Из книги:
Коновалов А.Е. Городецкая роспись. Рассказы о народном искусстве. — Горький, Волго-Вятское книжное издательство, 1988.


1.

Земли в наших местах издавна считались скудными, песчаными, с подзолом и потому неурожайными. Крестьянам, проживающим вдоль всей Узолы в многочисленных деревнях и деревеньках, своего хлеба не хватало даже до рождества. Вот почему местным жителям издавна приходилось заниматься различными кустарными ремёслами: гончарным и кузнечным, кружевоплетением и вязанием, прядением и ткачеством. А особенно много здесь было промыслов, связанных с обработкой дерева.

Наряду с постоянными, почти неизменными приметами нашего края за то столетие, с которым будет связан мой рассказ, в нём произошло столько перемен, что новое решительно вторгается во все области его жизни. Оно прочно утверждается и в нашем промысле городецкой росписи, произрастающем от глубоких корней народной культуры. И кто хочет глубже понять истоки этой культуры, может совершить путешествие из Городца в приузольские деревни.

Путь идёт по ковернинскому тракту и километрах в пяти от окраины Городца, у деревни Скользихино, поворачивает вправо.

На обочине дороги стоит указатель: «Колхоз “60 лет Октября”» и «Аврора» (это база отдыха Горьковского автозавода). Всего в километре влево по этой дороге находилась деревня Никулино, которая с соседним Скользихином известна была изготовлением знаменитых городецких гнутых, или, по-местному, «гнёных», стульчиков. Жители этих деревень переселились на центральную усадьбу колхоза, прежнее их ремесло забылось. Сейчас здесь современные дома городского типа, построены школа, клуб, магазин, столовая, детский комбинат, здание сельского Совета, контора. Рядом со всеми этими новшествами стали совсем серенькими и неприметными старые промысловые деревни Ковригино и Караваево, где раньше бондарили, изготовляли дровни, столярили мебель. Вправо виднеется деревня Филипцево, в ней делали сани, телеги, оковывали в кузницах колёса, тарантасы. Эти промыслы тоже заброшены. Проезжая этой дорогой, не раз задумаешься о том, что, может быть, настанут дни, когда эти сельские промыслы возродятся и найдут своё место в жизни современной деревни… Минуя уже опустевшее Шорохово, приближаемся к берегу Узолы, вдоль которой протянулись цепочкой небольшие деревни, расположенные друг от друга на расстоянии одного-полутора-двух километров. В прошлом столетии все они были населены мастерами, изготовлявшими прядильные донца, расписные стульчики, каталки, мочесники. Профессиональная общность объединяла их в своеобразный ремесленный район. По статистике 1859 года, самыми крупными из них были Ахлебаиха, имевшая 19 дворов, Косково — 12 дворов и Курцево — 13 дворов, а самой маленькой была деревня Букино всего в 2 двора.

Успех расписных донец способствовал тому, что эти поселения начали разрастаться, а промысел стал процветать. Так, например, население деревни Косково к концу прошлого века выросло более чем в 3 раза, и в ней вместо 12 дворов стало 40. На рубеже нашего столетия городецкой росписью занимались 34 семьи и около 70 мастеров. С развитием дёнечного промысла местность становилась более людной, а её жизнь более интенсивной. Однако это продолжалось недолго. Уже в начале XX века дело пошло на спад, при том что уровень искусства ещё долго оставался высоким. Места здесь живописные. Деревни как бы рассыпаны по гористому берегу среди оврагов, а долина Узолы окружена плотным кольцом лесов. На правом берегу реки красуются могучие сосны и ели, а на противоположном преобладает смешанный лес. Природа не обидела здешние места. Воздух всегда чист. Весной он напоён запахом цветущей черёмухи, сирени, трав, цветов, кустарников и деревьев. Летом здесь много ягод: малины, земляники, черники, чёрной смородины. Растут грибы: белые и подберёзовики, болотовики и маслята, рыжики и подосиновики. А в реке и рыбу для ухи наловить можно.

Про наши зимы не зря говорят, что климат у нас суров. Но бодрый мороз приучает быть деятельным, расторопным, девушкам щёки румянит. А полюбуйтесь на наши заснеженные леса и просторы зимой. Сколько прекрасных зимних сказок увидит путник, пробираясь по санной дороге!

И всё же нельзя не отметить, что река была некогда шире и полноводнее, а леса были выше и гуще, и по берегам возвышались могучие дубы. Их одинокие потомки ещё красуются кое-где над песчаными склонами.

Однако и сейчас, поднимаясь на гористые берега, пересечённые оврагами, мы можем насладиться ощущением простора лугов и полей, обрамлённых синеющими вдали лесами, а спустившись к реке, попадём в причудливые заросли гибкого тальника и сквозь его стебли и листья чувствуем таинственную прохладу воды. И весна и осень, как и прежде, встречают живущих здесь людей свежим запахом распаханной земли.

Незабываемое зрелище представлял когда-то ледоход на Узоле. Ломался лёд, громоздились льдина на льдину, образуя заторы, пригибая и ломая прибрежные деревья и кустарники. Задерживаясь на заторах, вода быстро прибывала, выходила из берегов, заливала луга, наполняя до краёв многочисленные озёра. Но половодье на Узоле длится недолго. Уже через неделю, иногда чуть больше, река входила в свои берега. Крестьяне со всей округи приезжали сюда на лошадях, запряжённых в двуколки — тачки, чтобы делать запруду на Узоле. С возведением плотины Узола становилась полноводнее, приобретала особую красоту. В раннюю утреннюю пору здесь можно было слышать не только кукование кукушки и трели соловья, всплеск рыбы в пруду, но и крики гусей и кряканье уток.


2.

Вся жизнь крестьян Приузольской долины была связана с природой. Её деревни неотделимы от местного ландшафта, как небольшие вкрапления в её стихию. Занятия сельским хозяйством, хотя и скудным, заставляли всё время чувствовать её рядом с собой. Промысловая деятельность была связана с лесом и природным материалом — деревом, из которого были сложены наши дома, вырезалась хозяйственная утварь, изготовлялись предметы ремесла. Природа не только нас окружала, но и входила в наш дом. Общение с ней накладывало свой отпечаток и на наше искусство, делало умелыми руки, учила ценить совершенство формы, любоваться красотой цвета.

О жителях Приузольской долины можно много рассказать интересного. В своём большинстве это люди деловые и энергичные, искусные в разных ремёслах. В их среде сравнительно широко была распространена грамотность. Во многих деревнях хранились древние иконы и рукописные книги. Места эти получили широкую известность как центры, в которых издавна проживали староверы.

Слово «старовер» я слышал с детства, ибо и мою деревню Савино, и соседние с ней Ахлебаиху, Репино, Букино называли «староверческими» в отличие от Курцева и Коскова, где, по местному наречию, проживали «церковники». В мои юные годы никакие различия в вере меня не интересовали. Я рос атеистом. Мне и в голову не приходило, что знакомые мне слова «раскольники», «старообрядцы», «староверы» связаны со знаменательными и трагическими событиями русской истории и культуры. В наше время в комсомольской среде было принято ругать староверов главным образом за их упрямую приверженность старине, которую мы оценивали весьма отрицательно.

С произведениями древнерусского искусства я впервые встретился и начал им интересоваться в доме моего учителя Игнатия Лебедева. С годами интерес к живописи привел меня в Городецкий краеведческий музей, где были собраны рукописные книги и иконы древнего письма, документальные материалы и историческая литература. Увлеченности историей способствовала и моя поездка в Москву, а также работа в Загорском музее, где специалисты-искусствоведы объяснили мне, что развитию наших приузольских ремесел весьма способствовали традиции живописи, сохраненные в среде староверов.

Для искоренения раскола в середине XIX века в Курцеве была построена каменная церковь и учрежден православный приход, в результате чего часть населения, посещавшая эту церковь, выделилась в особую группу «церковников». В среде староверов не было единства. Ведь на берега Узолы они попадали из разных мест и приносили свои обычаи. Это несходство обычаев я постоянно замечал в родной деревне Савино. Егор Крюков со своей женой Федосьей исповедовали, например, поморскую веру, не признававшую духовенства. У них был даже молельный дом в Городце со своим «стариком», которому доверялось справлять и крестины, и похороны по своему обычаю. Они не считали себя «мирскими», то есть принадлежавшими к общему крестьянскому «миру». Они и пили только из своих чаш. Если шли в гости к людям другой веры, то брали свою посуду. У Коноваловых, Косаревых, Шульпиных вера была хоть и старообрядческая, но с другими обычаями, со своим молельным домом, со своим «стариком». Они хоть и считали себя «мирскими» и пользовались общей посудой, но не признавали попов, тем более православных церковников, называя их еретиками, «щепотниками». Третья группа староверов признавала только своих попов. Они имели свой приход в городецкой часовне. Но и здесь одни из них ходили к «верхнему попу» на второй этаж, другие молились в той же часовне, но у «нижнего попа».

В одном только доме Асафа Шульпина в Савине было две веры: Асаф старообрядец-беспоповец, а сын Василий, женившись на церковнице, ходил в церковь в Курцево. По общим правилам жениться на иноверке не разрешалось. Жених и невеста должны были выбирать одну общую веру. Этот обычай имел самое непосредственное отношение к моей семье. Из-за различия в верованиях женитьба моего отца, Евстафия Семёновича, на матери. Крюковой Агафье Сергеевне, оказалась делом весьма не простым. Агафья была церковницей, а мой отец из староверов. Матери пришлось принимать старую веру. Дед мой по матери разрешил это и показал себя человеком свободного склада ума. Так что наши семьи и после перехода Агафьи «в староверы» продолжали жить в дружбе, и мы получали помощь от деда в своих занятиях ремеслом.

Среда староверов отличалась от всего прочего населения Приузольской долины особенно строгим соблюдением порядка в доме, в семье, а также в поведении вне дома. Тому способствовала общая приверженность старинному бытовому укладу, в котором сохранялось уважение к накопленным веками достижениям народной мудрости. Каждым родившимся в этой среде со дня его появления на свет усваивались прочные нормы поведения и нравственности, важные для организации семейной и общественной жизни. И взрослый, и ребёнок обязаны были вести себя учтиво при встрече с человеком знакомым или незнакомым, обязательно приветствовать любого встречного поклоном, сняв при этом головной убор.

Велико было почтение к старшим в семье и к старейшим жителям деревни. Если сидят на улице старики, каждый прохожий должен был им обязательно поклониться. Ни в коем случае, проходя мимо старейших, нельзя было играть на гармони, петь песни. Велико было уважение к хлебу. Если уронил на пол крошку хлеба, повелевалось сжечь хотя бы три свечи, а крошку найти. Бережно относились к чистоте посуды для еды. В доме не разрешалось оставлять посуду открытой. Если нет вблизи крышки, блюдца, тарелки, то все равно приучали обязательно чем-либо покрыть, хотя бы лучиной, чисто символически, но покрыть обязательно.

Строгие порядки касались и поведения за столом. Никто не должен был начинать трапезу наперед главы семьи. И прежде чем начать, был обязан попросить у главы семьи благословенья. Только глава семьи режет на обед хлеб. Никто не должен вытаскивать из чашки куски мяса, пока отец или дед не стукнет о край чашки ложкой. Ели в общих чашках и только деревянными ложками. Никто во время обеда не вел никаких разговоров. После обеда каждый из членов семьи, сделав 12 поклонов и повернувшись вправо, был обязан сказать главе семьи: «Спаси Христос!» Перед сном нужно обязательно один с другим и с главой семьи проститься. Утром, выходя из дома, перекреститься. Начиная работу, следовало помолиться и попросить благословения у главы семьи. Непростительным грехом считались курение и пьянство. Если умер курильщик или пьяница, хоронить его разрешали только за оградой кладбища, там, где и солнце не светит.

Когда в семье рождался ребенок, имя ему нарекали по святцам и не более чем за три дня вперед и только то имя, которое указано в святцах на эти дни. Не случайно у старообрядцев и имена в Савине такие: Асаф, Корнил, Епифан, Порфирий, Аполлон, Нестер, Еремей, Евтихий, Аристарх, Евграф или Евстигней, Фома, Куприян, Андриян и т. д. Согласно этому обычаю я и получил имя Аристарх. Учтивость в поведении, почтение к старшим, бережное отношение к хлебу, к пище, благодарность кормильцам за еду, трезвость, трудолюбие — разве эти отзвуки давнего бытового уклада народа мешают современным людям? Они нам кажутся пережиточными, потому что облечены в религиозно-обрядовую оболочку.

Хочу отметить, что при разнице в религиозных верованиях красильщики Приузольской долины жили и работали единым коллективом, в котором главным, всех объединяющим началом был труд — общность или взаимосвязанность трудовых процессов. Этот коллектив объединяли и общие занятия сельским трудом и первостепенное значение для всех праздников крестьянских, которые справляли по-старинному, по-народному. Праздники и обряды крестьянские следовали один за другим, согласно единому календарю земледельцев. Они были очень древними, хотя церковь значительно позже и присоединяла к ним свое толкование.

Все население Приузольской долины радовалось зимнему солнцевороту, когда солнце поворачивало на лето, а зима на мороз, и святочным гаданиям, гуляниям с ряжеными и катаниям на масленицу. Но в проведении тех или иных обрядов каждая деревня получала главную роль.

Пожалуй, самое сильное впечатление в годы моего детства и юности на меня производили катания на масленицу. Их главным центром была деревня Ахлебаиха. Уж такой это был праздник, который ни с чем не сравнить! Под голубым небом среди снежного раздолья со всех окрестных деревень сюда спешили лошади, запряженные в праздничные сани и кошевки, в лучшей сбруе с кистями, со множеством начищенных до ослепительного блеска бляшек. У выхоленных коней в хвосты и гривы вплетались яркие бумажные цветы и шелковые разноцветные ленты. На расписных дугах звенели колокольчики, а на шеях коней позванивали бубенцы. Молодые парни привозили покататься своих любимых девушек. А увезя куда-нибудь подальше от глаз посторонних в поле, парень непременно должен был поцеловать свою возлюбленную. Мужики и бабы были разодеты в лучшие свои одежды. Нарочно, сидя в санях на облучке, отвернут полу, расстегнут борт пальто или шубы, чтобы показать лисий мех, считавшийся признаком достатка хозяина.

Кони мчались вдоль улиц Ахлебаихи, которые двумя рядами спускались с высокого пригорка прямо к реке. До чего же были в этот день красивы кони! Жители Приузольской долины умели ценить не только быстроту их бега, но и пластичность выгиба их крутой шеи, легкость и стройность сильных и изящных ног. В окрестностях Городца издавна были конные заводы, где выращивали породистых лошадей.

А гулянья на святках! Это тоже был праздник общекрестьянский и очень древний. Святки начинались в дни зимнего солнцеворота. Здесь древние народные обычаи смешивались с церковным ритуалом. Первым днем святочных гуляний было 24 декабря — канун Рождества. Святки продолжались две недели до 6 января — дня крещения. Священник курцевской церкви собирал все верующее православное население, и они с иконами и хоругвями выходили на речку Узолу святить воду. Это шествие завершалось купанием в проруби, на которое отваживались немногие смельчаки. Игнатий Андреевич Мазин рассказывал нам, что у него во время такого купания хватило духу только два раза окунуться с головой, больше не смог.

Святочные праздники в Приузольской долине сохраняли более характер народный, я бы даже сказал языческий, чем церковный. На святках занимались гаданиями. Старики гадали о погоде и о том, каковы будут урожаи, а девушки — о женихах и свадьбах. Каких только гаданий не было в наших деревнях: гадали с петухами, с курицами, с тараканами, с поленьями дров, сапоги бросали за ворота или через поленницу на снег и глядели, в какую сторону они будут «смотреть». Иногда такие гадания были похожи на игры. Так, например, ночью девушки шли гурьбою на речку, чтобы набрать в рот воды и донести ее домой, а парни в это время прятались и подстерегали девушек, чтобы их рассмешить. Удача в таком гадании считалась добрым предзнаменованием.

Русской стариной веяло и от святочных гуляний с ряжеными. На святки женщины, а иногда и мужчины наряжались скоморохами, барынями, гадалками, торговцами, возили на санках ряженых под видом покойников и так, с различными забавами и шутками, ходили из деревни в деревню, а там стучали в дверь каждого дома и просили открыть им дверь и дать обогреться. Вот тут уж и девушки, и парни давали волю скоморошьей выдумке, острой шутке-прибаутке.

Вечеринки-девичники имели самую тесную связь с нашим дёнечным ремеслом. Красота праздничного нарядного донца рекомендовала и девушку, и её семью как людей достойных, благополучных, свидетельствовала, что девушка-невеста пользовалась в своей семье уважением и почетом. Поэтому все в нашей округе, кто только имел материальный достаток, покупали или заказывали донца самые затейливые и красочные.

Вечеринки собирались в зимнее время в мясоед на святки. Особенно славилась своими девичниками деревня Косково, жители которой слыли людьми общительными и веселыми. В этой деревне, в отличие от соседних, вечеринки устраивались не на один вечер, а на целую неделю. Откупался у кого-нибудь дом за определенную плату. Хозяева из дома уходили, а молодёжь принимала на себя все заботы. По поручению парней девушки шли в другие деревни приглашать на беседы подружек, которым особенно симпатизировали соседские парни, а заодно приглашались и парни. Но и парни не оставались в долгу — для каждой из девушек, своих односельчанок, они приводили гостя, желанного для неё.

В эти вечера девичников девушки наряжались в свои лучшие разноцветные платья, одна нарядней другой. У некоторых на головах были венки из бумажных цветов. Парни тоже хотели щегольнуть перед девушками и один перед другим своими нарядами. Надевали свои лучшие шелковые красные и белые, жёлтые и голубые, розовые и зеленые рубахи-косоворотки навыпуск, подпоясанные цветными поясами с кистями. У хромовых сапог голенища смяты в гармошку. При свете лампы-молнии все это сливалось и пестрело одним разноцветным букетом.

Многие из парней приходили с балалайками и гармошками. Девушки пряли, сопровождая работу песнями. В перерывах между работой начинались танцы. Излюбленным танцем была кадриль-шестерка. Девушки и парни несколькими парами становились друг против друга и под гармонь делали шесть разных номеров-выходов, соответствующих музыке. Парни в это время припевали, притоптывали, а по окончании номера хлопали в ладоши. Кадриль сменялась пляской. Каждая из девушек вызывала на соревнование других, стремясь превзойти всех ловкостью и красотой движений, звонкостью голоса, удалью и остроумием. Во время пляски припевали частушки…

Танцы и пляски, песни и частушки сменялись играми. Играли «виноградом», набором, в оглядки. Суть всех этих игр состояла в том, что парень должен был поцеловать свою девушку. Если девушка стеснялась его поцелуев при народе, то парень, руководивший этими играми, принуждал её к этому ремнём.

На другой вечер все начиналось сначала — и так целую неделю…

Когда теперь вспоминаю эти праздники, я часто думаю о том, что в них как бы участвовали самые разнообразные виды искусства. Как сейчас вижу расписные дуги и сани, вышитые полотенца, которые имели особое использование и в торжествах свадебных, и наши красочные донца, а рядом с ними праздничные костюмы, а тут и песни, и пляски, и скоморошьи представления, и шутки. А сколько было разнообразных игр, увлекавших и молодёжь, и старших! А качели… Сколько смеха было около них. Все участники народных праздников веселились совместно, все были в движении, пели, плясали, получая во всех своих разнообразных затеях большую духовную зарядку.


3.

С домом, где жил и работал мой прадед Терентий Беляев — а это был самый старый в Репине дом, — связано много воспоминаний моего детства и юных лет. Об этом доме, построенном еще на рубеже прошлого и нынешнего веков, следует рассказать как о памятнике старины. Он был одновременно и жилищем, и мастерской. Дом имел только одно «красное окно» и четыре луковых (волоковых) со ставнями задвижными, два по «лицу дома» по обе стороны красного угла и два еще с боков. Углы этого дома были не опилены пилой, а обрублены топором. Крыша была покрыта не тесом, а дранью. Нижний ряд бревен дома покоился не на фундаменте, а на больших камнях-валунах. Дом был украшен городецкой глухой резьбой и по карнизу, и по фронтону с крыльями. Сбоку небольшое крыльцо стояло уже от старости почти на земле. От него остались лишь одна ступенька да перила. Длинный двор был под тесовой крышей, а внутри его размещались токарня, баня, теплый хлев для скота, да в нем еще можно было зимой поместить два-три воза с крашеным товаром.

Мне хорошо запомнился этот дом и внутри. Все здесь веяло стариной, пробуждавшей у меня фантазию в мои детские годы. Все было как в сказках. Посреди дома стояла глинобитная печь, большая, массивная, все детали которой были красиво вылеплены умелыми руками. Около печи располагались большие полати, а вдоль передней и боковой стен дома — широкие, врубленные в стену лавки, на которых можно было сидеть, работать и спать. У двери находился кухонный угол — «кутник». Кроме лавок в избе была еще и широкая скамья. В переднем правом «красном» углу помещался стол, в углу над столом — божница с ликами святых. Около божницы всегда висели вышитые полотенца.

Я хорошо помню, как протекала жизнь в этом доме. Но только мои воспоминания относятся уже к самому позднему времени, когда в нём расположилась семья моего деда и производилась роспись в основном стульчиков и каталок. Основную работу по росписи выполнял дедушка — Сергей Фёдорович Крюков, а его сыновья и дочь Агафья, моя мать, всё время готовили ему для росписи полуфабрикат и только в свободное от этой работы время могли приниматься и сами за роспись. За день дед расписывал до 70 стульчиков. На работу вставали рано — часов в 5 утра, а ложились спать поздно — в 10–11 вечера. С утра нанесут полную избу «белья», здесь же грунтуют и краску варят, расписывают и лачат. После лачки от горечи ест глаза. В этой же избе и обед готовили и завтракали, обедали и ужинали.

Жизнь почти во всех избах красильщиков протекала одинаково. Ужин хозяйка собирала часам к 11 вечера. Подавала на стол хлеб, солоницу с солью, деревянные ложки. Всё это она ставила на постланный на столе специально вытканный столешник. Помолившись, садилась во главе с хозяином за стол. Хозяйка в деревянном большом блюде или чашке (общей для всех) подавала варево, щи например. Если был мясоед, они могли быть и мясные. Если это происходило в пост, то постные, мазанные маслом, если полагалось масло. Затем в одном же общем блюде приносили кашу, пшенную например, или гречневую. До каши иногда ели и вареный горох, который мазали льняным маслом из бутылки с деревянной пробкой с узкой дыркой, специально вырезанной. Через эту пробку масло сильно не лилось, и хозяин мог регулировать, сколько налить в щи или в кашу. В заключение на ужин подавали приготовленное из солода тесто или пареную брюкву или репу. В молочные дни варили брюкву, тыкву с молоком. В молочные же дни подавали иногда и кашник с молоком. Наливали его в блюдо, крошили в него ржаной хлеб или ситный каравай и хлебали все вместе деревянными ложками. Иногда подавали к молоку и по куску пирога с черникой или малиной, а то с луком или картошкой. Бывало и с рыбой. Но это чаще по воскресным дням и в зависимости от зажиточности хозяина.

В постные дни вместо молока подавали сыту или квас (сыта — вода с песком или сахаром). После ужина, помолившись, ложились спать — кто на печи, кто на полатях, кто на лавках на кутнике, а если семья большая, то ложились и просто вповалку на полу, служившем общей постелью, укрывались по нескольку человек одним одеялом или тулупом. В избе было душно, пахло сохнувшим на донцах маслом. Нестерпимо ело глаза. Трудно было дышать от спертости воздуха. А утром, часов в 5, всё начиналось сначала. Вставал хозяин и, умывшись, а затем помолившись, принимался за работу. За ним вставала и вся наша семья и трудилась до завтрака. Хозяйка затопляла печь, «управляла» скотину, готовила обед. Если она не принимала участия в красильном деле, то «управив» скотину и сготовив обед, после завтрака садилась прясть или шить. Тканьём во время работы по окраске не занимались.

По воскресеньям вся семья собиралась вместе. Делили стаканами семечки, купленные в субботу в Городце и нажаренные в печи, и вели промеж себя непринужденный разговор. Вспоминали различные истории, приключения, бывальщину или придумки…