Расторгуев Евгений

Значительная часть творчества Евгения Анатольевича Расторгуева связана с Городцом, городом детства — сказочным, загадочным, ярмарочным, где открытому, доброму, бесхитростному человеку легко дышится, счастливо живётся.

Расторгуев прекрасно владеет даром слова, пишет прозу и стихи. В 1998 году в издательстве «RA» вышла книга художника «Записки из Зазеркалья» — плод многолетних размышлений о жизни, искусстве, творчестве. Немало страниц в ней посвящено Городцу.

Как отмечает в предисловии сам автор, эти записки, часто состоящие из одной-двух фраз, велись с 50-х годов. Делались они в мастерской или по дороге к ней на клочках бумаги, полях газет, даже на трамвайном билете, а порой в тишине мастерской, перед самим собой, «отраженным в зеркале». Вот некоторые из них.

* * *

— Звания высиживаются как яйца.

— Какое количество за это время мы вырастили ничтожной шпаны, от которой теперь зависим сами!

— Хочу создать свою землю и назвать ее «Городец» — со своим небом и своими героями, где нет злодеев, всякой прочей швали, а населяют её милые моему сердцу чудаки.

— Надо всегда выбирать между начальством и друзьями. Стороны это — противоположные.

— Русский привык озоровать — это свойство от избытка силы (душа играет).

— Я живу как цветок — вышло солнышко, и боль стала проходить.

— Не лезь на высокий пост, иначе тебе придётся говорить «высокие» фразы, а они могут не соответствовать твоему темпераменту.

— Жизнь только зацепка — ступенька, на которую можно поставить ногу, чтобы пройти по горной тропинке фантазии.

— Чудесные неожиданности, которые подарил мне Городец, они, видимо, в его воздухе, в траве у заборов и оврагов и в воде Волги — они питают воображение и подстегивают мысль.

— В искусстве нужно быть всегда смелым. Кто боится, тот не будет художником.

— Одиночество, когда оно населено образами воображения — лучше пошлого общества.

— Искусство не должно рассказывать или показывать, искусство должно волновать.

— Войны и тяжёлые времена, несмотря на всё то ужасное, что они несут с собой, рождают романтиков, а спокойные времена — дельцов.

— Не берись за то, что может сделать фотограф. Задача художника — преувеличение и образность.

— Что такое искусство? Это нервы, нервы, нервы, намотанные на клубок наших чувств.

— Когда это живопись — то можно всё!

— Потерянного времени не соберёшь, и это самая большая потеря.

— Самая лучшая скульптура — валуны на берегу моря. В них всё лишнее отнято морем и ветром.

— Я заметил: талантливые — скромны, бездарные — нахальны. Последним нахальство не помогает, а первым скромность вредит.

— Монастырская жизнь — в смирении гордыни своей перед Богом — возвеличивает человека. Наша жизнь в постоянном общении друг с другом, в борьбе нервов — унижает его.

— С осенью приходит грусть: то ли ушедшего лета, то ли невыполненных обещаний, пропущенных в жизни минут — итоговая грусть.

— Я всего лишь хотел бы отдать людям то, что дал мне Городец.

— Самое большое счастье — когда проскользнешь и захлопнешь дверь в свой мир — тебя тут же окружит шумная ватага образов — чудных в жизни, но пластически сработанных в искусстве. Отваливается, как шелуха, повседневность с её мировыми проблемами и скорбями, которые в результате, как проблемы человеческие, не стоят ни гроша. В этой тишине мастерской голоса из детства, смех и музыка из соседнего общественного сада, краски волжских песчаных и глиняных осыпей, пропущенные через слой голубых испарений от волжской воды, ватага баб-барынек, лихих усачей и чертовщинок всяких вроде русалок или кикимор, но из наших городецких весёлых дебрей. Краски ведут игру нежную, как наши рассветы, когда цвет идет издалека, из-за Волги, вместе с предутренним холодком — ветром — кистью, что выглаживает поверхность холста.

Уходит всякая повседневность в небытие, и среди чертовщинок этих ты становишься маленьким мальчиком в матросском костюмчике, в шапочке с кисточкой и сандаликах, а они всё те же Яши-Дырочки, Мокеи, бабы с Започтовых улиц и горбатенькие Палаги. Их много — десятки, а может сотни, с ярмарок и базаров Городца, с его горбатых улиц, заросших бархатно-зелёной травой с розово-жёлтыми петлями тропинок. Вот нищенки со своими припевками-причитаниями и степенная окающая речь иконописных старцев.

А Церемоново болото … с его вьющимися пиявками, которые могут высосать всю кровь у человека, с блещущими золотом, как лапти, карасями… Ещё можно посмотреть старый пятирублевик, начистив его мелом до блеска. По субботам ещё сушится старое «добро» — какие-то невероятные салопы, сюртуки и расписные шали. Ещё около дворов стоят сытые кони, привязанные к железным кольцам около ворот. От них так хорошо пахнет потом, овсом, и розово-белая пена свисает и падает с жующих сено губ. Ещё так вкусно пахнет из раскрытых окон поджаристой корочкой пирогов, и детвора делится между собой пахнущими ванилью и сладостями, визигой и сагой пирогами. Ещё всё это в мире, который расширяется до размеров города.

Через кусочки шамота или певучую россыпь красок, которые появляются на полотне так же, как восходы над Волгой — я вижу те далекие дни, я оживляю их и как мальчик, берегущий свои игрушки — запираю в шкаф моей памяти. Мой разговор не доходит до них, мы живём как бы в двух параллельных этажах, — они духовная субстанция, не имеющая ни тела, ни веса, и иногда мне кажется, что они создают меня. Они те посторонние — без которых я уже не могу существовать. Самое большое счастье — находиться в этом своём мире.