Рассказ Прасковьи

Взяли моего, угнали на войну, а у меня осталось трое — мал мала меньше. Работала в колхозе, всё делала, да платили совсем плохо. Попросилась в лесхоз: там пообещали и на меня и на детей давать хоть и небольшой, но всё же паёк. Думала: буду сосенки сажать, а зимой на заготовках сучки рубить. А пришлось делать всё — и лес валить, и кряжевать. Уставала до невозможности.

До леса, до вырубок идти далеко, выходишь рано. Упахтаешься там за день-деньской, вечером придёшь домой — надо печь топить, корову обиходить, детей накормить…

Растопить печь никто из детей не мог — не доставали. Так я сама накладу дров, растопку подсуну, всё припасу. А они, ребятишки, утром встанут, подсадят парнишку на шесток, он и разожгет — растопит. Только всё наказывала: «Не закрывайте рано, не угорели бы…».

А снег в лесу глубокий. Дерево как ухнет в эдакий снег — не знаешь, как и подступиться. А тут надо сучья обрубать, пилить, укладывать — разворачивайся, как знаешь. Силы надо — мужику впору. Всё делалось руками. Обыкновенная пила с двумя ручками да топор — весь инструмент. Заготовленное увозили и сплавляли в Горький.

После работы домой еле дойду. Иногда так изустанешь, что силы нет идти. Так помолишься про себя, перекрестишься и идёшь себе потихоньку. А ведь дома свои заботы. Бывали случаи — ложилась спать, не разуваясь. Думаю: всё равно утром надо обуваться, так хоть встану обутая.

Жили одно время впроголодь. Одно лето не сумела накосить на корову, продала, купила двух козушек. Молока почти не было, ребятишки голодные. Думаю: пошлю-ка их сбирать в ближние деревни. Да кто подавать-то будет — все не больно хорошо живут… Только и успокаиваешь себя: вот козушка объягнится, да кого-нибудь из детишек стану изредка к родне посылать — те, вроде, немного покрепче живут, всё дадут им чего-нибудь, да накормят. В лесу, может быть, грибы-ягоды будут — перебьёмся.

Были ли радости? Конечно, были. Козушка объягнилась — вот тебе и радость. В огороде что-нибудь поспеет — тоже радость. Выберется выходная суббота — баню натопим, их намою, сама попарюсь. Самовар поставим, морковного чаю с чем-нибудь напьёмся — и довольны.

В самом конце войны вернулся мой Егорушко. После ранения, полубольной, не работник. Всё сидел, покашливал, невесёлый, скучный какой-то. Я уж, вроде, и не больно рада была ему, потом всё немного поналадилось. Руки опускать нельзя было, надо было детей поднимать. Я всё думаю: и как мы только выдюжили…