«…Зане князь щедръ отець есть слугамъ многиим: мнозии бо оставляють отца и матерь, к нему прибhгают. Доброму бо господину служа, дослужится слободы, а злу господину служа, дослужится болшеи работы» [Зарубин Н.Н. Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам. (Памятники древнерусской литературы. Вып. 3). Л., 1932. С. 19–20]. Трудно сказать, что преобладало в этих рассуждениях Даниила Заточника — собственный жизненный опыт или сложившиеся в русском обществе XII–XIII веков представления о роли князя. А в соответствии с современными научными определениями, князья — главы самостоятельных или полусамостоятельных древнерусских государств (княжеств), обладавшие наибольшими по объёму политическими, социальными и юридическими правами внутри собственных владений. Важнейший принцип княжеского суверенитета — «кождо да держить отчину свою» [ПСРЛ. Т. I. Стб. 256–257, под 6605 годом. (в известии о Любечском съезде князей)] — стал основанием претензий на наследственное владение («отчину свою») и полноту власти («державность») князя. При этом князь как гарант защиты «отчины своей» возглавлял административное управление, суд и сбор налогов на территории княжества. К тому же «в князьях, как в главах государств, персонифицировалось верховное государственное право на землю, они являлись также феодальными сюзеренами и возглавляли иерархический по структуре господствующий класс, в служилой части которого эти налоги перераспределялись» [Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С.199]. Поэтому «окняжение земли», то есть введение на определённой территории княжеского управления и суда, а также сбор податей в пользу князя, знаменовало собой вхождение данного региона в состав Древнерусского государства.

Городецкое княжество в посл. трети XIII – перв. трети XIV в.
Глава 1.1 Удел князя Андрея Александровича
Глава 1.2 Удел князя Андрея Александровича
Глава 2.1 Наследие Андрея Городецкого: «меж Тверью и Москвой»
Глава 2.2 Наследие Андрея Городецкого: «меж Тверью и Москвой»
Глава 3. Городец или Новгород Нижний?
Глава 4.1 «Полътретья году» князя Александра Васильевича
Глава 4.2 «Полътретья году» князя Александра Васильевича
Глава 4.3 «Полътретья году» князя Александра Васильевича

Городецко-Нижегородский край, окняженный ещё в период домонгольский, оставался частью домениальных владений великих князей владимирских вплоть до кончины Александра Невского. О нескольких последующих десятилетиях (до возникновения великого княжества Нижегородского) в краеведческих публикациях принято упоминать вскользь, так что невольно напрашивается вывод о малозначимости этих лет для исторических судеб региона [Например, в весьма объёмной книге Храмцовского Н.И. глава II «Новгород Нижний — пригородок Суздальский», охватывающая период 1222–1350 гг., уместилась на семи страницах; собственно же периоду истории региона после смерти Александра Невского и до середины XIV века уделено чуть больше страницы (см.: Храмцовский Н.И. Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода. Ч. 1. Н. Новгород, 1857. С. 7–14). Предельно лаконичен соответствующий раздел в книге: История города Горького. Краткий очерк. Горький, 1971. С. 22 (период с конца XIII века до 1340 года; о Городецком уделе Андрея Александровича, равно как и о самом князе, здесь нет ни слова). Но всех превзошёл в краткости Филатов Н.Ф., уместивший историю Городецкого княжества в одном абзаце из шести строк, а период первой трети XIV века — также в одном абзаце из пяти строк! (См.: Нижегородский край. Факты, события, люди. Н. Новгород, 1994. С. 25, 28). При этом оказались опущены все упоминания о нижегородских событиях 1305 и 1311 гг. и о князе Александре Васильевиче]. Между тем в действительности последняя треть XIII – первая треть XIV веков — чрезвычайно важный исторический период, оказавшийся во многом судьбоносным для русского Среднего Поволжья. Именно в это время меняется административный статус региона: он выделяется из состава Владимирского великого княжества, и возникает удельное княжество Городецкое, упоминания о котором сохранили летописные источники. Возникновение Городецкого княжества заметно повлияло, прежде всего, на политическую историю, обусловив стремление удельного князя занять своё место в иерархии правителей Северо-Восточной Руси. Следствием этого стали княжеские союзы и междоусобицы, сопровождавшиеся вмешательством Орды в повседневную жизнь владимиро-суздальских земель. Собственно, именно усобицы привлекали внимание историков, не всегда обоснованно искавших причины происходившего в личных качествах того или иного феодального правителя.

Однако последствия создания Городецкого удела нельзя ограничивать лишь событиями политической истории. Передача в удел территории, включавшей Городец-на-Волге (вероятно, с «пригородками» — Юрьевцем, Унжей) и «Новгород в устье Оки», с прилегающей к ним сельской округой, свидетельствует об экономической состоятельности данного региона. Письменные источники, к сожалению, не содержат информации об экономике края в этот период, а результаты археологических исследований получают зачастую противоречивую интерпретацию. Но совершенно очевидно, что земли, передаваемые в удел одному из сыновей владимирского великого князя, должны были обеспечивать своему правителю благосостояние и, следовательно, достигли к этому моменту определённого уровня экономического развития. К тому же территориальная компактность удельных земель, сосредоточенных в одном географическом регионе, указывает на то, что и в экономическом смысле Городецко-Нижегородский край к 1260-ым годам обладал известной самодостаточностью (в противном случае в удел княжичу были бы переданы великокняжеские владения, находившиеся в разных землях Владимиро-Суздальской Руси). В свою очередь, политические усилия удельного правителя могли обеспечить его княжеству благоприятные предпосылки для дальнейшего экономического роста. В этой связи интересно суждение Кривошеева Ю.В.: «Не князь поднимал авторитет городской общины (хотя он являлся необходимым элементом её структуры, как мы это неоднократно видели), а городская община князя» [Кривошеев Ю.В. Русь и монголы. Исследование по истории Северо-Восточной Руси XII–XIV вв. Изд. 2-е. СПб., 2003. С. 68]. Оставляя здесь без рассмотрения концептуальные взгляды и особенности терминологии петербургского историка, необходимо всё же отметить, что процесс наверняка был взаимообусловленным: чем значительнее был экономический потенциал княжества, тем большим весом обладал его правитель в междукняжеских отношениях. Но использовав удачно ресурсы своего княжества и получив преимущества во внутренней и внешней политике, князь объективно мог способствовать созданию благоприятных условий для экономического развития своих владений [Ср. в «Послании (Молении) Данила Заточенаго к великому князю Ярославу Всеволодичю» (редакция XIII века): «Княже мои, господине! Яко же дубъ крепится множеством корения, тако и град нашь твоею державою» (Зарубин Н.Н. Слово Даниила Заточника…, с. 59)]. Таким образом, «городская община» (в терминологии Кривошеева Ю.В., то есть регион и его население) на определённом историческом этапе оказывалась ничуть не меньше заинтересованной в «своём» князе, её «держащем», чем князь в «отчине своей». Об этом образно высказался всё тот же Даниил Заточник: «Зане князь щедръ, аки рhка, текуща без бреговъ сквози дубравы, напаяюще не токмо человhки, но и звhри; а князь скупъ, аки рhка въ брезhх, а брези камены: нhлзи пити, ни коня напоити. А бояринъ щедръ, аки кладяз сладокъ при пути напаяеть мимоходящих; а бояринъ скупъ, аки кладязь сланъ» [Зарубин Н.Н. Слово Даниила Заточника…, с. 20].

Образ боярина, созданный талантливым древнерусским книжником, заставляет обратить внимание на социальные изменения, вызванные созданием удельного княжества. Изменения эти должны были коснуться в первую очередь знати — бояр, занимавших на феодальной «лесенке» положение лишь ступенькой ниже князей и обладавших значительным весом (примечательно употреблённое Даниилом Заточником сравнение князя с рекой, а боярина с кладязем). Со времени вхождения поволжских земель, примыкавших к устью Оки, в состав Владимирского великого княжества, административное управление краем, суд и сбор податей почти столетие осуществляли великокняжеские бояре от имени своего сюзерена. Но после того, как «Городецъ и всё по Волзh» были переданы в удел одному из сыновей великого князя, в регионе появился не только «свой» князь, но и «княжи мужи» — ближайшее окружение удельного правителя из числа сопровождавшей его дружины. Свердлов М.Б., изучавший структуру класса феодалов в Древней Руси, отмечал принципиальную разницу между «княжими мужами», обязанными своим положением исключительно службе, и боярами, не входившими в княжеский административно-судебный аппарат и лишавшимися определённых преимуществ, связанных с княжеской службой. При этом «…княжеская служба отодвигала на второй план потомственное знатное (боярское) происхождение и поднимала незнатных лиц до положения наиболее привилегированной после князей сословной группы…» [Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 202]. Судя по сохранившимся источникам, эти две социальные группы в древнерусском обществе последовательно различались [Так, в анонимном «Поучении в неделю первую поста», приписываемом Иоанну Златоусту и последовательно включавшемся с XIII века в древнерусские сборники уставных чтений, читается фрагмент, хорошо показывающий структуру общества: «Тако же и сии недели больши суть первой, яко же есть царь болши князя, а князь воеводы, воевода же боярина, а боярин сотника, а сотник пятидесятника, а пятидесятник слугы» (цитируется по списку Измарагда 1-ой «Древнейшей» редакции: РГБ. Ф. 304. Оп. I. № 204, середина XVI века, л. 277об.–278). Нетрудно заметить, что воевода (связанный с князем службой) не только различается с боярином, но и поставлен выше его], поэтому сомнительно, чтобы их интересы (политические и социальные) совпадали. О глубоких противоречиях между «княжьими милостьниками» и боярами свидетельствуют хорошо известные рассуждения Даниила Заточника: «Лучше бы ми нога своя видети в лыченицы в дому твоемъ, нежели в черленh сапозh в боярстем дворh; лучше бы ми в дерюзе служити тебh, нежели в багрянице в боярстемъ дворh» [Зарубин Н.Н. Слово Даниила Заточника…, с. 60]. А в более поздней переделке «Моления», датируемой XIII в., редактор добавляет: «Лутши в дому твоём вода пити, нежели в боярском дворh мёд пити; лутчи ми от твоея руки печён воробеи взяти, нежели у боярина борание плече» [Там же, с. 86. Здесь же читаются не менее резкие выпады: «Княже мои, господине мои! Конь тучен, яко враг, сапает на господина своего; тако боярин, богат и силён, смыслит на князя зло» (с. 91); «Княже мои, господине мои! Что бых въ твоём дворh за тскою [доскою. — Б.П.] торчал, нежели бы у боярина домом владhл с ключем ходити» (с. 92); «Княже мои, господине мои! У боярина служити, что по бесе клобук мыкати; то же у боярина что добыти» (с. 93)]. В условиях Городецко-Нижегородского края, долгое время остававшегося великокняжеским, а затем переданного в удел, неизбежно должны были возникать противоречия между боярством «старым» (великокняжеским) и «новым» («княжими мужами»). Логично также предполагать, что в определённых ситуациях «старое» боярство могло в своих интересах поддерживать центростремительные настроения в обществе, направленные на восстановление великокняжеской власти. Всё это заставляет внимательно анализировать известия источников, упоминающие о действиях бояр во время княжеских междоусобиц.

Источники, на основе которых возможно изучение политической истории Городецко-Нижегородского края в последней трети XIII — первой трети XIV веков, не только малочисленны, но и очень фрагментарны. Известные ныне летописные своды содержат лишь отрывочные сообщения о происходившем в регионе. Вероятность обнаружения более полных и достоверных известий по теме исследования в письменных источниках исчезающе мала; привлечь иные виды источников (археологические, лингвистические, нумизматические) практически невозможно из-за узких хронологических рамок изучаемого периода. Быть может, именно поэтому приоритетным вниманием в изучении истории Северо-Восточной Руси пользовались периоды домонгольский (до первой трети XIII века включительно) и «московский» (со второй половины XIV века). Недооценка важности изучения происходившего между этими хронологическими периодами проявилась и в том, что исследования по истории отдельных княжений Владимиро-Суздальской земли долгое время не поощрялись [Характерно резкое замечание Пашуто В.Т. о таких исследованиях: «Их совокупность не создаёт цельного представления о судьбах всей Руси XII–XIII вв.» (См.: Пашуто В.Т. Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян // Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982. С. 10–11). Справедливую критику этого высказывания см., например, в статье: Кузьмин А.В. Роль генеалогических исследований в изучении Древней Руси // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 2 (8). М., 2002. С. 60]. Между тем, анализ событий политической истории этих княжеств позволяет выявить не только обстоятельства борьбы за власть, но и её мотивы, социальные и региональные интересы различных феодальных групп, а в итоге глубже понять и осмыслить сложное сочетание центробежных и центростремительных тенденций на Руси в последней трети XIII – первой трети XIV веков, обусловивших своеобразие исторического процесса в последующее время. В этом, собственно, и заключается значение указанного периода, заслуживающего самого внимательного изучения даже при скудости источниковой базы.

Сохранившиеся летописные известия за период 1270–1330-ых годов содержат лишь краткие сообщения о Городецком уделе Андрея Александровича и о судьбе этого удела после смерти князя.