Никто не скажет, в чём именно обаяние художественных образов Расторгуева, его весёлого, бесшабашного и бесхитростного городецкого народца, который придуман художником, но, несомненно, своей частицей живёт в каждом из нас — пусть в глубине души, на задворках детской памяти.

И в самом деле, глядя на эти работы, кто-то наверняка вспомнит, как когда-то, задыхаясь от восторга, тоже бежал за летящим в воздухе бумажным змеем или держал в руках живую, сделанную из плотной бумаги вертушку, а она, чуть потрескивая на ветру, всё крутилась и крутилась…

Как давно это было, но картины художника вернули вам счастливые минуты детства — яркого, насыщенного чудесными событиями, доброго.

В образном мире Евгения Расторгуева взрослые так же открыты и наивны, как дети: мужички, например, на полном серьёзе гоняют по небу облака, ловят бабочек, разговаривают с сороками и вообще находятся в полном дружестве с нашими меньшими братьями — котами, совами и даже строптиво-гордыми козлами. А ещё они умеют очень сильно любить своих женщин, своих лапушек, пышногрудых, с тонкой талией и с неизменной загадкой в огромных очах — чтобы разгадать её, и жизни не жалко.

И сколько света, радости во всем, как искрятся, играют краски, донося до зрителя и шум городецкого базара, и свежесть ветерка с широкой Волги, и тёплый дух старинных заповедных улочек. Расторгуев Евгений Анатольевич — один из жителей, которые видели Городец совсем другим. И тот город помог художнику создать свой Китеж-град.

Городец был такой же город, как и тысячи других на Руси. И в наших местах пахали, сеяли, растили детей. Но Городец прославился тем, что здесь была удивительная резьба, донца, забавные деревянные игрушки. Здесь была уникальная роспись — сегодня такой уже нет ни по цвету, ни по рисунку, ни по силуэту.

Город детства… Живой, шумный, с многочисленными повозками и телегами, запряжёнными лошадьми, с ярмарками — яблочной, капустной… Капусту рубили целыми улицами — сегодня на меня, завтра на него… У бабушки был большой — с комнату — кирпичный погреб, где стояли бочки солёной капусты, мочёных яблок. В нём было холодно ото льда: лёд рубили на Волге и привозили на лошади.

Сегодня идёшь по улицам в выходной день — тихо. А тогда почти из каждого окошка звучали балалайка, гармонь или гитара. Люди любили петь, знали много хороших песен.

Был общественный сад рядом с Церемоновым болотом, аллеи, где даже розы росли, и их никто не воровал. Вечером на откосе играл духовой оркестр — городчане любили гулять при луне и звёздах.

В Городце многие держали пчёл. У нас было 20 ульев, потом их количество сократилось до трёх. В саду рос громаднейший вяз — нам казалось, что он был до облаков. На этот вяз прилетали рои. Отец в «наморднике» лез наверх и ловил матку: если её посадить в маточник, весь рой полетит в улей.

Отец, учитель математики, много умел делать своими руками: подшивать валенки, плотничать, слесарить, даже размалевывал на продажу коврики с красавицами (когда пришлось оставить свою основную профессию, всё это ему пригодилось). А ещё он был музыкален: играл на скрипке, баяне, гитаре, балалайке, пробовал даже учить и меня, но вскорости бросил — увы, слуха у меня не было.

Был у нас самодельный телескоп — с крыши своего дома мы глядели на Луну, наблюдали её поверхность. Мы, дети, всегда были заняты чем-то хорошим, знали множество игр — в лапту, в козны, в погонялу, играли во дворе в волейбол…

Надо менять человека, развивать его вкус, воспитывать бережное отношение к месту, где родился — через религию, через книгу, через открытку, наконец… с видами старого города.