Изменения в административном статусе русского Среднего Поволжья происходили в последней трети XIII – первой трети XIV веков под влиянием внешних обстоятельств. Так было в начале рассматриваемого периода, когда весь край из состава великокняжеских домениальных владений был передан, вероятно, по духовной Александра Невского, в удел его сыну Андрею Александровичу, что привело к возникновению Городецкого княжества. Так было и после смерти Андрея Городецкого (в 1304 году), когда политические судьбы его бывшего удела определялись, в конечном счёте, борьбой князей московских и тверских за великое княжение Владимирское (в 1311–1322 годах). То же самое случилось и после известных событий 1327–1328 годов. Истребление тверичами татарского посольства вызвало карательный поход Орды, в котором приняли участие московский князь Иван Данилович и другие князья Северо-Восточной Руси. Разгром Твери и, как следствие, возвышение Москвы привели к сосредоточению власти в руках московского князя, становившегося единственным реальным претендентом на «великий стол». Известно, что правивший в Сарае хан Узбек (январь 1313 – март/апрель 1342), стремясь избежать чрезмерного усиления московского князя, разделил территорию великого княжества Владимирского между ним и суздальским князем Александром Васильевичем, также принимавшим участие в походе на Тверь [ПСРЛ. Т. XXV. С. 168]. Известен и источник, содержащий уникальное сообщение о разделе великого княжества — внелетописная статья «А се князи русьстии», читающаяся в Комиссионном списке (конец 40-ых – начало 50-ых годов XV века) Новгородской I летописи младшего извода, а также в первой части сборника, содержащего Летопись Авраамки (начало 70-ых годов XV века) [ПСРЛ. Т. III. С. 467–469; Т. XVI. Стб. 309–312. Статья также читается в рукописи, которой пользовался Карамзин Н.М. — ГИМ, собр. Синодальное, № 154, л. 226. Этот летописный сборник XV–XVI вв., принадлежавший ранее Кирилло-Белозерскому монастырю, содержит, кроме того, Псковскую II летопись, извлечения из так называемого «свода 1448 г.» и новгородскую летопись типа Летописи Авраамки (см.: Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IV. М., 1992. С. 352, прим. издателей). Состав сборника однозначно указывает на его связь с севернорусской летописной традицией]. Оба списка статьи текстуально близки, и разночтения между ними минимальны (на уровне орфографии и перестановок отдельных слов) [Клосс Б.М. в предисловии к Летописи Авраамки отмечает: «…После окончания летописного текста помещены родословные, юридические и хронологические статьи, сходные с аналогичными статьями Комиссионного списка Новгородской 1-ой летописи» (ПСРЛ. Т. XVI. М., 2000. Предисловие)]. Однако рассматривать статью в «Летописи Авраамки» («А се Рустии князи») как копию статьи Комиссионного списка («А се князи русьстии») всё же рискованно: подборка внелетописных статей в обеих рукописях различна. Поэтому корректнее предполагать существование у известных ныне списков рассматриваемой статьи общего протографа, который следует датировать временем после 1417 года, но не позднее середины XV века [В тексте статьи сын великого князя Василия Дмитриевича Иван Васильевич упомянут как умерший (ПСРЛ. Т. III. С. 469; Т. XVI. Стб. 312); о его смерти Московский великокняжеский летописный свод конца XV века и Московско-Академическая летопись сообщают под 6925 годом (ПСРЛ. Т. XXV. С. 243; Т. I. Стб. 540). Напомним, что наиболее ранний из двух ныне известных списков статьи — Комиссионный — надёжно датируется концом 40-ых – началом 50-ых годов XV века. См.: Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века (Исследование и тексты). Автореферат дисс. … доктора филологич. наук. СПб., 1996. С. 5–7. Вводную (внелетописную) часть рукописи учёный датирует 1446 годом («работа писца А»)]. Происхождение статьи «А се князи русьстии» следует связывать с новгородским летописанием, которое отражают и Комиссионный список Новгородской I летописи, и первая часть Летописи Авраамки.

Городецкое княжество в посл. трети XIII – перв. трети XIV в.
Глава 1.1 Удел князя Андрея Александровича
Глава 1.2 Удел князя Андрея Александровича
Глава 2.1 Наследие Андрея Городецкого: «меж Тверью и Москвой»
Глава 2.2 Наследие Андрея Городецкого: «меж Тверью и Москвой»
Глава 3. Городец или Новгород Нижний?
Глава 4.1 «Полътретья году» князя Александра Васильевича
Глава 4.2 «Полътретья году» князя Александра Васильевича
Глава 4.3 «Полътретья году» князя Александра Васильевича

Интересующий нас фрагмент о разделе великого княжества гласит:

«Потом [после Тверского восстания 1327 г. — Б.П.] приходила рать Турлакова, а воевода Федорчюкъ, а темниковъ 5, и плhниша Тферь. И по Турлаковh рати поидошя князи в Орду, и Озбякъ подhлилъ княжение имъ: князю Ивану Даниловичю Новъгород и Кострому, половину княжениа; а Суждальскому князю Александру Васильевичю далъ Володимеръ и Поволожье, и княжи полътретья году.
Сии князь Александръ из Володимеря вhчныи колоколъ святhи Богородици возилъ в Суждаль, и колоколъ не почялъ звонити, яко же былъ в Володимерh; и помысли в себh князь Александръ, яко съгруби святhи Богородици, и повелh его пакы вести въ Володимерь; и привезьше колоколъ, поставишя и въ своё мhсто, и пакы бысть гласъ богоугоденъ.
И по смерти сего Александра поиде въ Ворду князь Иванъ Даниловичь, и царь его пожаловалъ и далъ ему княжение великое надо всею Русьскою землёю, яко же и праотець его великии Всеволод Дмитрии Юрьевичь; а правилъ княжение ему Албуга».

[ПСРЛ. Т. III. С. 469. Здесь и  далее текст статьи цитируется по Комиссионному списку, как наиболее раннему].

Достоверность рассказа о разделе великого княжества оценивалась учёными по-разному. Так, Соловьёв С.М., комментируя этот источник, впервые приведённый Карамзиным Н.М. в «Истории государства Российского», посчитал сообщение недостоверным: «…Это известие с царём Албугом и с поэтическим рассказом о колоколе не заслуживает большого внимания» [Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. Т. 3. Прим. 458 // Соловьёв С.М. Сочинения. Кн. II. М., 1988. С. 336]. Пресняков А.Е., напротив, отмечал: «…Недоверие хана к русским князьям сказалось в нежелании восстановить великое княжение Владимирское и Великого Новгорода во всём его объёме. (…) Наши летописные своды умалчивают о подобном разделе княжения, отмечая лишь то, что кн. Иван Данилович "сяде на великом княжении". Но и, приняв известие приведённого текста, можем не сомневаться, что Иван Данилович получил в 1328 г. ярлык на великое княжение и старейшинство во всех князьях русской земли». В целом же Пресняков А.Е. считал источник достоверным, хотя и с оговорками [Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства…, с. 105–106. Несколько выше учёный отмечал: «События 1326–1328 годов восстановимы по нашим летописным сводам лишь в общих чертах и далеко не с полной достоверностью» (там же, с. 104–105). Но в прим. 15 (там же, с. 369) автор особо оговорил, что нет оснований для «отвода, предъявленного источнику, который расходится лишь с умолчаниями (и притом вполне понятными) других сводов [отредактированных в Москве. — Б.П.], а поддержан умолчанием Новгородской I летописи о вокняжении Ивана Калиты, свидетельством статьи "Кто колико княжил" и дальнейшими судьбами Поволжья»]. Действительно, сообщение статьи «А се князи русьстии» подтверждается упоминанием в статье «Кто колико княжилъ», которая читается в том же Комиссионном списке Новгородской I летописи. Здесь после известия о пребывании на великом княжении Александра Михайловича Тверского и «Федорчюковы рати» написано: «Александр Суждальскыи 3 лhта» (ср. в статье «А се князи русьстии»: «И княжи полътретья году»), а затем: «Иван 14 лhт» [ПСРЛ. Т. III. С. 467. См. также в Летописи Авраамки: «Александр Суздальскыи 3 лhт» (ПСРЛ. Т. XVI. Стб. 309)]. Указанные в данных статьях сведения Кучкин В.А. комментирует так: «Александр получил "Володимерь и Поволожье". Это единственное известие о принадлежности Поволжья суздальскому князю… После смерти Александра в 1331 году эти приданные Суздалю центры были изъяты из владений суздальских князей и отданы ханом Узбеком Ивану Калите» [Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 217, прим. 126, и с. 218. Год смерти Александра Суздальского определяется сопоставлением указания статьи «А се князи русьстии» («княжи полътретья году») и тверского летописного известия, сохранившегося в весьма раннем и авторитетном Рогожском летописце: «Въ лhто 6839 преставися князь Александръ Суждальскыи» (ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 46). Большинство летописных сводов, опирающихся на новгородское летописание, сообщают о смерти князя Александра под 6840 годом (так в сводах «новгородско-софийской» группы и Летописи Авраамки, сокращённых сводах 1493 и 1495 годов, Ермолинской и сводах 1497 и 1518 годов, белорусско-литовских летописях: ПСРЛ. Т. VI. Стб. 406; Т. XLII. С. 125 (вторая выборка); Т. XVI. Стб. 68; Т. XXIII. С. 104; Т. XXVII. С. 238, 324; Т. XXVIII. С. 69, 229; Т. XXXV. С. 28, 46). Московское великокняжеское летописание помещает известие о смерти Александра под 6841 годом (так в Симеоновской летописи и в «избыточном» известии Рогожского летописца: ПСРЛ. Т. XVIII. С. 92; Т. XV. Вып. 1. Стб. 47). Свидетельство тверского летописания предпочтительнее, чем сообщения компилятивных статей новгородских и московских летописей, в которых записаны события разных годов. См. об этом: Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 141. Такую же дату приняли Клюг Э. (Княжество Тверское…, с. 121–122, 130) и Горский А.А. в новейшей публикации (Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV — середине XV в. // Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004. С. 141). Сочнев Ю.В. в качестве даты смерти Александра Суздальского указал 1332 г. (со ссылкой на достаточно позднюю Воскресенскую летопись), но свой выбор никак не обосновал (см.: Сочнев Ю.В. Обзор истории церковного управления в Суздальско-Нижегородском княжестве в XIV веке // Ежегодник «Нижегородские исследования по краеведению и археологии» (Сборник научных и методических трудов). Н. Новгород, 2003. С. 175). Трудно сказать, в чём причина отсутствия объяснений — в незнании Сочневым Ю.В. историографии или в пренебрежении критикой источника]. Достоверность рассматриваемого известия косвенно подтверждают и летописные сообщения под 6837–6838 годами об участии князя Александра Васильевича в походе на Тверь, о его присутствии в Новгороде при вокняжении Ивана Калиты на новгородском столе и во время сбора рати новгородской для похода на Псков (впрочем, князь Александр Васильевич не именуется «великим») [ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 402, 403; Т. XXV. С. 168].

Для целей нашего исследования необходимо попытаться извлечь из приведённого выше текста статьи «А се князи русьстии» дополнительную информацию. В данном тексте обращают на себя внимание три обстоятельства. Во-первых, можно попытаться определить территорию Поволжья, которая была отдана в княжение Александру Васильевичу. Для этого необходимо учесть, что Кострома отошла к московскому князю Ивану Даниловичу, Ярославль и Углич находились во владении ростовских князей, а землями в верхнем течении Волги продолжали владеть тверские князья [«Тфhрьскыи князи Костянтинъ и Василии» упомянуты в известии Новгородской I летописи старшего и младшего изводов под 6837 годом о приезде в Новгород московского князя Ивана Даниловича, то есть уже после татарского разгрома Твери. См.: ПСРЛ. Т. III. С. 98, 342]. Получается, что великокняжеское Поволжье, переданное во владение суздальскому князю Александру Васильевичу — это Городецкое княжество, ранее принадлежавшее Андрею Александровичу. Такое понимание известия характерно для работ и Преснякова А.Е., и Кучкина В.А.. Но здесь очень важно вновь отметить смысловую идентичность названия региона в первой трети XIV века с тем названием, которое было употреблено в летописи при описании событий 1238 года: «Поволожье» — «Городец и все по Волзh» [выделено нами. — Б.П.] [Примечательно, что к 1320-ым годам в названии региона («Поволожье») Городец уже не упоминается, а Нижний Новгород ещё не упоминается. Видимо, около этого времени центр региона начинает перемещаться из Городца в Нижний Новгород, что закрепляется формально в середине XIV века]. Следовательно, Городецко-Нижегородский край составлял единое административно-территориальное образование, именуемое в тот период «Поволожье», входившее к концу 1320-ых годов в состав великого княжества Владимирского и управлявшееся великокняжескими боярами. При этом необходимо подчеркнуть, что Городец и Нижний Новгород не были подчинены Суздалю в административном отношении (как «пригородки», по выражению Экземплярского А.В.) [Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период, с 1238 по 1505 г. Т. II. СПб., 1891. С. 398], а оставались частью великого княжения и именно в этом статусе были подчинены Александру Васильевичу, ставшему великим князем владимирским.

Во-вторых, совершенно очевидно, что даже став великим князем владимирским, Александр Васильевич предпочитал оставаться в своём удельном центре — Суздале. Это следует из сообщения о колоколе, который он вывез из Владимира в Суздаль. Кстати, едва ли не единственное самостоятельное деяние Александра Суздальского в качестве великого князя получило различные объяснения в научной литературе. Так, Черепнин Л.В. полагал, что «это было сделано, очевидно, по приказу ордынского хана, стремившегося к подавлению вечевых порядков в русских городах… Суздальский князь, исполняя волю Орды [выделено нами. — Б.П.], захотел добиться молчания веча, но ничего у него не вышло». Из этих рассуждений учёный сделал вывод: «Орда и князья, исполняющие её повеления, бессильны сломить волю народа к сопротивлению своим поработителям» [Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 498]. Предложенную Черепниным Л.В. трактовку событий отличают «вольности» в обращении с текстом источника, где нет и намёка на «приказ ордынского хана» или «волю Орды» в перемещении вечевого колокола из Владимирского Успенского собора в Суздаль и обратно. Из того, что в тексте древнерусского источника перевозимый колокол назван «вhчным», ещё не следует, что целью перевозки было «подавление вечевых порядков в русских городах» [Если следовать логике Черепнина Л.В., то логично ожидать схожие действия по повелению хана Узбека от другого великого князя, Ивана Даниловича Калиты, в Новгороде Великом. Однако этого не происходит: вечевой колокол и само вече в Новгороде сохраняются ещё на протяжении полутора веков, а вечевые порядки были упразднены в других обстоятельствах и по другой причине].

Кривошеев Ю.В., отметив оттенок «мифологичности» в рассуждениях Черепнина Л.В., предложил иное объяснение «владимиро-суздальской колокольной эпопеи». Исследователь начинает с констатации факта, непреложно зафиксированного в древнерусском источнике: «Вечевой колокол перевозится из одного «столичного» города в другой: из Владимира в Суздаль» [Кривошеев Ю.В. Русь и монголы…, с. 371. Подразумевается, что Владимир — столица великого княжества, а Суздаль — центр («столица») родового удела Александра Васильевича]. Несколько выше исследователь, опираясь на название колокола («вhчный»), делает допущение: «Видимо, и в Суздале он [колокол. — Б.П.] предназначался для аналогичной функции — вечевого звона». А вывод Кривошеева Ю.В. таков: и во Владимире, и в Суздале колокол «должен был служить не столько княжеским интересам, сколько общинным (в том числе и княжеским)» [Кривошеев Ю.В. Русь и монголы…, с. 370–371]. И, развивая свой ввод, Кривошеев Ю.В. рассматривает действия князя Александра Суздальского как «отголоски застарелой вражды» между городскими общинами Северо-Восточной Руси во второй половине XII – начале XIII века, как «констатацию очередной победы одной из сторон соперничающих городов-государств» [Там же, с. 371–373].

Между тем вывод Кривошеева Ю.В. тоже нельзя признать убедительным. Рассматриваемый фрагмент статьи «А се князи русьстии» однозначно изображает инициатором и организатором перевозки колокола самого князя Александра Васильевича, а не суздальскую городскую общину («город-государство»), на которую в источнике нет и намёка: отсутствуют ссылки типа «князь, поговоря з бояры своими» (и уж тем более «по слову веча»). Следовательно, перевозимый колокол призван был служить интересам князя в первую очередь. Не слишком убедительно и допущение Кривошеева Ю.В.: наименование «вhчныи» указывает на изначальную функцию когда-то отлитого колокола, но это его предназначение не обязательно должно было сохраняться к 1328 году в Суздале и даже во Владимире [Эту особенность, скорее всего, имел ввиду и Тихомиров М.Н., отмечавший: «В XIV в., видимо, ещё хорошо знали, какой колокол на звоннице Успенского собора был вечевым» (Тихомиров М.Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 212). На Тихомирова М.Н. ссылался без комментариев Сахаров А.М. (см.: Сахаров А.М. Города Северо-Восточной Руси…, с. 212), а Кривошеев Ю.В. не вполне справедливо объявляет такую трактовку «довольно расплывчатой» (Кривошеев Ю.В. Русь и монголы…, с. 369, прим. 131)]. К тому же совершенно очевидно, что «вhчныи колоколъ», наверняка имевший сильное звучание и представлявший большую материальную ценность, был полифункционален: большой колокол Успенского собора созывал жителей Владимира на богослужение, сигнализировал об опасности (набат), в определённые периоды собирал горожан на вече и т.д. Примечательно, что в близком по времени и тематике летописном известии колокол Спасского собора, увезённый Иваном Калитой из Твери в 1339 году, не именуется вечевым, а отлитый вместо него в 1347 году колокол назван просто «болши»; не именуется вечевым и прозвонивший «самъ о собh трижды» в 1372 году «колокол болшии» Нижегородского Спасского собора [ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 52 (под 6847 годом), 58 (под 6855 годом), 100 (под 6880 годом)]. Поэтому связывать большой колокол главного городского собора исключительно с вечевыми порядками оснований нет.

Принимая решение о перевозе колокола из Владимира в Суздаль, Александр Васильевич, несомненно, учитывал полифункциональность «вhчного колокола», так что мотивом действий суздальского князя было, скорее всего, желание украсить и возвысить свою удельную «столицу» и утвердить свою власть над теряющей былое величие столицей великого княжества [Ср. Борисов Н.С. Иван Калита. М., 1995. С. 255: «Александр получил тогда от хана великокняжеский титул и хотел иметь у себя дома «великокняжеский» колокол»]. Напомним, что «патримониальное» предпочтение удельной столицы разорённому и потерявшему былое величие Владимиру-на-Клязьме было характерно для великих князей владимирских последней трети XIII – начала XIV веков, начиная, по-видимому, с Ярослава Ярославича. К тому же летописные упоминания увоза древнерусскими князьями соборных колоколов именно как большой материальной ценности хорошо известны [Кривошеев Ю.В. приводит факты вывоза колоколов Софийского собора полоцким князем Всеславом во время грабежа Новгорода в 1066 года, колоколов из Путивля — киевским князем Изяславом Мстиславичем в 1146 году и др. (Кривошеев Ю.В. Русь и монголы…, с. 371, прим. 137). Приведённые факты связывать с вечевыми порядками или взаимоотношениями «городов-государств» весьма затруднительно]. Трактовать же действия князя Александра как борьбу против владимирского веча, на наш взгляд, недопустимо. Вече в городах Владимирского великого княжества (кроме Новгорода Великого) во второй половине XIII – первой трети XIV веков собиралось, по-видимому, только в периоды острых политических кризисов, вызванных в первую очередь «междувластием». И хотя вокняжение Александра Суздальского во Владимире, с разделом великого княжества между ним и Иваном Даниловичем Московским, стало событием необычным для современников, никаких упоминаний о политическом кризисе (например, о попытках владимирцев созвать вече и бороться против Александра) в источниках нет. Следовательно, вокняжение и раздел «великого стола» прошли мирно, хотя в тексте статьи «А се князи русьстии» прочитывается «между строк» некоторая неуверенность и нерешительность суздальского князя («помысли в себh…, яко съгруби святhи Богородици»), да ещё, быть может, глухое недовольство владимирского клира (кто-то ведь постарался, чтобы «колоколъ не почялъ звонити»!). Последнее обстоятельство, вместе с политическими интересами Калитовичей, объясняет отсутствие известия о вокняжении Александра Суздальского и в митрополичьем, и в московском великокняжеском летописании. Поэтому лишь новгородский летописный памятник, независимый от московских князей и митрополичьей кафедры, сохранил уникальное свидетельство о том, как «Озбякъ подhлилъ княжение», и о князе, который «княжи полътретья году».

Наконец, в-третьих, при анализе статьи «А се князи русьстии» обращает на себя внимание личность самого суздальского князя Александра Васильевича. Исследователи практически единодушно отмечают, что хан Узбек выдал ярлык на половину великого княжества Владимирского князю, «ничего не значившему в политическом отношении» [Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси…, с. 217]. Корректнее было бы, по-видимому, ограничиться констатацией того факта, что к концу 1320-ых годов Александр Васильевич не играл самостоятельной роли в политической жизни Северо-Восточной Руси. А причины тому могли быть разные: ничтожность самого князя или, например, ограниченные ресурсы (экономические, военные) его владений. Как бы то ни было, князь Александр не обладал значительным влиянием в междукняжеских отношениях. Правда, в 1317 году союзниками Михаила Тверского в его противостоянии возвращавшемуся из Орды Юрию Московскому названы «суздальские князья»; после подтверждения ханским послом великокняжеских полномочий Юрия они перешли на сторону последнего [Известие это содержится в Рогожском летописце, Тверском сборнике и — в несколько отредактированном виде — в Никоновской летописи. См.: ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 37; Т. XV. Стб. 409. Т. X. С. 180]. Однако, судя по контексту («съ всею силою Суждалскою») под выражением «вси князи Суждальстии» здесь следует понимать всех князей Владимиро-Суздальской Руси, а не только правителей Суздальского удела. Впрочем, несомненно, что Александр Васильевич и его младший брат Константин, так же, как и князья ростовские, галицкие и дмитровские, стародубские, участвовали в этих событиях как «подручники» великого князя и самостоятельной роли не играли; об этом же свидетельствует отсутствие их имён в летописном известии о данных событиях.

Экземплярский А.В. полагал, что при подготовке похода против бежавшего в Псков тверского князя Александр Суздальский опирался на военную мощь нижегородской рати: «Кн. Александр Васильевич суздальский пояша всех новгородцев» (конечно, нижегородцев) в поход к Пскову на тверского князя Александра [Цитируется по изданию: Экземплярский А.В. Суздальско-Нижегородское великое княжество // Храмцовский Н. История и описание Нижнего Новгорода…, с. 591, прим. 610 (курсив в цитате — Экземплярского А.В.)]. Никоновская летопись, на которую сослался учёный, в известии под 6837 г. сообщает, что русские князья прибыли в Новгород «взыскати князя Александра Михаиловичя Тверскаго, повелhниемъ Татарскаго царя Азбяка, и подъаша всю землю Русскую, и поиде ратью князь велики Иванъ Даниловичь въ Новъградъ и съ нимъ Тверьскиа князи, меншая братиа князя Александра Михаиловичя Тверскаго: князь Констяньтинъ Михаиловичь Тверский, и братъ его князь Василей Михаиловичь Тверский, и князь Александръ Васильевичь Суздальский, и пояша всhхъ Новогородцевъ. И посла князь велики Иванъ Даниловичь во Псковъ послы своа ко князю Александру Михаиловичю Тверскому…» [ПСРЛ. Т. X. С. 201]. Первоначальная, сравнительно краткая редакция этого известия читается в Новгородской I летописи старшего и младшего изводов, также под 6837 годом. Здесь из контекста летописного сообщения становится ясно, что Иван Данилович Московский, прибывший 26 марта 1329 года в Новгород (Великий) «на столъ» в сопровождении других князей, именно оттуда вознамерился идти «с Новымьгородомь къ Пльскову ратью» [ПСРЛ. Т. III. С. 98 (Синодальный список), с. 342 (Комиссионный список)]. Так что те «новгородцы», которых «пояша» (во множественном числе!) — это ополчение Новгорода Великого, собранное находившимися там князьями (опять-таки во множественном числе, что согласуется с формой глагола «пояша»), а отнюдь не нижегородский полк князя Александра Васильевича. На Новгород Великий однозначно указывает и фрагмент данного известия в редакции, читающейся в Летописи Авраамки: «И подъяша [множественное число, то есть князья, а не князь Александр Суздальский. — Б.П.] Новгородчевъ, и посла [единственное число, так как подразумевается князь Иван Московский. — Б.П.] боярина своего Луку Протасьева, а Новгородци отъ себе Моисея владыку и Авраама тысячкого, и послаша въ Псково…» [ПСРЛ. Т. XVI. Стб. 66. Здесь известие о «взыскании» Александра Тверского помещено под 6838 годом и читается в редакции, близкой к Никоновской летописи]. В итоге мнение Экземплярского А.В. о «нижегородцах» князя Александра — участниках похода на Псков — следует отвергнуть. Более того, напрашивается предположение, что Александр Суздальский, находившийся в таком же подчинённом положении к Ивану Московскому, как и тверские князья, и ни разу не названный в тексте «великим», вообще не располагал значительными военными силами.

Однако интересно даже не это, а выяснение причин, почему выбор хана Узбека (или его ближайшего окружения) пал именно на Александра Суздальского. Причиной тому не могла быть только ничтожность князя: уж чего-чего, а князей, «ничего не значивших в политическом отношении», на Северо-Востоке Руси хватало — например, среди измельчавших ростовских, юрьевских, стародубских, галицких вотчинников, любой из которых почёл бы за счастье получить стольный Владимир-на-Клязьме с Поволжьем и верой и правдой служил бы сарайским правителям. А в том, что именно сарайские правители сделали выбор в пользу Александра Васильевича, сомнений нет: раздел великого княжества имел целью не допустить усиления московского князя Ивана Даниловича, и поэтому нелогично было бы согласовывать с последним кандидатуру соправителя (и весьма вероятного соперника уже в недалёком будущем); инициатива же иных русских князей в таком выборе попросту нереальна.

По нашему мнению, слабость суздальского князя — необходимое, но недостаточное условие, предопределившее решение хана Узбека о выдаче ярлыка на «великий стол». Ордынские правители в вопросах о княжеской власти учитывали правовые нормы, сложившиеся на землях Северо-Восточной Руси, и избегали нарушать эти нормы во взаимоотношениях с владимиро-суздальскими князьями [Единственным, кажется, исключением стал Фёдор Ростиславич, севший зимой 1294 года на княжении в Переяславле явно «не по дедине и не по отчине». Имел ли он ханский ярлык, неизвестно, но княжил он там меньше года. Примечательно мнение Кривошеева Ю.В., констатировавшего «факт отсутствия жёсткого прямого контроля наследования столов на Руси со стороны монголов». Поездки князей в Орду для утверждения в правах наследования представляются автору «во многом формальным актом, а получение ярлыка лишь подтверждением свершившегося мероприятия: передачи княжества по наследству. Большое значение решения ордынских ханов имели при спорных ситуациях, когда два или более князей претендовали на то или иное княжение (в основном, великое). Безусловно, иногда и ханы стремились искусственно создать такую ситуацию. Но фактом остаётся то, что ханы (или их чиновники) далеко не всегда имели возможность, да и намерения вмешиваться в существовавшие на Руси традиции наследования княжеских столов» (Кривошеев Ю.В. Русь и монголы…, с. 313–314)]. В соответствии с принятой традицией, на великое княжение мог претендовать князь, чей отец занимал «великий стол» в прошлом. К первой трети XIV века правовая норма несколько изменилась, и ярлыка на великое княжение стали добиваться не сыновья, а внуки скончавшихся ранее великих князей владимирских. Так, великое княжение у Михаила Тверского оспаривал в Орде московский князь Юрий Данилович, отец которого Даниил Александрович умер раньше старшего брата Андрея и потому не смог в свой черёд занять «великий стол» [Факт княжения Даниила в Новгороде между 1296–1298 гг. (после того, как он и Андрей «поделишася великим княжением»), видимо, не считался достаточным для наследования «великого стола» Даниловичами. По крайней мере, в летописании нет ссылок на этот факт в обоснование прав Юрия Даниловича на «великий стол»]. Выдача ярлыка Юрию Московскому в 1317 году, во-первых, узаконила занятие «великого стола» его младшим братом Иваном Калитой, а во-вторых, создала прецедент для последующих политических решений. Но, подчеркнём, даже некоторое расширение правовой нормы не давало возможности к концу 1320-ых годов претендовать на «великий стол» князьям юрьевским (эта ветвь вскоре пресеклась), стародубским, галицким (о которых вообще мало что известно), а также князьям Ростовского дома.

Выдача великокняжеского ярлыка Александру Васильевичу Суздальскому свидетельствует, что права этого князя признавались ордынскими правителями как легитимные. Это признание могло быть основано только на происхождении князя Александра. Поэтому вопрос о его предках и в целом о происхождении Суздальского княжеского дома нуждается в подробном рассмотрении.