишь в связи с организацией военного похода на булгар. Такой вывод позволяют сделать упоминания летописных источников о передвижениях Мстислава Андреевича в период, предшествовавший походу 1171 года. Судя по известиям летописных источников, Мстислав ходил «за Волокъ» (т.е. в земли, прилегавшие к Северной Двине; это известие есть в Лаврентьевской, но отсутствует в Радзивилловской и Московско-Академической), затем был послан Андреем Боголюбским из Суздаля на киевского князя Мстислава Изяславича (статья под 6676 годом), вернулся во Владимир, откуда был послан отцом на Новгород (статья под 6677 годом), а позднее отправлен опять-таки отцом в поход на волжских булгар (статья под 6680 годом) [59]. Передвижения Мстислава — это действия князя-»подручника» при великом князе; в летописи нет ни слова о том, что великий князь Андрей Юрьевич «дал» сыну Городец, ни о том, что Мстислав «сидел» на Городце. Следовательно, в это время Городец-на-Волге не был центром самостоятельного княжения и «своего» князя не имел, находясь под прямым управлением великого князя владимирского.

Следующее летописное упоминание Городца связано с известием о кончине великого князя владимирского Михаила (Михалка) Юрьевича и последующих событиях. Михалко, один из младших сыновей Юрия Долгорукого, оказался на великом княжении во Владимиро-Суздальской земле в результате драматических событий, последовавших за убийством заговорщиками его старшего брата Андрея Боголюбского в ночь на 29 июня 1174 года. Развитие этих событий хорошо известно и неоднократно рассматривалось в специальной литературе [60]. Известно и то, что правление Михалка Юрьевича было непродолжительным (1175–1176 годы), а смерть князя вновь привела к междоусобице, длившейся свыше года. Лаврентьевская летопись, наиболее ранний и достоверный источник, так сообщает о кончине Михалка: «В лhто 6685 [61]. Преставися благовhрный и христолюбивый князь Михалко, сынъ Гюргевъ, внукъ Мономаха Володимера, в суботу, заходящю солнцю, июня мhсяца в 20 день на память святаго отца Мефодья; и положиша и у святое Богородици Золотоверхое в Володимери» [62]. Заметим, что в летописном известии не сообщается о том, где умер князь; сказано лишь, что похоронили великого князя владимирского, как и надлежало, в столичном Успенском соборе («у святое Богородици Золотоверхое в Володимери»). Но несколько ниже, рассказывая о том, как ростовцы в обход младшего брата Михалка, князя Всеволода Юрьевича, призывали на владимирский стол его племянника Мстислава Ростиславича, летописец вкладывает в уста заговорщикам следующие слова: «Поиди, княже, к намъ, Михалка Богъ поял на Волзh на Городци, а мы хочем тебh…». При этом летописец тут же оговаривает: «на живого князя Михалка повели бяхуть его» [63]. В этой тираде ростовских заговорщиков для нас интересен, разумеется, не обман князя Мстислава Ростиславича («на живого…»), а упоминание Городца-на-Волге в качестве места кончины великого князя владимирского. Древнейшие летописные источники сообщают о пребывании Михалка в Чернигове на момент гибели Андрея Боголюбского (статья под 6683 годом), оттуда князь прошёл к Москве, а затем во Владимир-на-Клязьме, где был посажен владимирцами на великокняжеский стол, ненадолго утратил его, вновь занял и скончался (статья под 6685 годом) [64]. Как видим, в описании передвижений Михалка летопись не упоминает Городец, что побуждает внимательнее рассмотреть достоверность слов ростовцев о кончине князя в этом поволжском городе.

Тверской сборник, летописный свод XVI века, несколько иначе описывает преставление Михалка Юрьевича: «В лhто 6685 преставися благовhрный великый князь Михалко на Волзh, на Городцh на Родиловh, июня 20, въ суботу на ночь, заходящу солнцу; положиша его у святhй Богородици. Володимерци же помянуша Бога… послаша по Всеволода къ Переславлю… А Ростовци послаша по Мьстисла(ва); онъ же поиде къ нимъ… Глаголаша бо Ростовци и бояре Мьстиславу: «поиди, княже, къ намъ, Михалка Богъ поялъ на Волзh, на Городцh; а мы хочемъ тебе, а иного не хотимъ»; ещё на живого князя Михалка повели бяхуть его» [65]. Сопоставление данного известия Тверского сборника с аналогичным по тексту Лаврентьевской летописи и памятников её группы (Радзивилловской, Московско-Академической и Летописца Переяславля Суздальского) позволяет выявить текстуальные совпадения («Преставися благовhрный и христолюбивый князь Михалко… в суботу, заходящю солнцю, июня мhсяца в 20… и положиша и у святое Богородици»), а текстологический анализ свидетельствует в пользу первичности версии более древней Лаврентьевской: на это ясно указывают конкретизирующие слова, пропущенные в Тверском сборнике («на память святаго отца Мефодья», «Золотоверхое»). Следовательно, появляющееся в Тверском сборнике место смерти князя Михалка («на Волзh, на Городцh на Родиловh») есть все основания считать позднейшей вставкой. Причины появления этой вставки очевидны: сводчик, во-первых, принял на веру указание на место смерти князя в призыве ростовцев к Мстиславу и перенёс это указание в начало статьи; во-вторых, летописец привёл здесь же название «Городец Радилов», встречающееся позднее, при описании событий 1216–1217 годов.

Ещё дальше пошёл В.Н. Татищев, не только принявший на веру «городецкий след» в призыве ростовцев, но и попытавшийся логически объяснить причины появления великого князя владимирского в далёкой крепости на Волге. В »Истории Российской» В.Н. Татищев писал: «Михалко Юриевич, великий князь… хотя ведать, везде ли люди право судятся и нет ли где от управителей обид, … поехал в городы к Волге. И как приехал в Городец на Волге, тяжко заболел и 20-го иуния в суботу на захождении солнца скончался. Тело же его немедленно свезли во Владимер и положили в церкви святыя Богородицы златоверхие» (и далее следует описание внешности Михалка) [66]. О том, что в распоряжении историка XVIII века не было источников, отличающихся от известных современной науке, свидетельствует тот факт, что в первой редакции «Истории Российской» преставление князя Михалка Юрьевича изложено в полном соответствии с владимирским летописанием, без упоминания Городца; призыв ростовцев в Новгород изложен так же, как в Лаврентьевской летописи [67]. Следовательно, рассуждение о причинах, приведших Михалка в Городец, принадлежат не древнерусскому летописцу, а самому В.Н. Татищеву. Примечательно и то, что место смерти князя историк называл так же, как и Лаврентьевская летопись в призыве ростовцев — «Городец на Волге» (но не «Городец Радилов»), и сопроводил это название следующим примечанием: «Городец ныне село на Волге близ Балахны. Но понеже не видно, чтоб тогда владение руское так далеко простиралось, то мню, Юрьевец Городцом имянован, как и в Малой Руси Городец и Юрьевец един был» [68]. К этому смешению Юрьевца и Городца комментарии, как говорится, излишни. Но всё же название «Городец Радилов», прозвучавшее в начале статьи Тверского сборника, остаётся единственным в известиях о смерти князя Михалка и должно быть атрибутировано позднему сводчику; тексты и ранних сводов, и В.Н. Татищева свидетельствуют, что во владимирском летописании призыв ростовцев содержал название «Городец-на-Волге».

Версию о том, что Михалко действительно умер в Городце, приходится признать не вполне достоверной. Маловероятно, чтобы князь Михаил Юрьевич, чьё положение во Владимиро-Суздальской Руси оставалось весьма шатким, рискнул за столь короткий срок великого княжения (менее двух лет, с перерывом), да ещё после тяжёлого ранения в схватке с половцами [69] отправиться в более или менее продолжительную поездку в удалённую от стольного Владимира волжскую твердыню. Разумеется, нельзя окончательно исключить возможность скоропостижной смерти Михалка во время поездки по территории великого княжества, с последующим переносом тела во Владимир: напомним, что такая возможность не показалась совсем уж невероятной сопернику Михалка, князю Мстиславу Ростиславичу (судя по его последующим действиям). И всё же древнерусские летописные источники не позволяют считать поездку князя в Городец состоявшейся. На такую мысль наводит хронология последующих событий: Михалко умер вечером 19 июня, и после его смерти Всеволод Юрьевич с владимирской дружиной проехал от Владимира до Суздаля, потом к Юрьеву, где 27 июня произошло сражение с полком Мстислава Ростиславича, причём «Михалку умершю ещё девятаго дне нетуть» [70]. Сомнительно, чтобы в случае смерти великого князя в Городце столь масштабные события развивались в течение семи дней: требовалось время и для гонцов во Владимир с печальным известием, и для похода дружины Всеволода (даже если она была собрана заранее). Поэтому логичнее предполагать, что Михалко умер всё же во Владимире. Примечательно, что в статье под 6685 годом Московский летописный свод конца XV века, опиравшийся на владимирскую летописную традицию, а также восходящая к нему Воскресенская летопись вообще не упоминают Городец в тексте призыва ростовцев [71]. Но в любом случае, проанализированная летописная статья не даёт оснований рассматривать Городец-на-Волге как удельный центр Михаила Юрьевича и, следовательно, сомневаться в статусе города как великокняжеского.

Для выяснения исторической роли Городца значительно важнее его упоминания в связи с походами на Волжскую Булгарию. Об этих походах рассказывают летописные статьи под 6692 (1183), 6694 (1185) и 6713 (1205) годами. Утвердившийся в это время на владимирском великом княжении младший брат Михалка, князь Всеволод Юрьевич («Большое Гнездо», 1177–1212 годы) продолжает «восточную политику» своего старшего брата Андрея Боголюбского и усиливает натиск на булгар. В статье под 6692 годом Лаврентьевской летописи сказано: «Иде князь Всеволод [на Болгары] со Изяславом Глебовичем, сыновцемъ своимъ, и с Володимеромь Святославичемъ и съ Мстиславом Давыдовичемъ и съ Глhбовичи Рязаньскаго с Романомъ и со Игоремъ и со Всеволодомъ и с Володимеромъ и с Муромьскымъ Володимеромъ [и] приде в землю Болгарскую…» [72]. По версии В.Н. Татищева, изложенной в «Истории Российской», в 6691 году «болгары волские… пришли в лодиях по Волге и берегом в области белоруские, которые около Городца, Мурома и до Резани великое разорение учинили» [73]. Поэтому состоявшийся в 6692 году поход, организованный великим князем Всеволодом Юрьевичем, носил, по версии В.Н. Татищева, ответный характер: «…Войска, суда изготовя, пошли по Оке к устью Клязьмы. И в шестый день маиа 20-го сам Всеволод со всеми князи поехал в Городец, где его войска были готовы, другие пошли по Клязьме, и все совокупясь на устье Оки, … пошли вниз по Волге» [74]. По традиции, опорным пунктом для походов и набегов по Волге на восток становится Городец, названный В.Н. Татищевым. Хотя в известии под 6692 годом Лаврентьевской летописи Городец не упомянут, но с предложенной В.Н. Татищевым версией можно согласиться. Дело в том, что присутствие в войске Всеволода Юрьевича полков черниговского князя Владимира Святославича, смоленского Мстислава Давыдовича, муромского Владимира Юрьевича, рязанских Глебовичей чётко указывают направление движения войск: по Клязьме и Оке (смоленско-новгородские полки — через Тверскую землю по Волге до Городца), затем до устья Оки (соединение с черниговскими, рязанскими и муромскими полками), а далее — по Волге на Булгар, около которого к русским дружинам присоединились половцы. По тексту летописи можно предполагать, что из-за смертельного ранения Изяслава Глебовича поход не достиг желаемых результатов: «Князь же Всеволодъ стоявъ около города 10 дни видhвъ брата изнемагающа и Болгаре выслалися бяху к нему с миромъ, поиде опять к исадомъ и ту на исадhх Богъ поя Изяслава. И вложиша и в лодью, князь же Всеволодъ възвратися в Володимерь, а конh пусти на Мордву, а Изяслава привезъше, положиша и у святое Богородици Володимери» [75]. Через два года, в 1185 году, был предпринят ещё один поход, на сей раз без союзников. О нём в Лаврентьевской летописи сообщается: «Того же лhта посла великыи князь Всеволод Гюргевичь на Болгары воеводы своh с Городьчаны, и взяша [сёла] многы и възвратишася с полоном…» [76]. Наконец, в 1205 году Всеволод Юрьевич организует ещё один поход на Булгарию: «Того же лhта посла великий князь Всеволодъ на Волгу въ насадhхъ на Болгары и ходиша по Волзh до Хомолъ и множьство полона взяша, а другия исъсhкоша, и учаны многы разбиша и товаръ многъ взяша, и потомъ придоша въ свояси» [77].

В этих летописных известиях примечательны несколько обстоятельств. Во-первых, совершенно очевидно военное значение Городца-на-Волге: это важнейший стратегический пункт на восточной границе русских земель, место сбора полков перед походом и, скорее всего, база с запасами оружия, снаряжения и продовольствия. Во-вторых, Городец находился под непосредственным управлением великого князя (через бояр-наместников и воевод): никакие местные князья-«подручники», владельцы уделов, в данных летописных сообщениях не упоминаются. Сохранение изначального статуса Городца как великокняжеского города (а не центра самостоятельного княжения) со всей очевидностью диктовалось его стратегическим значением; к тому же содержание опорной базы для наступательных действий в Среднем Поволжье вряд ли было под силу младшему князю-»подручнику». В-третьих, судя по тексту статьи под 6694 годом, население Городца к этому времени представляло собой самостоятельную военную единицу: великий князь Всеволод отправляет «на Болгары» своих воевод с «Городьчаны», не посылая полков из других земель Владимиро-Суздальской Руси. Впрочем, военная сила городчан в этот период была, по-видимому, невелика, так как самостоятельно они способны были решать только ограниченные военные задачи: «взяша селы многы» (о взятии «городов», то есть укреплённых поселений, речь не идёт). Отсутствие имён воевод в летописном сообщении и скромные результаты военных действий позволяют считать события 1185 года скорее набегом, чем широкомасштабным походом. Аналогичным был, судя по результатам, и поход 1205 года. Примечателен характер военных действий: речные походы (в текстах упомянуты «лодьи» и «насады»); в 1183 году отмечено наличие конницы; тогда же отмечен набег на мордву — союзников или, скорее, данников Волжской Булгарии.

На фоне известий древнерусских летописных сводов, позволяющих считать древний Городец великокняжеским владением, сомнительным и недостоверным выглядит завещание великого князя Всеволода в изложении В.Н. Татищева. В »Истории Российской» под 6720 (1212) годом рассказывается о посмертном желании Всеволода Юрьевича разделить земли между сыновьями: Константину — великое княжение Владимирское, Ростов — Юрию, Ярославу — Переяславль, Тверь и Волок, «четвёртому, Святославу, Юриев и Городец», Владимиру — Москву, Иоанну — Стародуб. Но Константин не пришёл к отцу, и великое княжение получил Юрий [78]. Древнерусские источники, в том числе и те, которыми располагал В.Н. Татищев, не позволяют считать Городец-на-Волге частью удела Святослава Всеволодовича, княжившего в Юрьеве (Польском). На решение В.Н. Татищева «завещать» Святославу Городец повлияли, скорее всего, либо приведённые выше умозаключения историка о том, что Городец — это Юрьевец или Юрьев [79], либо отправление Святослава Всеволодовича в 6728 (1220) году в поход на булгар именно из Городца. Разумеется, версию В.Н. Татищева о завещании Городца в удел Святославу следует отвергнуть, но раздел Владимиро-Суздальской земли между сыновьями Всеволода Большое Гнездо и последовавшие затем драматические события 1216–1217 годов привели к тому, что Городец и городчане стали чаще упоминаться в летописных источниках. Упоминания эти достаточно важны для реконструкции политической истории региона, и их необходимо внимательно проанализировать.

После смерти великого князя владимирского Всеволода Юрьевича вспыхнула борьба за великое княжение, в которой участвовали, с одной стороны, его второй сын Юрий Всеволодович, утвердившийся в стольном Владимире, а также поддержавшие его переяславский князь Ярослав Всеволодович и младшие братья, а с другой — княживший в Ростове старший сын Константин Всеволодович, опиравшийся на поддержку коалиции князей во главе с Мстиславом Мстиславичем Удатным [80]. Ход этой борьбы, кульминацией которой стала битва на реке Липице, неоднократно описывался в работах историков [81]. В событиях 1216–1217 годов интерес для нашего исследования представляет тот контекст, в котором упоминаются Городец-на-Волге и городчане, а также возможность извлечения из кратких летописных упоминаний дополнительной информации о статусе и развитии города. Обращение к летописным источникам для анализа статей под 6724-6725 годом сразу же показывает, что Лаврентьевская летопись — наиболее ранний и авторитетный памятник владимирской традиции — содержит лишь краткую заметку о междоусобице, скупо и невнятно сообщая: «В лhто 6725. Искони злый врагъ дьяволъ ненавидяи всегда добра роду человhчю паче же христьяномъ не хотя дабы не одинъ в вhчнhи муцh былъ яже есть уготована ему и сущим с нимъ. Сь оканьный дьяволъ въздвиже нhкую котору злу межи князи сыны Всеволожи Костянтином и Юргемь и Ярославом и бишася у Юрьева и одолh Костянтинъ. Но пакы Богъ и крестъ честныи и молитва отца ихъ и дhдня введе я в великую любовь. И сhде Костянтинъ в Володимери на столh, а Юрги Суждали. И бысть радость велика в земли Суждальстhи, а дьяволъ единъ плакаше своея погыбели» [82]. Как видим, не только Городец, но даже битва на Липице и последовавшие затем события здесь практически не упомянуты. В этом нет ничего удивительного: владимирский сводчик первой трети XIII века, составлявший летопись в интересах великого князя Юрия Всеволодовича, избегал рассказов о поражениях и неудачах своего заказчика. Развёрнутое повествование о событиях 1216 года сохранили памятники, отражающие новгородскую летописную традицию, и восходящие к ним более поздние своды. Но при анализе текста их статьи под 6724 годом следует учитывать не только тенденциозность источника (таковая характерна для владимирских и южнорусских летописцев не меньше, чем для новгородских), но прежде всего далеко не полную осведомлённость новгородских книжников в том, что происходило в лагере владимирцев. Весьма вероятно и недостаточное знание новгородцами тех или иных реалий Владимиро-Суздальской земли, что также приходится учитывать исследователю.

Уже в самом начале летописной статьи под 6724 г. «О побоище Новгородцемъ с Ярославомъ» в Новгородской IV летописи встречается слово «городец». Здесь рассказывается, как князь Мстислав Мстиславич, прозванный «Удатным» [83], со своими новгородцами наступает на Ярослава Всеволодовича: «Новгородци же поидоша Серегиромъ и бывша верху Волзh, осhлh Святославъ Ржеву городець [разночтение: «Ржовку городечь»] Мьстиславъ [разночтение: «Мьстиславль», «Мистиславль»]…» [84]. В Софийской I старшей редакции то же событие изложено несколько иначе: «…Князь же с новогородьци быша верху Волгы. И князь С(вя)тославъ оселъ Городець, Ржевку — Мьстиславъ с полкы в 10000…» [85]. Разбивка на слова, сделанная издателем, ошибочна, так как строчкой ниже выясняется, что Мстислав с псковским князем Владимиром «поидh вборзh въ 500, толко бо всhх вои бяше…». Следовательно, «полкы в 10000» относится не к Мстиславу, а к Святославу, «осевшему» Городец. Получается, что слово «Мьстиславъ» в цитированном фрагменте — притяжательное к слову «Городец» (т.е. принадлежащий Мстиславу). И тогда по смыслу правильнее порядок слов, сохранённый Новгородской IV: Святослав «осел» (занял) Ржев(к)у — «городец» (городок) Мстислава. Именно так в Московском летописном своде конца XV века: «городець Ржевку Мстиславль» и ниже: «поиде вборзh к городку» [86]. В Воскресенской летописи аналогично: «Князи же с Новгородци быша връху Волгы, а князь Святославъ осhлъ бh городець Ржевку Мстиславль…» [87]. Так же изложен этот фрагмент в Вологодско-Пермской и Никаноровской летописях, сохранивших Московский великокняжеский летописный свод 1472 года [88]. В Тверском сборнике, заимствовавшем данное известие, вероятно, из протографа Новгородской IV — Софийской I, текст передан аналогично: «И быша врьху Волгы, осhль Святославъ Всеволодичь Ржевку, городокъ Мьстиславль…» [89]. Контекст в обеих версиях годовой статьи (по Новгородской IV и Софийской I) свидетельствует, что речь идёт о городке в Тверской земле, так как здесь ниже перечисляются города Зубцов, Торжок, Тверь, упомянуты Вазуза, Холохна; об этом же свидетельствует выражение «верх Волги». Поэтому отнесение Ржевки, городка князя Мстислава, к Городцу Радилову, допущенное составителем географического указателя к Софийской I летописи старшей редакции, следует считать ошибочным [90].

По-настоящему городчане упомянуты в «Повести о битве на Липице». Текст повести практически совпадает в Новгородской IV и Софийской I, а от них (или их предполагаемого протографа — «Новгородско-Софийского» свода) переходит в московское великокняжеское летописание, отражаясь без смысловых изменений в Вологодско-Пермской и Никаноровской летописях (сохранивших текст свода 1472 года), в своде конца XV века (сохранившем текст свода 1479 года) и Воскресенской летописи — своде XVI века [91]. Во время стягивания полков Юрия Всеволодовича и его братьев, противостоящих Константину и новгородско-смоленской коалиции князей, к реке Липице Ярослав пошёл на соединение к Юрию с полками верных ему новгородцев и новоторжцев, «а князь Юрии Всеволодичь съ Святославомъ и с Володимеромъ вышел бяше из Володимеря съ всею братьею, и бяху полъци силнии велми, муромъци, и бродници, и городьчане, и вся сила Суздальской земли…» [92]. В данном контексте городчане названы явно как самостоятельный военный отряд («полк»), который, наряду с муромцами и бродниками, не входит в понятие «сила Суздальской земли». Упоминание городчан как отдельного полка, не входящего в «силу Суздальской земли», следует рассматривать как признак начавшегося обособления Городца, постепенно становившегося центром самостоятельной административной единицы, которая выставляет в сражении свой полк. Впрочем, слова «полъци силни велми», сказанные летописцем о рати, приведённой великим князем Юрием Всеволодовичем «со всею братиею» из Владимира, вряд ли могут быть отнесены к полку, выставленному Городцом. Уже из дальнейшего повествования выясняется, что отдельные полки муромцев, бродников и городчан были приданы Юрием Всеволодовичем к полкам младшего брата Ярослава, обращённым против смолян во главе с князем Владимиром Рюриковичем: «И Ярославъ же ста своими полкы [в Новгородской IV добавлено «и»] с муромьскыми, и з городьчаны и с бронникы [явная описка, надо «бродники», как в Новгородской IV. — Б.П.] противу Володимеру и Смолняномъ. А Юрьи ста противу Мьстиславу и Новогородцемъ съ всею землёю Суздальскою…» [93]. Не исключено, что городчане (как и муромцы, и бродники) рассматривались Юрием Всеволодовичем как вспомогательные отряды. Во всяком случае, расчёт сил по количеству названных полков (переславцы и новгородско-новоторжские отряды Ярослава плюс муромцы, бродники, городчане против смолян Владимира) позволяют предполагать незначительность каждого из полков Ярослава в отдельности. Возможно, это и стало причиной того, что возглавляемый Ярославом Всеволодовичем правый фланг владимиро-суздальского войска не выдержал удара противника и побежал: «Князь же Юрьи и Ярославъ, видhвше акы на нивh класы пожинаху, побhгоста с меншею братьею и с муромьскыми князи» [94]. Разгром заставляет предполагать потери среди городчан, хотя размеры потерь, естественно, учёту не поддаются.

Последствия поражения Юрия и младших Всеволодовичей также изложены в летописных памятниках новгородской традиции. Раннюю и сравнительно краткую версию событий сообщает Новгородская I летопись старшего извода (по Синодальному списку), причём данный лист списка (л.86об.) датируется специалистами концом XIII века. Юрий Всеволодович, бежавший после поражения на Липице во Владимир, был осаждён новгородцами во главе с князьями-победителями: «И бысть заутра, высла князь Гюрги съ поклономъ къ къняземъ: «не дейте мене днесь, а заутра поиду из города». И иде Гюрги из Володимеря въ Радиловъ городьчь…» [95]. Здесь летописный текст не позволяет уточнить, принадлежала ли инициатива выбора места для изгнания самому Юрию, его старшему брату Константину, утвердившемуся на великом столе с помощью князей из дома Ростиславичей, или самим этим князьям. Из текста остаётся неясным и то, стал ли «Радиловъ городьчь» местом бегства Юрия или был передан ему в удел. Ничего не говорится и о том, кто сопровождал Юрия в изгнание. Ответить на эти вопросы позволяет сообщение в Софийской I и Новгородской IV летописях. Здесь об условиях примирения князей после поражения Юрия на Липице сказано так: «Князь же Мьстиславъ и Володимеръ управиста ихъ: князю Костянтину Володимерь, а князю Юрью Радиловъ городець. И тако наборзh въспрятавшеся на лодьи, в насады, владыка, и княгини, и людие его [Юрия] вси поhдоша внизъ… И тако поиде из Володимеря въ малh в Городець» [96]. К протографу Новгородской IV и Софийской I (гипотетическому «Новгородско-Софийскому своду») восходит аналогичное известие в московском летописании — Вологодско-Пермской и Никаноровской летописях, сохранивших свод 1472 года, и Московском летописном своде конца XV века, содержащем свод 1479 года, а также в Воскресенской и Холмогорской летописях XVI века [97]. Из московских летописных сводов этот же текст попал в Прилуцкий и Уваровский виды «Летописца от семидесят и дву язык» (так называемые своды 1497 и 1518 годов), но здесь текст несколько сокращён [98].

Дальнейшим развитием московского варианта летописного известия стал текст в Никоновской летописи: «…Князь же Мстиславъ Мстиславичь, и два Владимера и Всеволод управиша их и смириша: старhйшему брату князю Константину Всеволодичю великое княжение Владимерьское и Ростовское, а брату его князю Юрью Всеволодичю Радиловъ градецъ. И тако собравше ему лодьи и насады, и ту вниде владыка Симонъ… И вниде в суды съ епископом Симономъ, и съ княгинею, и з дhтьми своими, и съ людми и съ малою дружиною своею, и пришедъ вниде въ Радиловъ градецъ» [99]. Сравнение данного фрагмента Никоновской с аналогичным по Московскому великокняжескому летописному своду конца XV века обнаруживает не только текстуальную зависимость, но и риторический характер добавлений, сделанных редактором Никоновской. Это наглядно свидетельствует о позднем происхождении памятника: добавлены отчества князей и имя владыки (Симон), оговорено, что Константин — «старейший» брат, переданный ему стол назван не просто «Владимир», но «великое княжение Владимерьское и Ростовское»; дважды говорится о том, что сопровождавшие Юрия люди садились на корабли; добавлено, что в итоге Юрий «пришедъ вниде въ Радиловъ градецъ» (что в общем-то само собой разумелось). Таким образом, несмотря на расширение текста, Никоновская летопись не даёт практически никакой дополнительной информации по сравнению с известием Новгородской IV и Софийской I. Поэтому справедливо замечание Я.С. Лурье: «В целом рассказ Никоновской следует считать памятником литературного творчества XVI века» [100]. Зависимость от текста Никновской обнаруживает изложение событий в «Истории Российской» В.Н. Татищева: «Тогда Владимир Рюрикович со Мстиславом и сыновцы положили великому князю Констянтину Владимир и Ростов с пригороды, Юрию Радилов городец с принадлежасчими по Волге, а протчим иметь свои уделы» [101].

Составной по происхождению является версия примирения князей и отъезда Юрия, изложенная в Тверском сборнике: «И бысть заутра, высла князь великий Юрий къ нимъ: «не дhйте мене днесь, а заутра поиду изъ града». И наутрие изыиде къ нимъ съ поклономъ, и рече Мьстиславу: «тебh, брате, животъ дати, и хлhба накормити; а азъ вь всемъ виноватъ». И даша ему Городець Радиловь, и тако сьбрався въ судhхь съ княгынею и з дhтми, и владыка Симонъ съ нимъ…» [102]. Первое предложение процитированного фрагмента явно восходит к Новгородской I летописи; к старшему или младшему изводу — определить затруднительно, так как они текстуально совпадают, но учитывая датировку Тверского сборника, логично предполагать зависимость всё же от младшего извода. Любопытно отметить, что в Тверском сборнике Юрий назван «князь великий», а в Новгородской I он именуется просто «князь», и последнее чтение первично: известие составлено в тот момент, когда Юрий утратил великое княжение, а возвращение его ещё не стало свершившимся фактом. Второе предложение также восходит к тексту Новгородской I: на это указывает фраза «и наутрие изыиде къ нимъ съ поклономъ», а следующие за этим в Тверском сборнике покаянные слова Юрия надо рассматривать как добавление летописца, продиктованное требованиями литературного этикета: редактор сборника (или его протографа), разумеется, не присутствовавший при обращении Юрия к Мстиславу, вложил в уста князю этикетную формулу, которую, по разумению летописца, должен был сказать провинившийся князь победителю. Третье же предложение обнаруживает связь с текстом поздней Никоновской летописи: на это указывает имя владыки («Симон»), отсутствовавшее в тексте «Новгородско-Софийского» и московских сводов XV века, уточнение о погрузке на суда не только с княгинею, но «и з дhтми» (есть только в Никоновской); более поздний термин «суда» (по сравнению с ранним «лодьи» и «насады»).

Таким образом, для изучения условий примирения князей после битвы на Липице и обстоятельств изгнания князя Юрия Всеволодовича необходимо анализировать соответствующие тексты Новгородской I и Новгородской IV – Софийской I летописей, изначальные по отношению к другим источникам. В целом «движение» текста интересующего нас известия, содержащего упоминание Городца, происходило следующим образом. Первоначально оно было составлено «по горячим следам» для непрерывно ведущегося новгородского владычного летописания, которое отразилось в тексте Новгородской I, лишённом подробностей. Затем по прошествии некоторого времени, когда подробности стали забываться, и возникло желание их зафиксировать в том же новгородском летописании, была составлена версия, включённая в Новгородскую IV и Софийскую I. На основании этих сводов (или их гипотетического протографа — «Новгородско-Софийского» свода) возникают последующие переделки. Версии, альтернативной новгородскому владычному летописанию, мы в данном случае не имеем. Из анализа содержания летописной статьи выясняется, что поражение Юрия в битве на Липице лишь формально означало победу его старшего брата Константина; фактически победителями были князь Мстислав и другие Ростиславичи: на их милость сдаётся Юрий, они раздают владения князьям, определяя Юрию Городец («Мстиславъ и Володимеръ управиста ихъ: князю Костянтину Володимерь, а князю Юрью Радиловъ Городець»). Выясняется также, что потерпевший поражение в битве Юрий Всеволодович не утратил поддержки сторонников: в изгнание его сопровождала не только семья, но и «людие его» (под ними нельзя понимать только домашних слуг, так как в этом случае в летописи прозвучало бы «слуги его»), а самое главное — «владыка». Примечательное добавление есть в Новгородской I: Юрий уходит «в малh дружинh». Примечательно и то, что для погрузки изгнанника и тех, кто его не покинул, потребовались «лодьи» и «насады» (то есть лёгкие и тяжёлые суда, во множественном числе!), но обстоятельства ухода из стольного Владимира были непростыми («наборзh въспрятавшеся»), что могло объясняться возможным желанием победителей задержать епископа Симона и княжескую семью. Контекст летописного известия (поездка на «лодьях» и «насадах» «внизь») указывает на то, что пунктом назначения князя Юрия был определён наш Городец-на-Волге, путь к которому из Владимира действительно лежит вниз по Клязьме. Отправка туда князя-изгнанника и отсутствие каких-либо упоминаний о правившем в Городце местном князе (которому пришлось бы давать другие земли в удел) вновь заставляют делать вывод о том, что Городец был великокняжеским городом, то есть городским поселением, находившемся в непосредственной власти великого князя владимирского, управлявшего им через бояр-наместников или воевод. Контекст летописного известия («управиста их… князю Юрью Радиловъ Городець») позволяет предполагать, что в 1216 году административный статус Городца впервые меняется: Юрий Всеволодович, перешедший на положение «младшего брата», получает Городец в удел. Впрочем, здесь наверняка требуются оговорки: Юрий отправился в Городец после поражения в междоусобной войне, поэтому не исключено, что его властные полномочия могли быть ограничены по сравнению с правами других младших князей-»подручников» великого князя владимирского. Пребывание в Городце великокняжеского наместника, наблюдавшего за действиями Юрия, нельзя исключать совсем, но, во всяком случае, о таковом в источниках ничего не сказано. Молчат древнерусские источники и о составе Городецкой округи в этот период, поэтому В.Н. Татищев и не смог расшифровать свою фразу об отдаче Юрию Городца «с принадлежасчими по Волге» (кстати, этих дополнения нет даже в Никоновской летописи, на которую, судя по всему, ориентировался историк).

В рассмотренном летописном фрагменте для нашего исследования принципиально важно последовательное — во всех летописных памятниках — именование Городца «Городец Радилов», с вариантами этого названия: «Радиловъ городьчь» — в Новгородской I, «Радилов городець» — в Софийской I, «Радиловъ градецъ» — в Никоновской, «Городець Радиловь» — в Тверском сборнике. Контекст летописного известия однозначно указывает на то, что под названием «Городец Радилов» понимался именно наш город, Городец-на-Волге (вновь вспомним об отплытии Юрия «внизь»). Это упоминание заставляет обратиться к вопросу о точном названии Городца и подробно рассмотреть семантику этого названия.

Примечания:

52. ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. Изд.2-е. — М., 2001. Стб. 149, 202, 262, 273, 297, 302, 318, 319, 326, 330, 335, 336, 412. Есть статьи с упоминанием Городца южного и в Софийской I старшего извода (ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1), но там в географическом указателе (стб. 567) эти статьи (на стб. 175, 212, 219) ошибочно приписаны Городцу Радилову.

53. Из последних публикаций о Городце южном укажем: Котышев Д.М. Галицкие известия Ипатьевской летописи 6652 и 6654 гг.// Опыты по источниковедению. Древнерусская книжность. Вып. 4. — СПб., 2001. С. 185–188.

54. ПСРЛ. Т. I. Стб. 364 (аналогично: ПСРЛ. Т. XXV. — М.-Л., 1949. С. 82; Т. VII. — М., 2001. С. 88). Перевод летописных дат на современное летоисчисление здесь и далее выполнен с учётом исследования Н.Г. Бережкова. См.: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. — М., 1963.

55. ПСРЛ. Т. XXV. — М.-Л., 1949. С. 82; ПСРЛ. Т. VII. — М., 2001. С. 88. См. также: ПСРЛ. Т. II. — М., 1998. Стб. 565. Ипатьевская летопись, отразившая южнорусское летописание, чрезвычайно бедное нижегородскими известиями, в нашей работе не рассматривается.

56. ПСРЛ. Т. I. Стб. 11.

57. Гусева Т.В. Средневековый Городец и его укрепления…, с. 14.

58. ПСРЛ. Т. IX. С. 247. Т. XXVIII. С. 37, 193.

59. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 353, 354, 355, 361, 364.

60. Из работ общего характера укажем монографию: Лимонов Ю.А. Владимиро-Суздальская Русь. Очерки социально-политической истории. — Л., 1987. С. 90–98, 120–123.

61. Год ультрамартовский; дата смерти — 19.06.1176. См. об этом: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания…, с. 79–80.

62. ПСРЛ. Т. I. Стб. 379.

63. ПСРЛ. Т. I. Стб. 380.

64. ПСРЛ. Т. I. Стб. 373, 377, 380.

65. ПСРЛ. Т. XV. Тверской сборник. — СПб., 1863. (фототипическое переиздание: М., 1965). Стб. 259–260.

66. Татищев В.Н. История Российская. Т. III. — М.-Л., 1964. С. 115.

67. Татищев В.Н. История Российская. Т. IV. — М.-Л., 1964. С. 290.

68. Там же, Т. III, с. 250. Ещё более путанными выглядят разночтения к примечанию: «Есть село на Волге доднесь в Балохонском уезде, а другое есть в Нижегородском, но сие тогда построено не было, понеже за Окою владение было мордовских князей и Нижняго тогда ещё не было. Паче же мню, Юрьев на Волге Городцем имянует, понеже и в Малой Руси бывшей Юрьев иногда просто, иногда с приложением реки Остри Городец имянован» (там же, с. 300. Аналогичный текст — в Т. IV, с. 450–451). Остаётся лишь догадываться, что имеется ввиду под «другим» селом в Нижегородском уезде — может быть, д. Городец, впоследствии Краснобаковского уезда, или д. Городищи Таможниковской волости Нижегородского уезда Нижегородской губернии? (См.: История административно-территориального деления Нижегородской губернии (1917–1929). Справочник. — Горький, 1983. С. 100, 146, 151).

69. ПСРЛ. Т. I. Стб. 360, статья под 6677 г.

70. ПСРЛ. Т. I. Стб. 380–381.

71. Нет намёка на Городец и в более позднем известии о смерти вдовы Михаила Юрьевича: «В лhто 6709 (…) Того же лhта преставися княгыни Михалкова Февронья, месяца августа в 5 день, на память святаго мученика Евсегния, и положена бысть в церкви святыя Богородица в Суждали». (ПСРЛ. Т. I. Стб. 417)

72. ПСРЛ. Т. I. Стб. 389.

73. Татищев В.Н. История Российская. Т. III. — М.-Л., 1964. С. 128. Аналогичный текст — в первой редакции (там же, Т. IV, с. 298).

74. Татищев В.Н. История Российская. Т. III, с. 129.

75. ПСРЛ. Т. I. Стб. 390. Рассказ об этом же походе, с некоторыми отличиями, есть и в южнорусском летописании, под 6690 г. См.: ПСРЛ. Т. II. — М., 1998. Стб. 625–626.

76. ПСРЛ. Т. I. Стб. 400. Аналогично в Московском летописном своде конца XV века (ПСРЛ. Т. XXV. М.-Л., 1949, с. 92); Никоновской летописи (ПСРЛ. Т. X. СПб., 1862 (фототипическое переиздание: М., 1965). С. 14).

77. Сообщение это, отсутствующее в Лаврентьевской, содержалось в утраченной Троицкой летописи под 6713 г. (о ней см. ниже, п. 4.2). На основании выписки Н.М. Карамзина с точной отсылкой к Троицкой оно включено в текст реконструкции, выполненной М.Д. Приселковым (см.: Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. — М.-Л., 1950. С. 291). Предельно кратко о походе упомянуто и в Рогожском летописце под 6714 г.: «Посла великий князь Всеволод на Болгары и взяша» (см.: ПСРЛ. Т. XV. Стб. 24; характеристику памятника см. в п. 5.2 нашего исследования).

78. Татищев В.Н. История Российская. Т. III, с. 186.

79. Кроме процитированного нами примечания («История Российская», Т. III, с. 300, прим. 520), см. также: «Сей Радилов Городец… мню, что Юриев Повольской или село Городец» (там же, с. 305; аналогичный текст — в Т. IV, с. 461).

80. Мстислав Мстиславич Удатный (ум.1228 г.), торопецкий князь (с 1206 г.), в этот период княжил в Новгороде; в коалицию входили его брат псковский князь Владимир Мстилавич, смоленский князь Владимир Рюрикович, а также Всеволод Мстиславич, сын Мстислава Романовича киевского. Таким образом, на помощь Константину с его ростовским полком пришли полки новгородский, псковский и смоленский полки.

81. Подробный пересказ событий приводил ещё С.М. Соловьёв в «Истории России с древнейших времён», т. 2, гл. 6 (См.: Соловьёв С.М. Сочинения. В 18-ти кн. Кн. I. — М., 1988. С. 586–596). Из нижегородских публикаций укажем брошюру: Макарихин В.П. Новгород земли Низовской. (Повествование об основателе Нижнего Новгорода великом князе Юрии Всеволодовиче). — Н. Новгород, 1994. Источниковедческое исследование летописных известий: Лурье Я.С. Повесть о битве на Липице 1216 г. в летописании XIV–XVI вв. // ТОДРЛ. — Л., 1979. Т. XXXIV. С. 96–115.

82. ПСРЛ. Т. I. Стб. 439–440. Аналогичное известие, судя по реконструкции М.Д. Приселкова, содержала Троицкая летопись, также отразившая владимирское летописание (Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. — М.-Л., 1950. С. 302, под 6726 г.). О привлечении этого утраченного ныне памятника к изучению политической истории Нижегородского края см. ниже, во второй части нашей работы. Летописи круга Лаврентьевской (Радзивилловская, Летописец Переяславля Суздальского) заканчиваются раньше этой даты; Московско-Академический список в этой части содержит текст, совпадающий с Софийской I летописью. В южнорусском летописании усобица 1216–1217 гг. и битва на Липице не упоминаются.

83. Прозвище князя Мстислава — «Удатный», что по-древнерусски означает «удачливый». Закрепившееся в популярной литературе наименование Мстислава «Удалой» — неточный перевод его прозвища.

84. ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 186.

85. ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 263. Аналогично в Московско-Академическом списке: ПСРЛ. Т. I. Стб. 492 (разночтения: «обшелъ» вместо «оселъ»).

86. ПСРЛ. Т.XXV. — М.-Л., 1949, с. 111.

87. ПСРЛ. Т. VII. — М., 2001. С. 120; издатели в сноске: «Городок Ржевка, принадлежавший Мстиславу». Так же — «Мстиславов городок Ржевка» – понимал этот отрывок С.М. Соловьёв в «Истории России с древнейших времён» (см. Соловьёв С.М. Сочинения, в 18-ти книгах. Кн. I. — М., 1988. С. 591).

88. ПСРЛ. Т. XXVI. С. 61; Т. XXVII. С. 38. Никоновская летопись, восходящая к московским сводам XV в., рассказывает о событиях 1216–1217 гг. сокращённо и данного упоминания не содержит.

89. ПСРЛ. Т. XV. Стб. 318.

90. ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 567. Об ошибочности отнесения к Городцу Радилову южного Городца см. выше, прим. 1.

91. ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 186–196; Т. VI. Вып. 1. Стб. 263–274; Т. VII. С. 120–124; Т. XXV. С. 111–114; Т. XXVI. С. 61–65; Т. XXVII. С. 38–41. Я.С. Лурье считал, что в Новгородско-Софийском своде повествование о битве на Липице, изначально новгородское, дополнено по смоленскому источнику, так как князья из дома Ростиславичей в тексте названы «нашими князьями». (См.: Лурье Я.С. Повесть о битве на Липице 1216 г…, с. 98–103) Однако смоленский источник дополнений не столь очевиден: симпатии летописца-автора повести явно отданы новгородцам, о смолянах говорится без особого пиетета (например: «Новгородци же не радя товаровъ бьяхуться, а Смолняне нападоша на товарh и одирааху мертвыя, а о бои не правааху». ПСРЛ. Т. I. Стб. 498, Московско-Академический список Софийской I), что маловероятно, пройди повесть редактирование в Смоленске.

92. ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 265. Аналогично: ПСРЛ. Т. I. Стб. 494 (Московско-Академический список Софийской I); Т. IV. Ч. 1. С. 188; Т. XXV. С. 112; Т. VII. С. 121; Т. XXVI. С. 61; Т. XXVII. С. 38.

93. ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 269. Аналогично: ПСРЛ. Т. I. Стб. 497 (Московско-Академический список Софийской I); Т. IV. Ч. 1. С. 191; Т. XXV. С. 113; Т. XXVI. С. 63; Т. VII. С. 122; Т. XXVII. С. 39. Расположение полков, насколько можно судить по летописным источникам, было следующим: на правом фланге — Ярослав Всеволодович с переяславским полком, верными новгородцами и новоторжцами, приданными муромцами, бродниками, городчанами; в центре — Юрий Всеволодович со «всей силой Суздальской земли» (владимирский и суздальский полки?); на левом фланге — Святослав Всеволодович с младшим братом Иваном (юрьевский и стародубский полки?). Им противостояли: Ярославу — князь Владимир Рюрикович со смолянами; Юрию – князь Мстислав Мстиславович Удатный с Всеволодом Мстиславовичем и новгородцами и Владимир Мстиславович с псковичами; Святославу — его старший брат Константин с ростовцами.

94. ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 270. Аналогично: ПСРЛ. Т. I. Стб. 498 (Московско-Академический список Софийской I); Т. IV. Ч. 1. С. 193; Т. VI. Вып. 1. Стб. 270. Несколько короче этот же рассказ изложен в московском летописании XV–XVI вв.: ПСРЛ. Т. XXV. С. 113; Т. VII. С. 123; Т. XXVI. С. 64; Т. XXVII. С. 40; Т. X. С. 74.

95. ПСРЛ. Т. III. С. 56 (по Синодальному списку); аналогично в младшем изводе (по Комиссионному списку — с. 257).

96. ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 273. Аналогично: ПСРЛ. Т. I. Стб. 500–501 (Московско-Академический список Софийской I); Т. IV. Ч. 1. С. 195–196 (писцовые разночтения незначительны: после «въ малh» доб. «дружинh»). При этом в Новороссийском списке Новгородской IV вместо «а князю Юрью Радилов городець» сказано: «А Юрья ради новгородчи». Следовательно, переписчик не понял выражение «Радилов городечь» (искажения текста вообще характерны для Новороссийского списка). В этом же списке «Городець» последовательно пишется «Городечь».

97. ПСРЛ. Т. XXVI. С. 65; Т. XXVII. С. 41; Т. XXV. С. 114 (писцовые разночтения: «в Городець в малh»); Т. VII. С. 124; Т. XXXIII. С. 61 (в указателе географических и этнических названий к данному тому ПСРЛ (с. 241–249) это и ряд других упоминаний Городца не отмечены).

98. ПСРЛ. Т. XXVIII. С. 47, 204–205.

99. ПСРЛ. Т. X, С. 76.

100. Лурье Я.С. Повесть о битве на Липице 1216 г…, с. 111.

101. Татищев В.Н. История Российская. Т. III. — М.-Л., 1964. С. 198. Сделанное самим В.Н. Татищевым примечание 593 (там же, с. 261) показывает, что автор с трудом понимал, о чём пишет: «Радилов Городец прежде на Остри, н. 521, потом просто на Волге был, н.590». Примечание 590 (там же, с. 261): «Городище Городец, мню, на Волге село на северной стране, недалеко от Медведицы, а другое Белгородок — на южной стране пустое городище; мнят, что то был Константинов. Есть же Городец ниже по Волге, н.521. А о реке Суре тут неизвестно».

102. ПСРЛ. Т. XV. Стб. 324.

Глава 4. Городец-на-Волге или Городец-Радилов?

Проблема точного наименования Городца заслуживает внимательного изучения. Основой для такого изучения вновь становятся летописные источники, подробно проанализированные выше, потому что не существует иных источников (документальных, эпиграфических, нумизматических и т.п.), позволяющих установить, как именовался город в XII–XIII веках. В начальный период своей истории городское поселение, созданное в 53 км от места впадения Оки в Волгу, в летописных памятниках названо «Городец на Волге», либо просто «Городец». Именно такие варианты названия дают летописи, созданные на территории Владимиро-Суздальской Руси, в состав которой входил изучаемый регион. Лаврентьевская и Радзивилловская летописи в статье под 6680 годом приводят название «Городец»; в статье под 6685 годом — «на Волзh на Городци» [103]. В статье под 6694 годом жители изучаемого городского поселения названы «Городьчаны» (производное от «Городец»); это же название дважды приведено в статье под 6724 годом в «Новгородско-Софийском» своде и восходящих к нему общерусских летописях [104]. Название «Городец» Лаврентьевская летопись сохранила и в статье под 6745 годом — «на Волгу на Городець» (в Радзивилловской изложение доведено только до 6714 года) [105]. Памятники, объединяемые понятием «Белорусская I летопись» (Супрасльская и Никифоровская летописи), в недатированном и не вполне понятном сообщении, отнесённом ко времени внука Юрия Долгорукого (т.е. вторая половина XII века?), называют поселение «Городець на Волъзh» [106]. Памятники общерусского летописания XV века, опиравшиеся на владимирские летописные своды XIII века, приводят эти же названия города. Так, в Московском летописном своде конца XV века и в восходящих к нему сводах (Воскресенской и Холмогорской летописях XVI века, Прилуцком и Уваровском видах «Летописца от семидесят и дву язык» — сводах 1497 и 1518 годов) в статье под 6725 годом указано название «Городець» [107], а под 6728 годом город назван «Городець» пять раз по тексту статьи (иные варианты названия здесь отсутствуют) [108]. В дальнейшем летописание XIII века, отразившееся в областной Новгородской I и общерусских Новгородской IV и Софийской I летописях, в великокняжеских летописных сводах 1472 года (по Вологодско-Пермской и Никаноровской летописям), 1479 года и конца XV века, а также в сводах 1497 и 1518 годов, Никоновской, Воскресенской и Холмогорской летописях, приводит то же наименование города: в статье под 6771 годом — «Городець»; под 6790 годом — «Городець» (аналогично там же, кроме сводов 1497 и 1518 годов, где это известие отсутствует); под 6812 годом — «Городец» [109]. Кроме того, летописные своды 1497 и 1518 годов в статье под 6802 годом о приходе князя Андрея Александровича из Торжка в Низовскую землю дают название «Городец» [110]. Наконец, летописание XIV века приводит исключительно название «Городец», которое и сохраняется в дальнейшем.

В итоге получается, что лишь в самом начале своей истории Городец иногда именовался с уточнением «на Волге». Причина такого уточнения понятна: в летописных источниках за период XII–XIV веков упоминается около десятка «городцов», что могло привести к путанице, а потому вынуждало к географическим уточнениям. Но примечательно, что в статье «Имена градам русским» (конца XIV века) только наш Городец указан без географических уточнений: помещение его в рубрике «А се Залhскии» и окружение («…Муромъ на Оцh, Стародубъ Вочьскыи, другыи Стародубъ на Клязмh, Ярополчь, Гороховець, Бережечь, Новгород Нижнии, Куръмышь на Сурh, Вятка, Городець, Юрьевеч, Унжа, Плесо, Кострома…») однозначно свидетельствуют о том, что имеется ввиду Городец Нижегородского края [111]. Именование Городца без географических уточнений указывает на известность и значимость этого города на Руси.

Нижегородский учёный-лингвист Н.Д. Русинов допускал, что «Городец (Радилов) в древности именовался просто Город — без суффикса — ьц->-ец-». «Достаточно явным свидетельством» этого Н.Д. Русинов считал написание прилагательного от названия «Городец», во-первых, в церковном титуле, читающемся в писцовой записи Лаврентия: «при епископе нашем… Дионисье Суждальском, Новгородьском и Городьском» [112], а во-вторых, в названии княжения в одном из списков «Нижегородского летописца»: «Нижегородьское и Городьское княжение началось от Суждаля» [113]. Думается, что приведённые два примера всё же недостаточны для такого решительного вывода. Как в записи Лаврентия 1377 года, так и в списке XVII века «Нижегородского летописца» выпадение суффикса –ьц- стало, скорее всего, следствием ошибки самодиктанта переписчика: мысленно диктуя «Городьцьское», писец пропустил труднопроизносимое сочетание редуцированного –ь- и –ц- [тс] на стыке с согласными –ск-. В случае с более поздним «Нижегородским летописцем» можно предполагать даже ошибку прочтения протографа переписчиком: легко спутать первый и второй «ерь», расположенные слишком близко друг от друга, и также пропустить слог. Случаи же именования самого Городца «Город» в источниках отсутствуют, что не позволяет соглашаться с версией Н.Д. Русинова.

Но есть ещё одно наименование Городца — «Городец Радилов». Как было показано выше, это название появляется в статье под 6724 (1216) годом во всех летописных источниках, повествующих об условиях примирения князей Всеволодовичей после Липицкого побоища: потерпевший поражение Юрий уходит в «Радилов городец». При этом контекст упоминания «Городца Радилова» (путь на «лодьях» и «насадах» «вниз» по Клязьме от Владимира) показывает, что имелся ввиду наш Городец, а не какой-то иной населённый пункт. Данный случай именования изучаемого нами города «Радилов городец» (в статье под 6724 годом) следует признать единственным заслуживающим внимания в летописных источниках, так как два других случая такого же именования — поздние вставки в сводах XVI века. Так, в статье под 6725 (1217) годом Никоновской летописи сказано: «Того же лhта князь велики Констянтинъ Всеволодичь посла на градецъ Радиловъ по брата своего Юрья Всеволодичя…» (и дал ему Суздаль); аналогично в Тверском сборнике: «Того же лhта князь великий Костантинъ Всеволодичь посла по брата по Юриа на Радиловъ Городецъ…» [114]. Но простейшая сверка данного фрагмента Никоновской и Тверского сборника с аналогичными отрывками по предшествующим сводам XV века и даже более поздним сводам XVI века убедительно доказывает, что слово «Радилов» отсутствовало в протографе известия. Ведь и в Московском летописном своде конца XV века, и в Воскресенской, и в других летописных сводах XV- начала XVI веков, и даже в одном из списков Никоновской в аналогичном известии указан просто Городец (без уточнения «Радилов»). Первоначально анализируемый фрагмент читался так: «Того же лhта посла Костянтинъ Всеволодичь по брата своего Георгиа на Городець…» [115]. Следовательно, слово «Радилов» было добавлено к названию «Городец» сводчиками Никоновской и Тверского сборника не ранее XVI века, по аналогии с предыдущей статьёй под 6724 годом. Логика рассуждения редакторов здесь очевидна: раз князь Юрий Всеволодович отбыл в «Радилов городец», значит, и послал за ним Константин через год в Городец Радилов. Что посылал Константин за Юрием в тот же самый Городец, сомнений нет, — но нет сомнений и в том, что составитель этого известия во владимирской летописи не называл Городец «Радиловым». Что касается другого известия Тверского сборника под 6685 годом о смерти великого князя Михаила (Михалка) Юрьевича («В лhто 6685 преставися благовhрный великый князь Михалко на Волзh, на Городцh на Родиловh… …») [116], то вставной характер всей этой фразы также очевиден: в архетипных для Тверского сборника владимирских летописных сводах второй половины XII – начала XIII веков, отразившихся в Лаврентьевской, Радзивилловской и иных летописях, место кончины Михалка не было указано, а Городец упоминался лишь в ложном призыве ростовцев. И здесь логика вставки тоже достаточно очевидна: если ростовцы говорят, что «Михалка Богъ поял на Волзh на Городци», а спустя сорок лет туда же — в Городец с уточнением «Радилов» — отправляется князь Юрий Всеволодович, то перо позднего сводчика уверенно выводит, что Михалко и впрямь умер «на Городцh на Родиловh///// … ///… … …». Таким образом, лишь для одного известия под 6724 годом (уход Юрия в «Радилов городець») нет оснований говорить о поздней вставке слова «Радилов». Но каково происхождение этого слова, как оно появилось в летописных источниках и было ли оно действительным наименованием Городца-на-Волге?

В нижегородской краеведческой литературе научно-популярного характера сложилась традиция возводить «Радилов» к древнему названию реки Волги — «Ра» [117]. Приоритет в таком возведении принадлежит, по-видимому, нижегородскому историку-краеведу И.А. Кирьянову, который в одной из своих работ прямо указывал: «Городец-Радилов или Волжский Городец (от древнего названия Волги — Ра)» [118]. Данная этимология ошибочна, так как название «Ра» не могло относиться к течению Волги в пределах Среднего и Верхнего Поволжья [119]. Но дело не только в этом. Предложенная этимология — Радилов < Ра — не учитывает корневую согласную фонему — д- и суффикс –ил-, также входящий в основу слова. Лексический состав древнерусских летописных источников позволяет надёжно возводить название «Радилов» к славянскому мужскому имени «Радил-» (вариант — «Радило»), возможно, сокращённому от «Радислав». Здесь налицо славянские корень Рад- и именной суффикс –ил- (тот же, что и в имени «Мужило»). Собственно имя «Радил» упоминается в южнорусских летописных известиях середины-второй половины XII века. Именно так звали вышгородского тысяцкого, о котором сказано в Ипатьевской летописи под 6677 годом: «…И на болоньи отъ Днhпра зажгоша дворъ тысячкого Давыда, Радилов, а инhхъ дворовъ 7 сгорh» [120]. В Лаврентьевской летописи под 6655 годом сказано, что князь Изяслав послал «…к Лазареви к тысячскому 2 мужа Добрынку и Радила» [121]. Название древнерусского города от имени его основателя — явление нередкое, так что «Радилов городец» следует понимать как «город Радила».

Но этимология названия не позволяет ответить на ключевой вопрос: почему так назван в летописи наш Городец, и насколько это название соответствует действительному наименованию города? Постановка такого вопроса полностью правомерна, ибо, как показано выше, город назван Радиловым лишь в одном известии, а во всех остальных, в том числе более ранних, он именуется либо «Городец-на-Волге», либо просто «Городец». К тому же нет никаких свидетельств пребывания здесь человека с именем «Радил-», которому следовало бы атрибутировать основание или укрепление города. При ответе на вопрос о достоверности приложения «Радилов» к нашему Городцу следует вновь проанализировать происхождение известия под 6724 годом, где единственный раз изучаемый город достоверно назван «Радилов городец». Данное известие по происхождению — новгородское; архетипный текст отразился в Новгородской I летописи старшего извода по Синодальному списку (ГИМ, собрание Синодальное, № 786, л.86об.; эта часть рукописи датируется концом XIII века). Летописное известие здесь предельно лаконично, и такая форма повествования традиционна для новгородского летописания. Следовательно, источником данного известия (как и других аналогичных) были записи, которые непрерывно велись при новгородской архиепископской кафедре со слов участников событий. Более пространный текст известия под 6724 годом сохранился в Софийской I и Новгородской IV летописях, из которых он попал в общерусские своды XV– XVI веков. Основа данного текста — тоже новгородская, а источником его распространения Я.С. Лурье, исследовавший «Повесть о битве на Липице», считал смоленское княжеское летописание (в событиях 1216 года смоляне были союзниками новгородцев) [122]. Такое объяснение, по-видимому, всё же не бесспорно: ведь в «Повести о битве на Липице» по Новгородской IV и Софийской I смоляне-ратники Ростиславичей показаны не с лучшей стороны («смоляне нападоша на товарh…»; об этом см.выше), симпатии летописца явно на стороне новгородцев. Так что, скорее всего, текст был распространён за счёт припоминаний новгородцев-участников событий, старавшихся по прошествии ряда лет «вспомнить всё», в том числе и казавшееся поначалу маловажным и в силу этого не попавшее в первоначальную версию рассказа. Но в любом случае источник летописной статьи — не владимиро-суздальского происхождения. Как было показано выше, происхождение и Новгородской IV, и Софийской I неразрывно связано с Новгородом Великим: по гипотезе, наиболее подробно изложенной в работах Я.С. Лурье, это отражение «Новгородско-Софийского» свода; А.Г.Бобров возводит Софийскую I к своду митрополита Фотия, отразившемуся в новгородском своде архиепископа Евфимия II [123]. Так что и краткое известие об отъезде Юрия Всеволодовича в «Радилов городечь» под 6724 годом в Новгородской I, и пространное известие Новгородской IV и Софийской I, а также восходящих к ним общерусских сводов о том же событии имеют новгородское происхождение. Поэтому даже если соглашаться с небесспорной гипотезой о смоленском влиянии на пространный рассказ о Липицком побоище, основной источник фрагмента, упоминающего «Городец Радилов» — несомненно новгородский.

Получается интересная ситуация: новгородское летописание (владычная летопись) единственный раз достоверно называет наш Городец «Радиловым» — но не называет его так ни до, ни после рассказа о событиях 1216 года. А летописание Владимиро-Суздальской земли, к которой Городец принадлежал и территориально, и административно, вообще никогда не называет его «Городец Радилов». Хронология названий, под которыми упоминается изучаемый нами город в летописях, позволяет утверждать, что если на первых порах к его названию иногда добавлялось уточнение «на Волге», то основным, а с течением времени и исключительным названием было всё-таки «Городец». Следует учесть и то обстоятельство, что топоним «Радилов» или производные от него на территории Нижегородского края не зафиксированы [124]. Приведённые факты дают основание предполагать в названии «Городец-Радилов» применительно к Городцу-на-Волге следствие ошибки новгородского летописца XIII века.

Ошибка эта получила продолжение и в общерусских летописных сводах XV–XVI веков, восходящих к Софийской I летописи, и в историко-краеведческой литературе. О причинах ошибки, допущенной в период ведения погодных записей владычной летописи, можно говорить лишь предположительно. Скорее всего, она была вызвана путаницей в локализации древнерусских «городцов». Как известно, статья под 6724 (1216) годом повествовала о крупномасштабной феодальной войне, насыщенной событиями и охватившими большой регион, от южного новгородского пограничья до Юрьева-Польского и Владимира-на-Клязьме. При этом первоначальные боевые действия развернулись под Ржевкой («городець Мстиславль»), в районе Торжка и Твери. Именно там, на Тверской земле, более поздние источники локализуют Радилов. Примером может стать перечень уделов, завещанных великим князем тверским Михаилом Александровичем своим потомкам, из летописной статьи о преставлении князя под 6907 (1399) годом: «Сыноу Иоанноу и его дhтемь Александру и Иваноу Тферь, Новыи городокъ, Ржеву, Зоубцевъ, Радиловъ, Въбрынь, Опокы, Вертязинъ…» [125]. На тверскую же локализацию Радилова указывал и исследователь истории Тверского княжества В.С.Борзаковский: там ещё в XIX веке существовало два населённых пункта с таким названием [126]. Так что можно с большой долей вероятности предположить, что новгородский летописец, записывавший «по горячим следам» рассказ о событиях в Суздальской земле и не слишком хорошо знавший все географические реалии этой земли, присоединил уточняющее название одного «городца» к другому, расположенному «вниз» по реке от Владимира-на-Клязьме. Последующие редакторы этого рассказа, также не будучи суздальцами, попросту не заметили ошибку, начавшую своё «триумфальное шествие» от одного свода к другому, а затем — по научным работам. Определение же личности человека, в честь которого город в Тверской земле получил имя «Радилов», не входит в задачу нашего исследования.

Ещё одно название Городца-на-Волге, которое нет-нет да и возникает в краеведческих публикациях — «Китеж» («Малый Китеж») — прокомментировать практически невозможно. Название это опирается на местный фольклор, о чём, в частности, пишут составители очерка о Городце в книге «Города нашей области»: «Любопытна легенда о провалившемся граде Малом Китеже (ныне Рязановское озеро). Такое название было дано в отличие от Большого града Китежа, стоявшего будто бы на месте нынешнего озера Светлояр, что находится недалеко от села Владимирского Воскресенского района Горьковской области». При этом этимологическое объяснение слова «Китеж» авторы очерка заимствовали у Л.Л. Трубе, считавшего это слово марийским по происхождению и означавшим «скиталец», «кочевник» [127]. Такая этимология всё же несколько сомнительна: каким образом поселение, тем более город, может быть названо словом, обозначающим кочевника? Для выяснения этимологии слова «Китеж» интересно, что списки «Китежского летописца» дают и иные варианты написания этого слова: «Кидеж», «Китеш», «Кидаш», «Кидеш», «Кидош» [128]; при этом заманчиво попытаться возвести его корень к ностратическому «к-д-ш», обозначавшему «святость» (ср. с мнением В.Л. Комаровича, считавшего Кидекшу древним центром языческого культа) [129], хотя всё это не более, чем догадки. Главная проблема заключается в том, что неизвестно время происхождения Китежской легенды. В.Л. Комарович, посвятивший её исследованию монографию, впервые связал название «Китеж» с Кидекшей [130], что вроде бы подтверждается неоднократно упоминавшимся нами туманным известием Супрасльской летописи («Борись Михальковичь… сыпа город Кидешьку, тои же Городець на Волъзh») и может рассматриваться как указание на городецкое «изначалие» — вторую половину XII века. Но в том-то и дело, что древнерусские источники — летописные, а с XV века и документальные — никогда не называют Городец именами, производными от слова «Китеж». Лишь так называемый «Китежский летописец» («Повесть о градах двух Китежах») уверенно называет Городец «Малым Китежем», однако памятник этот очень поздний: В.Л. Комарович датировал его составление концом XVIII века, и новейшие наблюдения над рукописями и документами подтверждают эту датировку [131]. Установить же время, когда в местном фольклоре Городец начинают связывать с легендарным Китежем, не удаётся, а датировать эту связь XII–XIII веками достаточных оснований нет [132]. И поскольку древнерусские источники не позволяют видеть в слове «Китеж» («Малый Китеж») изначальное название Городца, то таковым названием, принятым составителями официальных письменных памятников, следует считать «Городец-на-Волге» или просто «Городец».

Выяснив это, необходимо всё-таки попытаться уточнить причины именования «городцом» поселения, которое, по наблюдениям археологов, изначально создавалось как крупный город с мощными укреплениями [133]. А между тем словари древнерусского языка однозначно трактуют лексему «городец» как «маленький город». Решительнее всего здесь высказывался В.И. Даль: Городец — городок, крепостца, укреплённое тыном местечко, селение; «в Нижегоодской губернии есть большое село Городец, с остатками земляных укреплений»; Градец (с пометой «церковное») — городок, поселение [134]. И.И. Срезневский, рассматривая град как город, urbs, привёл для древнерусской полногласной лексемы «городъ» ряд значений, важнейшие из которых — 1) ограда, забор; 2) укрепление, крепость, город. Понятие градьць учёный трактовал как уменьшительное от него — т.е. «городок» («Городьць — уменьшит[ельное] от город, крепостца»), и приводил примеры из «Остромирова евангелия»: «Бh одинъ боля Лазарь от Вифания градьца» (Иоан., XI, 1); «…шьдъше въ окрьстъная градьця…» (Мф., XIV, 15) [135]. Добавим к этому, что в реконструированном иврито-арамейском тексте соответствующих стихов евангелия лексеме градьць/градьця соотвествует «кфар/кфарим», что означает «село», «деревня». Любопытно, что и в синодальном переводе данных фрагментов использовано слово «селение».

Казалось бы, снять противоречие между утверждениями лингвистов («городец» — маленький город) и археологов (Городец-на-Волге — крупный город) могла бы версия о постепенном развитии нашего Городца. Можно предположить, что Городец был заложен первоначально как маленькая крепость — пост на восточной границе великого княжества Владимирского, что и определило название поселения; затем это поселение постепенно разрасталось, укреплялось и превращалось в большой город. Вероятно, примерно так виделась начальная история Городца А.Ф. Медведеву, руководившему раскопками здесь в 1960–1962 годы. Учёный полагал, что первоначально была поставлена небольшая деревянная крепость; позднее она сгорела, а на месте сгоревших деревянных укреплений через некоторое время возникли вал и ров детинца. Однако археологические раскопки и исследования в Городце, проведённые Т.В. Гусевой в 1990-е годы, заставляют отвергнуть версию о постепенном развитии Городца (от «городка» до «города»). Выводы Т.В. Гусевой, полученные на основе изученного ею археологического материала, говорят сами за себя: «Следы деревянной крепости… не были обнаружены нигде… Внутривальные конструкции, лучше сохраняющиеся на уровне нижних венцов, были приняты А.Ф. Медведевым за остатки деревянной крепости… Земляные укрепления детинца были поставлены на материке и являлись изначальными оборонительными сооружениями. В пользу строительства крепости на пустом месте говорит также отсутствие в насыпи вала включений культурного слоя… Строительство внутривальных конструкций, рытьё рва и насыпка вала, видимо, совершались одновременно… Укрепления детинца были поставлены сразу как дерево-земляные со сложной внутривальной конструкциией… В свете новых данных об укреплениях детинца более логично предположить, что валы и детинца, и окольного города насыпались одновременно. И те, и другие поставлены на материке. В планировочном отношении они составляют единое целое». И общий вывод: «Сложные и мощные конструкции укреплений, возведённые на материке, значительные площади, охваченные ими, не оставляют сомнений в том, что Городец строился сразу как крупный военно-административный центр на новых землях, включённых в состав Владимиро-Суздальского княжества в результате успешных походов против Волжской Булгарии» [136].

Получается, что Городец-на-Волге изначально был задуман и ставился на незаселённом месте как крупный город — военно-административный центр русского Среднего Поволжья. Тогда откуда же уменьшительный суффикс –ец (-ьц-) в названии этого города? Как известно, появление уменьшительного форманта (например, суффикса –ьц-) возможно не только из-за размеров объекта, но и по причине его подчинённого статуса, незавершённости, недооформленности. В.Л. Комарович, а вслед за ним Л.Л. Трубе предложили такое объяснение названию Городца: поселение создавалось как пригород Суздаля, бывшего в тот период центром Северо-Восточной Руси; отсюда и слово «городец» [137]. Но эту версию происхождения названия приходится отвергнуть: «пригороды» (в древнерусском значении этого слова) имели собственные имена, и наглядным примером здесь может служить Псков («пригород» Новгороду Великому) и Владимир («пригород» Суздалю). По нашему мнению, необходим более глубокий семантический анализ понятия, вкладывавшегося в XII–XIII веках в лексему «городец». Определённую помощь в этом может оказать изучение представлений о городе и градостроительстве, существовавших в Древней Руси. К сожалению, оригинальные древнерусские трактаты подобной тематики неизвестны, а документальные свидетельства датируются периодом не ранее XVI века, поэтому изучавшая средневековое градостроение Г.В. Алфёрова вынуждена была опираться на переводные источники или поздние свидетельства. По наблюдениям Г.В. Алфёровой, в Древней Руси город понимался как «поселение со всеми составляющими его частями: укреплённая территория (крепость), посад, слободы и прилегающие земли» [138]. Отсутствие поначалу какой-либо из перечисленных составляющих — например, слобод или освоенных земель, прилегавших к городу — могло восприниматься как признак неполноценного статуса (так сказать, «недоделанности») города и вызвать появление уменьшительного форманта в его названии [139]. Далее, находившиеся в распоряжении Г.В. Алфёровой источники свидетельствуют о существовании довольно сложного ритуала закладки и завершения строительства города. Так, «Чин восследования основания города» и «Чин освящения вновь сооружённого города» читаются в списке требника, датируемом концом XVI века (РНБ, ОСРК, F.I.180, л. 90–93об.), а также в старопечатных изданиях XVII века. Однако включение текстов о нормах градостроительства в состав Кормчей книги XII–XIII веков позволяет утверждать, что богослужебный ритуал закладки и завершения строительства города существовал уже в ту эпоху, когда создавался Городец. Поэтому Г.В. Алфёрова отмечала, что «истоки ритуала закладки на Руси городов и поселений, постановка в них храмов и организация жилья уходят в глубокую древность» [140]. Совершенно очевидно, что несоблюдение любого элемента градостроительного ритуала или отложенное на длительное время освящение вновь сооружённого города также должны были привести к тому, что город воспринимался как незавершённый и не получал имени. В связи с этим примечательна одна деталь, которая, как нам представляется, могла бы объяснить именование крупного поселения «Городцом». Дело в том, что летописные известия о начальном периоде истории Городца ничего не сообщают о строительстве городского собора — главного храма, в котором должен был совершаться молебен с освящением вновь сооружённого города и наречением ему имени. Без этого формального акта поселение — хотя бы и значительное по площади, количеству сооружений и населению — неизбежно считалось незавершённым, неполноценным, не достигшим статуса города. Добавим к этому, что следы незавершённости выявлены археологами и в укреплениях древнего Городца [141]. Так что речь должна идти не о «малых размерах» и не о «постепенном развитии» Городца, а о какой-то недооформленности (может быть, чисто юридической) этого центра, что и вызвало появление уменьшительного суффикса –ьц- в его названии [142].

Ключом к разгадке является то обстоятельство, что возникновение этого великокняжеского города приходится на время правления Андрея Юрьевича Боголюбского, великого князя владимирского в 1155–1174 годы. Действительно, Городец впервые упоминается в Лаврентьевской летописи и восходящих к ней сводах в период правления Андрея Боголюбского в связи с зимним походом 1171 года на Волжскую Булгарию — причём упоминается вскользь, не будучи сюжетным центром повествования [143]. Предыдущий поход на булгар, возглавляемый самим Андреем Боголюбским, состоялся в 1164 году, но Городец в рассказе об этом походе не упомянут. Поэтому логичным представляется вывод В.А. Кучкина: «На самом деле Городец был основан между 1164 и 1172 годами» [144]. Этот вывод подкрепляют и соображения Т.В. Гусевой о том, что для строительства городецких укреплений «требовалось большое количество рабочих рук. Поскольку заволжский край в XII веке был заселён слабо, быстрое возведение укреплений возможно было только за счёт труда пленников. Они могли появиться после успешных походов владимирских князей на Волжскую Булгарию. Таким походом можно считать поход Андрея Боголюбского в 1164 году» [145]. Установление контроля в результате похода 1164 года над слабозаселёнными землями в Среднем Поволжье и строительство укреплений великокняжеского города–центра этих земель создавали условия для дальнейшего развития поселения и, в частности, сооружения городского собора в течение ближайших дет десяти — разумеется, при благоприятных условиях [146]. А вот благоприятных-то условий как раз и не было! Отсутствие поблизости сколько-нибудь заметных русских поселений, на поддержку которых можно было бы опереться при строительстве города; долгий кружной путь по рекам Клязьме, Оке и Волге от столицы великого княжества; обширные геополитические планы, постоянно приводившие к распылению сил и средств [147] — всё это сильно замедляло создание русского опорного центра в Среднем Поволжье. А убийство великого князя Андрея Юрьевича заговорщиками в 1174 году и последовавшая затем усобица неизбежно должны были осложнить состояние казны и на время прервать дальнейшую застройку и развитие Городца, так что город, по-видимому, оставался более или менее продолжительное время крепостью-военной базой, но со слабой инфраструктурой и без каменного собора, о закладке которого известий нет.

Трагическая судьба Андрея Боголюбского способна объяснить и причины отсутствия имени князя в названии города. Ведь недостроенный город уже не мог быть наречён в честь затеявшего строительство великого князя, ставшего после гибели «фигурой умолчания» [148]. Даже если преемник Андрея, князь Михаил Юрьевич и предпринимал усилия к развитию Городца (вспомним фразу «Михалка Богъ поял на Волзh на Городци» в ложном призыве ростовцев), сделать что-либо реальное он попросту не мог успеть. Так что завершать дело старшего брата пришлось уже Всеволоду Юрьевичу, в правление которого Городец начинает вновь упоминаться в летописях — но всего лишь как «город без имени».

Однако свою роль в истории освоения Владимиро-Суздальской Русью территории Среднего Поволжья — роль пограничной крепости, базы для походов, административного центра региона — Городец всё-таки сыграл, подготовив успешное освоение устья Оки и окняжение земель в 1220–30-ых годах.

Примечания:

103. ПСРЛ. Т. I. Стб. 364, 380.

104. Там же, стб. 400, 494, 497; Т. IV. Ч. 1. С. 188, 191; Т. VI. Вып. 1. Стб. 265, 299; Т. XXV. С. 112, 113; Т. VII. С. 121, 122; Т. XXVI. С. 61, 63; Т. XXVII. С. 38, 39.

105. ПСРЛ. Т. I. Стб. 518.

106. ПСРЛ. Т. XVII. СПб., 1907. Стб. 2; Т. XXXV. — М., 1980. С. 19.

107. ПСРЛ. Т. XXV. С. 115; Т. VII. С. 125; Т. X. С. 78; Т. XXVIII. С. 47, 205; Т. XXXIII. С. 61.

108. ПСРЛ. Т. XXV. С. 117.

109. ПСРЛ. Т. III. С. 83, 92, 312, 325, 331–332, 454; Т. IV. Ч. 1. С. 245, 262; Т. VI. Вып. 1. Стб. 338, 358, 367; Т. VII. С. 164, 176, 184; Т. X. С. 143, 175; Т. XV. Стб. 324, 407; Т. XXV. С. 144–145, 154, 393; Т. XXVI. С. 89, 94, 97; Т. XXVII. С. 48–49, 52–53, 54, 236, 321; Т. XXVIII. С. 58, 64, 217, 224; Т. XXXIII. С. 72, 76.

110. ПСРЛ. Т. XXVIII. С. 63, 223. Обычно в сводах XV в. указывается, что кн. Андрей уходит из Торжка в Низовскую землю, но уточнения о Городце нет (например, ПСРЛ. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV века. — М.-Л., 1949. С. 157).

111. Текст приведён по Комиссионному списку Новгородской I летописи младшего извода (СПб. ФИРИ РАН, собр.Археографической комиссии, № 240; середина XV в. Л. 22об. – 24об. — «А се имена всhм градом Рускым, далним и ближним»). По этому списку текст опубликован: ПСРЛ. Т. III. С. 475–477. О датировке памятника см.: Тихомиров М.Н. «Список русских городов дальних и ближних» // Тихомиров М.Н. Русские летописи. — М., 1979. С. 83–137; Янин В.Л. К вопросу о дате составления обзора «А се имена градом всем рускым, далним и ближним» // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования, 1992–1993 гг. — М., 1995. С. 125-134.

112. ПСРЛ. Т. I. Стб. 488.

113. Русинов Н.Д. Этимологические заметки по русской лексике // Лексика, терминология, стили. Межвузовский научный сборник. Вып. 2. — Горький, 1973. С. 52.

114. ПСРЛ. Т. X. С. 78. Т. XV. Стб. 326.

115. ПСРЛ. Т. XXV. С. 115; Т. VII. С. 125; Т. X. С. 78; Т. XXVIII. С. 205; Т. XXXIII. С. 61.

116. ПСРЛ. Т. XV. Стб. 259–260.

117. Города нашей области. (География, история, экономика, население, культура). — Горький, 1969. С. 145.

118. Кирьянов И.А. К вопросу о времени основания г. Горького. — Горький, 1956. С. 24. Эту версию происхождения названия «Городец-Радилов», со ссылкой на брошюру И.А. Кирьянова, приводит учёный-географ, проф. Л.Л. Трубе. См.: Трубе Л.Л. Как возникли географические названия Горьковской области. — Горький, 1962. С. 105.

119. Название «Ра», приведённое Птолемеем по отношению к известному ему нижнем течению Волги, в XVII в. было неправомерно перенесено Адамом Олеарием на всю реку в целом. Население региона в XII в., да и позднее, это название не могло употреблять. Благодарю Т.В. Гусеву за консультации по данному вопросу.

120. ПСРЛ. Т. II. — М., 1998. Стб. 534.

121. ПСРЛ. Т. I. Стб. 316. Об этом же: Соловьёв С.М. Сочинения. В 18-ти кн. Кн. I. — М., 1988. С. 482, 510, 695.

122. Лурье Я.С. Повесть о битве на Липице…, с. 102–103. Выше по поводу происхождения рассказа в Новгородской I Я.С. Лурье замечает: «Принадлежность его новгородскому автору не вызывает сомнений» (там же, с. 98).

123. Подробнее об этом см.выше, в обзоре источников.

124. См.: Список населённых мест Нижегородской губернии. — Н. Новгород, 1911; История административно-территориального деления Нижегородской губернии (1917–1929). Справочник. — Горький, 1983.

125. ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 388. Аналогично в Воскресенском списке Софийской II летописи: ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Софийская вторая летопись. — М., 2001. С. 6. Аналогично (с пропуском Ржевы) в одном из списков Никоновской летописи: ПСРЛ. Т. XI. С. 180.

126. Борзаковский В.С. История Тверского княжества. — Тверь, 1994. С. 44.

127. Города нашей области. (География, история, экономика, население, культура). — Горький, 1969. С. 145.

128. Комарович В.Л. Китежская легенда (Опыт изучения местных легенд). — М.-Л., 1936. С. 111.

129. Комарович В.Л. Китежская легенда…, с. 140: «Решаемся признать, таким образом, Кидекшу суздальскую до 1024 г. каким-то средоточием язычества».

130. Комарович В.Л. Китежская легенда…, с. 115–121.

131. См.: Куприянова Н.И. Историческая легенда о невидимом граде Китеже и нижегородская светская и епархиальная власть // Град Китеж, озеро Светлояр в русской культуре (Литературно-исторические чтения). — Н. Новгород, 1995. С. 32–37; Пудалов Б.М. О рукописной традиции "Китежского Летописца" // там же, с. 19–22. См.также: Легенда о граде Китеже. (Подготовка текста, перевод и комментарии Е.В. Галицкой и Б.М. Пудалова). СПб., 1993. Правда, Н.Ф. Филатов пересматривает и эту датировку, атрибутируя составление «Китежского летописца» … попу Городецкого Троицкого собора Павлу Петрову и пономарю Ваське Иванову, то есть никонианскому духовенству. Н.Ф. Филатов пишет буквально следующее: «В качестве доказательств исторической значимости Городца в судьбах России, думается [выделено нами. — Б.П.], и был создан клиром Троице-Никольских храмов знаменитый «Китежский летописец»…». Его создание Н.Ф. Филатов датирует 1698 или 1699 годом. Никаких убедительных доказательств в пользу своего «думания» Н.Ф. Филатов не привёл: нет здесь ни указания на текст «Китежского летописца» с подписями «клира Троице-Никольских храмов» (если таковой текст вообще существовал), ни примеров работы этого новообрядческого клира с «рукописными текстами древних летописей и хронографов» (кстати, Н.Ф. Филатов не привёл документального подтверждения существования летописей и хронографов у попа Павла Петрова или в других храмах Городца на рубеже XVII–XVIII вв.). Неясным осталось и то, каким образом «челобитье Петру I троице-никольского причта в 1700 году» о возобновлении Фёдоровского монастыря в Городце связано с составлением «Китежского летописца». Ни одной сноски ни на один документ или рукопись в статье Н.Ф. Филатова нет. См.: Филатов Н.Ф. Китежский летописец // Град Китеж, озеро Светлояр в русской культуре. Н. Новгород, 1995. С. 15–18. Разбор этой версии Н.Ф.Филатова был дан в нашей статье: «Легенда о граде Китеже» // Старообрядец. Март 2002. № 4.

132. Утверждение В.Л. Комаровича о том, что Городец именовался «Кидеш Малый» до XVII в. и даже в XII в., не может быть принято, так как оно основано на предложенных автором конъектурах (субъективных правках) различных отрывков. См: Комарович В.Л. Китежская легенда…, с. 122, 128–129, 152.

133. Гусева Т.В. Средневековый Городец на Волге и его укрепления // Столичные и периферийные города Руси и России в средние века и в раннее новое время (XI–XVIII вв.). Доклады второй научной конференции (Москва, 7–8 декабря 1999 г.). — М., 2001. С. 13–22.

134. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Изд. 2-ое. Т. I (А-З). — СПб.-М., 1880. С. 391.

135. Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. (Репринтное издание) Т. I. Ч. 1 (А-Д). — М., 1989. Стб. 555–558, 575–577.

136. Гусева Т.В. Средневековый Городец на Волге и его укрепления…, с. 17–21.

137. Комарович В.Л. Китежская легенда (Опыт изучения местных легенд). — М.-Л., 1936. С. 109 (слово «городец» имело «значение младшего или меньшего города, пригорода [подчёркнуто автором — Б.П.] при городе старшем и главном, господствующем»; пример «Киев — Киевец»); Трубе Л.Л. Как возникли географические названия Горьковской области. — Горький, 1962. С. 105.

138. Алфёрова Г.В. Русские города XVI–XVII веков. — М., 1989. С. 16. Исследовательница ссылается также на мнение Д.Я. Самоквасова о понятии «город» в допетровской Руси (там же, с. 13).

139. В этой связи интересны результаты археологических раскопок селищ Нагавицыно-I, Шейкино, Скипино, и вывод о том, что «сельскохозяйственная округа стала формироваться лишь после возведения городов [Городца и Нижнего Новгорода — Б.П.]». См.: Гусева Т.В. Городец и Нижний Новгород в свете археологических данных XII–XIII вв. // Проблемы истории и творческое наследие С.И. Архангельского. Тезисы докладов. — Н. Новгород, 1997. С. 83.

140. Алфёрова Г.В. Русские города XVI–XVII веков…, с. 62 (обзор источников — там же, с. 31, 33, 56–58).

141. Гусева Т.В. Средневековый Городец на Волге и его укрепления…, с. 20 (об укреплениях второго посада).

142. В этой связи, кстати, любопытно известие Лаврентьевской летописи под 6703 г. о возобновлении другого поселения с таким же названием, Городца Остерского, при великом князе Всеволоде Юрьевиче: «В лhто 6703. Посла благовhрный и христолюбивый князь Всеволодъ Гюргевич тивуна своего Гюрю с людми в Русь и созда град на Городци на Въстри, обнови свою отчину». (ПСРЛ. Т. I. Стб. 412). Получается, что в этом Городце городские укрепления тоже нуждались в дополнительном строительстве?

143. Скорее всего, поэтому упоминание Городца было опущено в сообщении Ипатьевской летописи. Как известно, рассказ о походе сохранился в двух версиях: 1) более полная в Лаврентьевской летописи (ПСРЛ. Т. I. Стб. 364) и связанных с нею памятниках (см. выше); 2) не содержащая упоминаний Городца в Ипатьевской летописи, отражающей южнорусское летописание (ПСРЛ. Т. II. — М., 1998. Стб. 565). Первичной, разумеется, является версия Лаврентьевской летописи, непосредственно восходящая к летописанию Владимиро-Суздальской Руси.

144. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. — М., 1984. С. 92. Здесь же автор приводит мнение А.Н. Насонова, предположительно считавшего годом основания Городца 1164 г.

145. Гусева Т.В. Средневековый Городец на Волге и его укрепления…, с. 19–20. Для оценки успеха походов Андрея и Всеволода Юрьевичей (и, следовательно, о возможном количестве булгарского «полона») сошлёмся также на наблюдения В.Л. Егорова: «Столь активная антибулгарская направленность русской политики в XII в. привела к тому, что основная территория Волжской Булгарии находилась в Закамье и расширение её шло исключительно к югу… Одним из показателей ощутимости для булгар военных ударов с севера является перенос в XII в. столицы государства из Булгара в Биляр, находившийся в глубине булгарской земли и в стороне от Волги, по которой обычно приходили русские войска». См.: Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. — М., 1985. С. 100.

146. Строительство крупных зданий в ту эпоху затягивалось на годы. Вспомним, что Лаврентьевская летопись под 1224 г. говорит об освящении церкви Спаса в Ярославле, заложенной ещё Константином Всеволодовичем, умершим в 1218 г. В Новгороде Нижнем, заложенном ещё в 1221 г., Спасо-Преображенский собор — главный городской храм — начали строить в камне лишь в 1227 г. См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 442, 445, 447.

147. Как известно, в период 1164–1174 гг. Андрей Боголюбский предпринял не менее шести крупных походов на булгар, Киев и Новгород, с которым вёл затяжную войну; к этому надо прибавить мелкие набеги и пограничные конфликты в последние десять лет жизни князя.

148. По отдельным летописным сообщениям можно догадываться, что самые различные социальные слои были недовольны правлением Андрея Боголюбского. Ю.А. Лимонов допускал, что в заговоре 1174 г. участвовали даже его младшие братья Михаил и Всеволод Юрьевичи, наследовавшие владимирское великое княжение, и другие родственники (См.: Лимонов Ю.А. Владимиро-Суздальская Русь. Очерки социально-политической истории. — Л., 1987. С. 86–93) Характерно, что ни один город на Руси не был назван «Андреев» в честь Андрея Юрьевича, канонизированного, кстати, достаточно поздно: его общерусская канонизация состоялась только в 1703 г. (См.: Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). — М., 1986. С. 194).

Заключение

Начальный период истории древнейших русских городов Среднего Поволжья совпадает по времени со сложными политическими процессами, происходившими в Северо-Восточной Руси во второй половине XII – первой трети XIII веков. Распад политического единства Киевской Руси привёл к обособлению Ростово-Суздальской земли. Последовавшее затем возвышение Владимирского великого княжества сопровождалось интенсивным «окняжением» его земель. Продвижение даней в Волго-Окское междуречье и естественное стремление отодвинуть восточные рубежи княжества от его столицы неминуемо вели к столкновению Владимиро-Суздальской Руси с Волжской Булгарией. В ходе успешной борьбы против булгар были основаны древнейшие русские города в Среднем Поволжье, а земли, прилегающие к устью Оки, вошли в состав великого княжества Владимирского.

Наиболее ранним и авторитетным источником сведений о событиях, происходивших во второй половине XII – первой трети XIII веков на восточных рубежах Владимиро-Суздальской земли, по праву считается Лаврентьевская летопись. Проведённое исследование подтверждает происхождение известий Лаврентьевской летописи (под 6680, 6685, 6694, 6724, 6725, 6728, 6729, 6733, 6734, 6736, 6737 и 6740 годами) от владимирского великокняжеского летописания и их достоверность. Сведения об отдельных событиях дополняются известиями новгородского владычного летописания, независимого от великокняжеского (под 6724 годом, о битве на Липице) и Московского свода 1479 года, отразившего суздальский источник (под 6728 годом, о походе на булгар — вероятно, из летописца Святослава Всеволодовича). Отсутствующая в Лаврентьевской запись под 6738 годом о мире с Волжской Булгарией восстанавливается по тексту Троицкой летописи, содержащей свод, составленный при митрополичьей кафедре на основе владимирского летописания. Известия других источников, повествующих о событиях XII–XIII веков в изучаемом регионе, восходят (прямо или опосредованно) к перечисленным выше сводам и в ряде случаев содержат позднейшие искажения, а потому не могут быть положены в основу научной реконструкции истории Нижегородского края.

Анализ сообщений Лаврентьевской летописи и дополняющих её сводов, в сочетании с результатами археологических исследований, позволяет ответить на вопросы, поставленные в начале нашей работы. Городец и Новгород Нижний были основаны как опорные пункты для наступления на земли угро-финских народов и последующего русского заселения Среднего Поволжья. Городец («Городец-на-Волге»), упомянутый впервые в связи с зимним походом 1171 года, возник в результате успешного похода 1164 года великого князя владимирского Андрея Юрьевича (Боголюбского) против волжских булгар. Новгород («Новъгородъ на усть Окы»), позднее получивший уточнение «Нижний», был основан в 1221 году великим князем владимирским Юрием Всеволодовичем. Основание города стало возможным благодаря успешному походу 1220 года на Волжскую Булгарию и устанавливало русский контроль над устьем Оки. И Городец, и Новгород Нижний изначально строились как крупные города-крепости и призваны были стать военно-административными центрами подчинения окрестных земель власти владимирского великого князя.

Поволжский регион входил в состав великокняжеского домена и управлялся боярами-наместниками. Лишь в 1216 году Городец был передан в удел Юрию Всеволодовичу (утратившему великое княжение в результате междоусобицы), но уже через несколько месяцев прежний статус Городца был восстановлен. Отразившееся в летописных источниках внимание Юрия Всеволодовича к «Новгороду в устье Оки» и, в частности, закладка здесь каменного Спасского собора позволяют утверждать, что именно этот город должен был в перспективе стать центром русского Среднего Поволжья. Однако трагические события 1238 года прервали развитие и укрепление Нижнего Новгорода, так что вплоть до начала XIV века центром региона оставался Городец, а сам регион именовался в летописях «Городец и все по Волге».

Необходимо особо подчеркнуть, что и Городец, основанный между 1164–1171 годами, и Новгород (Нижний), основанный в 1221 году, были построены на незаселённом месте и не имели городов-предшественников. Версии об основании Городца Юрием Долгоруким и о существовании в устье Оки «Старого городка» XII века (русского, булгарского или мордовского) не подтверждаются достоверными источниками и противоречат всей логике процессов, происходивших в регионе, а потому должны быть отвергнуты. Нет никаких оснований и для того, чтобы приписывать создание Нижнего Новгорода кому-либо иному, кроме Юрия Всеволодовича. Напротив, древнерусские летописи свидетельствуют о выдающейся роли именно этого великого князя владимирского в установлении русского контроля над землями, прилегающими к устью Оки.

Оценивая деятельность великого князя Юрия Всеволодовича, следует отметить черты преемственности его «восточной» политики, идущие от его дяди, Андрея Боголюбского. Впервые в истории Ростово-Суздальской земли отказавшись от борьбы за киевский «великий стол», Андрей Юрьевич «держал свою отчину» и старался расширить русское присутствие на Средней Волге, вытесняя булгар. Городец, основанный здесь в период его правления, стал центром «окняжения» поволжских земель на восточных границах Владимиро-Суздальской Руси. И, подобно своему дяде, Юрий Всеволодович, равнодушный к южнорусским делам, укреплял Владимирское великое княжество, расширяя его границы на восток, и заложил опорный пункт для дальнейшего продвижения — «Новгородъ на усть Окы». Разумеется, несхожесть этих двух исторических личностей очевидна: самодержавному диктату с позиции силы Андрея Юрьевича его племянник в зрелые годы предпочитал мирные переговоры, а иногда даже шёл на уступки; летописи приводят красочные описания воинских подвигов Андрея, но молчат о таковых у Юрия. Однако принципиально важно, что эти два абсолютно несхожих правителя проводили одну и ту же политику в Поволжье. Совпадение политического курса, проявившееся у разных по характеру правителей, убедительно доказывает объективность стремления Владимиро-Суздальской Руси овладеть Волго-Окским междуречьем — овладеть, не считаясь с затраченными средствами, людскими ресурсами, желаниями местных народов. Ведь для Руси XII–XIII веков Городец-на-Волге и Новгород в устье Оки были теми «окнами» в большой мир, без которых страна, «затерявшаяся в мордве и чуди», задохнулась бы в тисках сужающихся под ударами извне границ, разделив — рано или поздно — судьбу Волжской Булгарии. И в том, что этого не случилось, — историческая заслуга Андрея Боголюбского и Юрия Всеволодовича.

В данной работе рассмотрен лишь начальный период истории древнейших русских городов Среднего Поволжья. Актуальным остаётся исследование исторических судеб Городца и Нижнего Новгорода в период установления ордынского ига, причин расцвета и упадка великого княжества Нижегородского, обстоятельств борьбы за «новогородское княжение» между великими князьями московскими и суздальскими «отчичами» (продолжавшейся с переменным успехом вплоть до 1445 года), истории возрождения края во второй половине XV века после разорения, вызванного десятилетиями усобиц и татарских нашествий. Такое исследование, планируемое нами в дальнейшем, позволит всесторонне рассмотреть различные аспекты политической истории русского Среднего Поволжья на всём протяжении эпохи так называемой «феодальной раздробленности». Изучение процессов, определивших историю крупного региона до конца XV века, уточнит и представления об истории формирования Российского государства в целом.