Из книги:
Коновалов А.Е. Городецкая роспись. Рассказы о народном искусстве. — Горький, ВВКИ, 1988. — 236 с., илл.

1.

Вся жизнь крестьян Приузольской долины была связана с природой. Её деревни неотделимы от местного ландшафта, как небольшие вкрапления в её стихию. Занятия сельским хозяйством, хотя и скудным, заставляли всё время чувствовать её рядом с собой. Промысловая деятельность была связана с лесом и природным материалом — деревом, из которого были сложены наши дома, вырезалась хозяйственная утварь, изготовлялись предметы ремесла. Природа не только нас окружала, но и входила в наш дом. Общение с ней накладывало свой отпечаток и на наше искусство, делало умелыми руки, учила ценить совершенство формы, любоваться красотой цвета.

О жителях Приузольской долины можно много рассказать интересного. В своём большинстве это люди деловые и энергичные, искусные в разных ремёслах. В их среде сравнительно широко была распространена грамотность. Во многих деревнях хранились древние иконы и рукописные книги. Места эти получили широкую известность как центры, в которых издавна проживали староверы.

Слово «старовер» я слышал с детства, ибо и мою деревню Савино, и соседние с ней Ахлебаиху, Репино, Букино называли «староверческими» в отличие от Курцева и Коскова, где, по местному наречию, проживали «церковники». В мои юные годы никакие различия в вере меня не интересовали. Я рос атеистом. Мне и в голову не приходило, что знакомые мне слова «раскольники», «старообрядцы», «староверы» связаны со знаменательными и трагическими событиями русской истории и культуры. В наше время в комсомольской среде было принято ругать староверов главным образом за их упрямую приверженность старине, которую мы оценивали весьма отрицательно.

С произведениями древнерусского искусства я впервые встретился и начал им интересоваться в доме моего учителя Игнатия Лебедева. С годами интерес к живописи привел меня в Городецкий краеведческий музей, где были собраны рукописные книги и иконы древнего письма, документальные материалы и историческая литература. Увлеченности историей способствовала и моя поездка в Москву, а также работа в Загорском музее, где специалисты-искусствоведы объяснили мне, что развитию наших приузольских ремесел весьма способствовали традиции живописи, сохраненные в среде староверов.

Для искоренения раскола в середине XIX века в Курцеве была построена каменная церковь и учрежден православный приход, в результате чего часть населения, посещавшая эту церковь, выделилась в особую группу «церковников». В среде староверов не было единства. Ведь на берега Узолы они попадали из разных мест и приносили свои обычаи. Это несходство обычаев я постоянно замечал в родной деревне Савино. Егор Крюков со своей женой Федосьей исповедовали, например, поморскую веру, не признававшую духовенства. У них был даже молельный дом в Городце со своим «стариком», которому доверялось справлять и крестины, и похороны по своему обычаю. Они не считали себя «мирскими», то есть принадлежавшими к общему крестьянскому «миру». Они и пили только из своих чаш. Если шли в гости к людям другой веры, то брали свою посуду. У Коноваловых, Косаревых, Шульпиных вера была хоть и старообрядческая, но с другими обычаями, со своим молельным домом, со своим «стариком». Они хоть и считали себя «мирскими» и пользовались общей посудой, но не признавали попов, тем более православных церковников, называя их еретиками, «щепотниками». Третья группа староверов признавала только своих попов. Они имели свой приход в городецкой часовне. Но и здесь одни из них ходили к «верхнему попу» на второй этаж, другие молились в той же часовне, но у «нижнего попа».

В одном только доме Асафа Шульпина в Савине было две веры: Асаф старообрядец-беспоповец, а сын Василий, женившись на церковнице, ходил в церковь в Курцево. По общим правилам жениться на иноверке не разрешалось. Жених и невеста должны были выбирать одну общую веру. Этот обычай имел самое непосредственное отношение к моей семье. Из-за различия в верованиях женитьба моего отца, Евстафия Семёновича, на матери. Крюковой Агафье Сергеевне, оказалась делом весьма не простым. Агафья была церковницей, а мой отец из староверов. Матери пришлось принимать старую веру. Дед мой по матери разрешил это и показал себя человеком свободного склада ума. Так что наши семьи и после перехода Агафьи «в староверы» продолжали жить в дружбе, и мы получали помощь от деда в своих занятиях ремеслом.

Среда староверов отличалась от всего прочего населения Приузольской долины особенно строгим соблюдением порядка в доме, в семье, а также в поведении вне дома. Тому способствовала общая приверженность старинному бытовому укладу, в котором сохранялось уважение к накопленным веками достижениям народной мудрости. Каждым родившимся в этой среде со дня его появления на свет усваивались прочные нормы поведения и нравственности, важные для организации семейной и общественной жизни. И взрослый, и ребёнок обязаны были вести себя учтиво при встрече с человеком знакомым или незнакомым, обязательно приветствовать любого встречного поклоном, сняв при этом головной убор.

Велико было почтение к старшим в семье и к старейшим жителям деревни. Если сидят на улице старики, каждый прохожий должен был им обязательно поклониться. Ни в коем случае, проходя мимо старейших, нельзя было играть на гармони, петь песни. Велико было уважение к хлебу. Если уронил на пол крошку хлеба, повелевалось сжечь хотя бы три свечи, а крошку найти. Бережно относились к чистоте посуды для еды. В доме не разрешалось оставлять посуду открытой. Если нет вблизи крышки, блюдца, тарелки, то все равно приучали обязательно чем-либо покрыть, хотя бы лучиной, чисто символически, но покрыть обязательно.

Строгие порядки касались и поведения за столом. Никто не должен был начинать трапезу наперед главы семьи. И прежде чем начать, был обязан попросить у главы семьи благословенья. Только глава семьи режет на обед хлеб. Никто не должен вытаскивать из чашки куски мяса, пока отец или дед не стукнет о край чашки ложкой. Ели в общих чашках и только деревянными ложками. Никто во время обеда не вел никаких разговоров. После обеда каждый из членов семьи, сделав 12 поклонов и повернувшись вправо, был обязан сказать главе семьи: «Спаси Христос!» Перед сном нужно обязательно один с другим и с главой семьи проститься. Утром, выходя из дома, перекреститься. Начиная работу, следовало помолиться и попросить благословения у главы семьи. Непростительным грехом считались курение и пьянство. Если умер курильщик или пьяница, хоронить его разрешали только за оградой кладбища, там, где и солнце не светит.

Когда в семье рождался ребенок, имя ему нарекали по святцам и не более чем за три дня вперед и только то имя, которое указано в святцах на эти дни. Не случайно у старообрядцев и имена в Савине такие: Асаф, Корнил, Епифан, Порфирий, Аполлон, Нестер, Еремей, Евтихий, Аристарх, Евграф или Евстигней, Фома, Куприян, Андриян и т. д. Согласно этому обычаю я и получил имя Аристарх. Учтивость в поведении, почтение к старшим, бережное отношение к хлебу, к пище, благодарность кормильцам за еду, трезвость, трудолюбие — разве эти отзвуки давнего бытового уклада народа мешают современным людям? Они нам кажутся пережиточными, потому что облечены в религиозно-обрядовую оболочку.

Хочу отметить, что при разнице в религиозных верованиях красильщики Приузольской долины жили и работали единым коллективом, в котором главным, всех объединяющим началом был труд — общность или взаимосвязанность трудовых процессов. Этот коллектив объединяли и общие занятия сельским трудом и первостепенное значение для всех праздников крестьянских, которые справляли по-старинному, по-народному. Праздники и обряды крестьянские следовали один за другим, согласно единому календарю земледельцев. Они были очень древними, хотя церковь значительно позже и присоединяла к ним свое толкование.

Все население Приузольской долины радовалось зимнему солнцевороту, когда солнце поворачивало на лето, а зима на мороз, и святочным гаданиям, гуляниям с ряжеными и катаниям на масленицу. Но в проведении тех или иных обрядов каждая деревня получала главную роль.

Пожалуй, самое сильное впечатление в годы моего детства и юности на меня производили катания на масленицу. Их главным центром была деревня Ахлебаиха. Уж такой это был праздник, который ни с чем не сравнить! Под голубым небом среди снежного раздолья со всех окрестных деревень сюда спешили лошади, запряженные в праздничные сани и кошевки, в лучшей сбруе с кистями, со множеством начищенных до ослепительного блеска бляшек. У выхоленных коней в хвосты и гривы вплетались яркие бумажные цветы и шелковые разноцветные ленты. На расписных дугах звенели колокольчики, а на шеях коней позванивали бубенцы. Молодые парни привозили покататься своих любимых девушек. А увезя куда-нибудь подальше от глаз посторонних в поле, парень непременно должен был поцеловать свою возлюбленную. Мужики и бабы были разодеты в лучшие свои одежды. Нарочно, сидя в санях на облучке, отвернут полу, расстегнут борт пальто или шубы, чтобы показать лисий мех, считавшийся признаком достатка хозяина.

Кони мчались вдоль улиц Ахлебаихи, которые двумя рядами спускались с высокого пригорка прямо к реке. До чего же были в этот день красивы кони! Жители Приузольской долины умели ценить не только быстроту их бега, но и пластичность выгиба их крутой шеи, легкость и стройность сильных и изящных ног. В окрестностях Городца издавна были конные заводы, где выращивали породистых лошадей.

А гулянья на святках! Это тоже был праздник общекрестьянский и очень древний. Святки начинались в дни зимнего солнцеворота. Здесь древние народные обычаи смешивались с церковным ритуалом. Первым днем святочных гуляний было 24 декабря — канун Рождества. Святки продолжались две недели до 6 января — дня крещения. Священник курцевской церкви собирал все верующее православное население, и они с иконами и хоругвями выходили на речку Узолу святить воду. Это шествие завершалось купанием в проруби, на которое отваживались немногие смельчаки. Игнатий Андреевич Мазин рассказывал нам, что у него во время такого купания хватило духу только два раза окунуться с головой, больше не смог.

Святочные праздники в Приузольской долине сохраняли более характер народный, я бы даже сказал языческий, чем церковный. На святках занимались гаданиями. Старики гадали о погоде и о том, каковы будут урожаи, а девушки — о женихах и свадьбах. Каких только гаданий не было в наших деревнях: гадали с петухами, с курицами, с тараканами, с поленьями дров, сапоги бросали за ворота или через поленницу на снег и глядели, в какую сторону они будут «смотреть». Иногда такие гадания были похожи на игры. Так, например, ночью девушки шли гурьбою на речку, чтобы набрать в рот воды и донести ее домой, а парни в это время прятались и подстерегали девушек, чтобы их рассмешить. Удача в таком гадании считалась добрым предзнаменованием.

Русской стариной веяло и от святочных гуляний с ряжеными. На святки женщины, а иногда и мужчины наряжались скоморохами, барынями, гадалками, торговцами, возили на санках ряженых под видом покойников и так, с различными забавами и шутками, ходили из деревни в деревню, а там стучали в дверь каждого дома и просили открыть им дверь и дать обогреться. Вот тут уж и девушки, и парни давали волю скоморошьей выдумке, острой шутке-прибаутке.

Вечеринки-девичники имели самую тесную связь с нашим дёнечным ремеслом. Красота праздничного нарядного донца рекомендовала и девушку, и её семью как людей достойных, благополучных, свидетельствовала, что девушка-невеста пользовалась в своей семье уважением и почетом. Поэтому все в нашей округе, кто только имел материальный достаток, покупали или заказывали донца самые затейливые и красочные.

Вечеринки собирались в зимнее время в мясоед на святки. Особенно славилась своими девичниками деревня Косково, жители которой слыли людьми общительными и веселыми. В этой деревне, в отличие от соседних, вечеринки устраивались не на один вечер, а на целую неделю. Откупался у кого-нибудь дом за определенную плату. Хозяева из дома уходили, а молодёжь принимала на себя все заботы. По поручению парней девушки шли в другие деревни приглашать на беседы подружек, которым особенно симпатизировали соседские парни, а заодно приглашались и парни. Но и парни не оставались в долгу — для каждой из девушек, своих односельчанок, они приводили гостя, желанного для неё.

В эти вечера девичников девушки наряжались в свои лучшие разноцветные платья, одна нарядней другой. У некоторых на головах были венки из бумажных цветов. Парни тоже хотели щегольнуть перед девушками и один перед другим своими нарядами. Надевали свои лучшие шелковые красные и белые, жёлтые и голубые, розовые и зеленые рубахи-косоворотки навыпуск, подпоясанные цветными поясами с кистями. У хромовых сапог голенища смяты в гармошку. При свете лампы-молнии все это сливалось и пестрело одним разноцветным букетом.

Многие из парней приходили с балалайками и гармошками. Девушки пряли, сопровождая работу песнями. В перерывах между работой начинались танцы. Излюбленным танцем была кадриль-шестерка. Девушки и парни несколькими парами становились друг против друга и под гармонь делали шесть разных номеров-выходов, соответствующих музыке. Парни в это время припевали, притоптывали, а по окончании номера хлопали в ладоши. Кадриль сменялась пляской. Каждая из девушек вызывала на соревнование других, стремясь превзойти всех ловкостью и красотой движений, звонкостью голоса, удалью и остроумием. Во время пляски припевали частушки…

Танцы и пляски, песни и частушки сменялись играми. Играли «виноградом», набором, в оглядки. Суть всех этих игр состояла в том, что парень должен был поцеловать свою девушку. Если девушка стеснялась его поцелуев при народе, то парень, руководивший этими играми, принуждал её к этому ремнём.

На другой вечер все начиналось сначала — и так целую неделю…

Когда теперь вспоминаю эти праздники, я часто думаю о том, что в них как бы участвовали самые разнообразные виды искусства. Как сейчас вижу расписные дуги и сани, вышитые полотенца, которые имели особое использование и в торжествах свадебных, и наши красочные донца, а рядом с ними праздничные костюмы, а тут и песни, и пляски, и скоморошьи представления, и шутки. А сколько было разнообразных игр, увлекавших и молодёжь, и старших! А качели… Сколько смеха было около них. Все участники народных праздников веселились совместно, все были в движении, пели, плясали, получая во всех своих разнообразных затеях большую духовную зарядку.

2.

С домом, где жил и работал мой прадед Терентий Беляев — а это был самый старый в Репине дом, — связано много воспоминаний моего детства и юных лет. Об этом доме, построенном еще на рубеже прошлого и нынешнего веков, следует рассказать как о памятнике старины. Он был одновременно и жилищем, и мастерской. Дом имел только одно «красное окно» и четыре луковых (волоковых) со ставнями задвижными, два по «лицу дома» по обе стороны красного угла и два еще с боков. Углы этого дома были не опилены пилой, а обрублены топором. Крыша была покрыта не тесом, а дранью. Нижний ряд бревен дома покоился не на фундаменте, а на больших камнях-валунах. Дом был украшен городецкой глухой резьбой и по карнизу, и по фронтону с крыльями. Сбоку небольшое крыльцо стояло уже от старости почти на земле. От него остались лишь одна ступенька да перила. Длинный двор был под тесовой крышей, а внутри его размещались токарня, баня, теплый хлев для скота, да в нем еще можно было зимой поместить два-три воза с крашеным товаром.

Мне хорошо запомнился этот дом и внутри. Все здесь веяло стариной, пробуждавшей у меня фантазию в мои детские годы. Все было как в сказках. Посреди дома стояла глинобитная печь, большая, массивная, все детали которой были красиво вылеплены умелыми руками. Около печи располагались большие полати, а вдоль передней и боковой стен дома — широкие, врубленные в стену лавки, на которых можно было сидеть, работать и спать. У двери находился кухонный угол — «кутник». Кроме лавок в избе была еще и широкая скамья. В переднем правом «красном» углу помещался стол, в углу над столом — божница с ликами святых. Около божницы всегда висели вышитые полотенца.

Я хорошо помню, как протекала жизнь в этом доме. Но только мои воспоминания относятся уже к самому позднему времени, когда в нём расположилась семья моего деда и производилась роспись в основном стульчиков и каталок. Основную работу по росписи выполнял дедушка — Сергей Фёдорович Крюков, а его сыновья и дочь Агафья, моя мать, всё время готовили ему для росписи полуфабрикат и только в свободное от этой работы время могли приниматься и сами за роспись. За день дед расписывал до 70 стульчиков. На работу вставали рано — часов в 5 утра, а ложились спать поздно — в 10–11 вечера. С утра нанесут полную избу «белья», здесь же грунтуют и краску варят, расписывают и лачат. После лачки от горечи ест глаза. В этой же избе и обед готовили и завтракали, обедали и ужинали.

Жизнь почти во всех избах красильщиков протекала одинаково. Ужин хозяйка собирала часам к 11 вечера. Подавала на стол хлеб, солоницу с солью, деревянные ложки. Всё это она ставила на постланный на столе специально вытканный столешник. Помолившись, садилась во главе с хозяином за стол. Хозяйка в деревянном большом блюде или чашке (общей для всех) подавала варево, щи например. Если был мясоед, они могли быть и мясные. Если это происходило в пост, то постные, мазанные маслом, если полагалось масло. Затем в одном же общем блюде приносили кашу, пшенную например, или гречневую. До каши иногда ели и вареный горох, который мазали льняным маслом из бутылки с деревянной пробкой с узкой дыркой, специально вырезанной. Через эту пробку масло сильно не лилось, и хозяин мог регулировать, сколько налить в щи или в кашу. В заключение на ужин подавали приготовленное из солода тесто или пареную брюкву или репу. В молочные дни варили брюкву, тыкву с молоком. В молочные же дни подавали иногда и кашник с молоком. Наливали его в блюдо, крошили в него ржаной хлеб или ситный каравай и хлебали все вместе деревянными ложками. Иногда подавали к молоку и по куску пирога с черникой или малиной, а то с луком или картошкой. Бывало и с рыбой. Но это чаще по воскресным дням и в зависимости от зажиточности хозяина.

В постные дни вместо молока подавали сыту или квас (сыта — вода с песком или сахаром). После ужина, помолившись, ложились спать — кто на печи, кто на полатях, кто на лавках на кутнике, а если семья большая, то ложились и просто вповалку на полу, служившем общей постелью, укрывались по нескольку человек одним одеялом или тулупом. В избе было душно, пахло сохнувшим на донцах маслом. Нестерпимо ело глаза. Трудно было дышать от спертости воздуха. А утром, часов в 5, всё начиналось сначала. Вставал хозяин и, умывшись, а затем помолившись, принимался за работу. За ним вставала и вся наша семья и трудилась до завтрака. Хозяйка затопляла печь, «управляла» скотину, готовила обед. Если она не принимала участия в красильном деле, то «управив» скотину и сготовив обед, после завтрака садилась прясть или шить. Тканьём во время работы по окраске не занимались.

По воскресеньям вся семья собиралась вместе. Делили стаканами семечки, купленные в субботу в Городце и нажаренные в печи, и вели промеж себя непринужденный разговор. Вспоминали различные истории, приключения, бывальщину или придумки…