Об уводе невест, как об обычае, существующем, кажется, исключительно в нижегородской губернии, особенно распространённом в семёновском, макарьевском и балахнинском её уездах едва ли не первый сообщал в печати П.И. Мельников в № 7 «Нижегородских Губернских Ведомостей» за 1845 год, которые он тогда редактировал. Обыкновенно радители нисколько не сердятся на своих дочерей, повенчавшихся самокруткой, и принимают участие в весёлом пире, и рассказанный автором настоящей статьи случай составляет крайне редкое исключение; об этом он, впрочем, и сам говорит в конце статьи.

Что ни город, то норов,
Что ни деревня, то обычай.

(Пословица)

Что в нижегородском, например, уезде составляет только редкость, но даже неслыханное дело, то, напротив, в соседнем семёновском, считается за обыденный факт. Несколько раз приводилось мне бывать во многих местностях семёновского уезда, каковы сёла: Богоявленье, Перелаз, Покровское, Быдреевка и Пятницкое, где я, по возможности, старался познакомиться с обыкновениями жителей, и между прочими странностями, особенно поразило меня обыкновение венчать свадьбы, по местному выражению, самокруткой. В памяти моей особенно крепко запал случай, поразивший меня последствиями это самокрутки.

Раз, проходя мимо одного селения, я слышу шум и гам, точно на пожаре. Було уже позднее время (около 12 часов ночи).

Проходя перекрёстком деревни, я увидел толпу крестьян, собравшихся около ветхой и смиренно наклонившейся вперёд избы: одни из них с неистовством кричали и кидались на окна, другие били в ворота, не скупясь при этом на всевозможные ругательства, третьи ползали по кровле двора, стараясь проникнуть внуть избы.

На вопрос мой, в чём дело, они оглянулись и, видя во мне чужого человека, несколько притихли и своим недружелюбным видом как-бы спрашивали: «а тебе что за дело?» После непродолжительного молчания, из среды их, выступил утомлённый седой старик, по видимому, лет 50, и, вероятно, сочтя меня за чиновника (судя по одежде), сказал:

— Ваше благородие! До чего мы дожили, что нынче за закон и права? По-истине последнее время, — взяли дочь и взыску нет! Вступите для Бога в защиту, если это в воле и власти вашей… — Старик, сняв шляпу, поклонился мне.

— Я человек не то, чтобы богат больно был, да и не беден, благодаря Бога, нужды много нет. — продолжал старик. — Семья моя дружна и кругла была до теперешних пор, — у меня, вишь ты, в семье, всего: я, хозяйка, мать старуха, да дочь Дуня, ещё есть, правда, двое малолетков, да что их и считать-то, — топерь, вишь ты, вражье-ли уж на меня наваждение, леший-ли обошёл её непутную, вздумала она идти за-муж, украдкой, за Ваську Грибанова, да с ним и пропала. Он ей не пара, нет! Об нём худая слава во всём околотке, а нас ещё Бог хранил, — он мужик бедный — нет у него ни кола, ни двора. Да и вся семья их не путная! Он-то вот, Васька-то Грибанов, рожон ему в бок, прохлаждаясь, в беседе, разными лукавствами соблазнил Дуньку-то мою, да насильственным манером, вишь ты, перстень с руки у ней снял, да выдернул ленту из косы и не за-знамо нам подхватил, да видно и дунул в село, повенчаться. Что мне делать теперь? Я вижу она посрамила меня и себя, — а ведь детище-то моё, топерь вот и жаль и досадно, — потому-то я из кожи лезу, чтобы как нибудь воспрепятствовать ей и не попустить погибнуть душой и телом, а если уж этого неудастся, — пропал я бедный! Да и ей хорошаго не будет! Прокляну её!

Узнавши от меня, что я иду в соседнее селение, где живёт знакомый мне священник, старик просил меня убедить его не венчать дочь его. Я согласился и торопливо пошёл в село, до которого было не более двух вёрст, в надежде, что застану брак ещё не венчанным. Подойдя к дому священника, я нашёл его кругом крепко запертым, несмотря на то, что вблизи его — около деревни — толпился и разговаривал народ. На стук мой в окно, долго не было никакого ответа, — наконец, высунулась голова в сборнике (голова бабушки) и сердито крикнула: «отстаньте, статуи, стучать-то», но когда она услыхала мой голос, отперла мне дверь, которую поспешно опять заперла за мной.

— А я думала это стучат вон ахиды-те! — С этими словами она ввела меня в избу.

Не видя в ней священника, я предположил, что видно он свадьбу венчает и на вопрос мой где он, старуха с некоторым замешательством, ответила:

— Вот пострелы-те одолели, с самокруткой, — знать венчать ушёл, скоро придёт.

Через несколько минут действительно явился священник.

Между прочими разговорами, я завёл про свадьбу, только что им обвенчанную, передавал ему просьбу отца невесты, но на мои рассказы священник отвечал сухо:

— Вот-те диковина какая! В нашем краю это не новость, а вещь обыкновенная; отец-то объедется, — всё перемелется, мука будет.

Я видел, что разговор мой о самокрутке, как деле обыкновенном в краю, нисколько не интересует священника, и замолчал.

На другой день я пристал с расспросами о дальнейшем ходе этой самокрутки и от очевидцев узнал, что, по окончании брака, обыкновенно молодые-новобрачные отправились к жениху в дом, где тотчас по их приезде должна начаться брачная пирушка.

Народ, с обыкновенным ему любопытством, смотрел в окна дома, внуть которого не пускали никого из опасения, чтобы родственники невесты, ворвавшись, не наделали буйства.

Между прочими зрителями пришёл и отец невесты, встревоженный и, держа полено в руках сбешенством подошёл к окну — выбил раму и начал ругаться.

В ответ на его неистовство мать жениха, с запальчивостью, убеждала его успокоиться.

Но отца никакие убеждения не могли успокоить. Не имея однако воможности отомстит новобрачным, он отправился домой.

Новобрачные, по обыкновению, должны были в первую после брака субботу идти на поклоны к родителям невесты (прощание). Узнав это, я отправился, по старому знакомству, в дом отца молодых, в надежде увидеть как это происходит. Около шести часов вечера действительно явились новобрачные и, стоя под окном, говорили:

— Батюшка и матушка! Пустите и простите, ради Бога!

Сначала долго не было из избы никакого ответа и только после усиленной их просьбы последовал грозный голос отца:

— Нет тебе прощенья от меня, да и не жди! Прочь поди, — а не то я провожу.

Мать молодой, старуха мягкосердечная, пыталась то ласками, то угрозами склонить своего мужа на прощание, но тот до того был обиен поступком своей дочери, что ни за что не соглашался проститься.

Часа три торились бесполезно под окнами молодые, но ни плачь, ни просьбы им не помогли, и они должны были отправиться во-свояси, ничего не добившись. Так прошла неделя, другая и третья, а молодые каждую субботу ходили на прощание, но всё без толку.

Молодая сильно приуныла, — мысль о примирении с отцом крепко начала тревожить, и она с сердечным сокрушением начала раскаиваться в своём поступке.

Вот уже в субботу, на маслянице, последовал обычный и последний приезд молодых к отцу, на который собралась уже вся семья и различными просьбами и убеждениями умоляла его простить по обычаю христианскому, хоть ради наступающих великих дней поста, согрешение его дочери. Но и на этот раз отец долго упорствовал, ругался, наконец моления окружающих несколько поколебали его, и он, вздохнув из глубины сердца, заплакал и видимо смутился, — подошёл к окну и сквозь стёкла объявил молодым прощение, но не полное, говоря, что прощает им, но всё таки знаться с ними больше не желает.

Только и могли от него выбить; на искреннее и чистосердечное примирение, казалось, и нельзя было рассчитывать, потому что достаточно-же было времени уходиться и каменному сердцу.

С той поры дума Дуни о своём поступке со дня на день начала всё более и более тревожить её, и она преждевременно начала таять и бледнеть. Как червь подгладывает молодое дерево и преждевременно лишает его жизни, также зловредно действовало горе и на наших молодых.

С наступлением поста, день-ото-дня, наша Дуня стала таять всё более и более и из девицы дородной скоро сделалась суха и бледна. Точно тень бродила она, понуря голову и, казалось, ей сделался не мил и свет Божий. Не много наскрипела она. Зачахла и на страстной неделе отдала Богу душа.

Преждевременную кончину её все не только в этой деревне, но и в окрестности приписали расстройству, происшедшему от брака без согласия отца.

Но подобный исход самокрутов встречается как редкость; по большей-же части родители прощают своих дочерей в первую-же после брака прощальную субботу; даже многие преждевременно приглашают дочь свою с новым зятем на поклоны и простить их, делаются соучастниками пира, — и неслыханное дело, чтобы родители в подобных случаях обращались в суд для наказания своих детей, но в силу русской пословицы «покорную голову и мечь не сечёт», по большей части , прощают.

Любопытство моё на этот раз не ограничилось одними расспросами о охде самокруток и мои наблюдения над одним случаем представляли многое для меня ещё странным и непонятным, я старался поверить всё собственными наблюдениями и узнать каким путём секретное сватовство доводить до результатов брака. С этою целью я, мало-по-малу, успел сблизиться и  войти в короткие отношения с парнями-женихами, и они до того были откровенны со мной, что готовы были делиться со мною всеми своими секретами. Они зачастую приглашали меня в беседки и я, конечно, охотно соглашался на их предложения. Беседки устраиваются следующим образом: в праздничное время (например, святки) собирается известное количество девиц, примерно от 15 до 30, снимают дом на несколько вечеров, за который, по условию, платят или деньгами или своим рукоделием; в известный вечер зажигается фонарь, повешенный при входе на крыльцо, что служит знаком, что тут беседка и открыт вход для всякого раженого. Парни-ряженые приходят, пляшут, балагурят и садятся на выбранное ими место, возле любой девушки, в чём не встречают никакого препятствия, и мало по малу начинают откровенно объясняться в чём угодно. Посещения эти продолжаются несколько раз и ряженые покупают гостинцев: орехов, пряников или ещё чего нибудь в этом роде на прилавке, который устраивается около порога в каждой беседке для этой цели, и начинают дарить девице по своему выбору — что называется приманивать, и часто тут-же секретно открывает парень девице своё намерение — взять её за себя.

В рабочую-же пору девицы собираются в жилые избы на поседки тоже по десятку и более, и там занимаются работой — обыкновенно пряжей. К ним ходят парни и носят с собою тех-же гостинцев, за что девушки поют им песни.

Частенько посещая эти поседки и свободно объясняясь в чём угодно, парни доводят дело таким образом до коротких отношений и, выбрав девушку себе по нраву, убеждают выйти её тихонько за-муж.

Та иногда отговаривается, представляя в препятствие и несогласие родителей, и свою молодость, хотя часто ей уже около 20 и даже слишком лет, но парень с горяча берёт на свою обветственность все хлопоты о примирении с её родителями.

После подобных убеждений он, против притворного уже её несогласия, насильно снимает кольцо с её руки и берёт из косы ленту — это служит для него знаком её согласия, и если близко, то отправляются прямо из беседки венчаться, а если это происходит в деревне, то на этот раз, с услугами своими являются товарищи жениха или сам жених, заложив лошадь, подъезжает, берёт невесту и скоро с ней исчезает.

Подруги невесты из сожаления к ней или ненависти часто бегут к отцу и объявляют, что их дочь украл такой-то — те спешат отнимать, и если она не успела уехать, то насильно берут её от жениха обратно в свою семью, если-же этого не удастся, то дело сделано, и она уже обвенчана.

Что-же за причина, заставляющая венчаться украдкой, самовольно и без согласия родителей?

Дело в том, что в семёновском уезде, более чем где-либо, всякому необходима работница, которая нужна постоянно; по этому молодой человек нуждается в жене, а отец — в дочери как в работнице. При деспотической-же власти родителей над детьми отец никогда-бы не согласился выдать дочь за-муж добровольно, не желая лишиться даровой рабочей силы, и если-бы не самокрутка, не одна девушка прожила бы у нас век свой, как говорится, «в девках».

Для жителей нижегородского уезда самокрутки дело неслыханное.

Здесь обыкновенно браки начинаются таким образом: по большей части, едва только жениху выходит 18 лет, и он уже начинает высматривать себе пару, соображаясь при этом с собственными материальными средствами, и посылает мать, сестру или чужую вовсе сваху к родителям выстмотренной невесты с предложением ,— сваха объявляет: «ваш-де товар, а наши деньги, так и так, не угодно-ли будет вам породниться — отдать свою дочь за такого-то» и при этом изливает всё своё красноречие в пользу жениха, если ещё он неизвестен, за что получает от него башамаки и платок. Если-же жених и невеста односельцы, и один другому хорошо известны, то это сватовство бывает с меньшими хлопотами: сваха обращается сначала к родителям невесты с предложением, и если не находят никаких препятствий и считают жениха по красоте и состоянию достойным невесты, то соглашаются и предлагают невесте; та по большей части согалшается.

После этого родственники невесты делают условие с родственниками жениха о так называемой плате «на стол», которая бывает различна, судя по состоянию жениха и невесты — от 10 до 70 р.с. (рублей серебром). Эти деньги поступают на наряды невесте, а отцу на издержки по столу после брака. Первоначально на них покупается невесте материя на москаль (сарафан), в котором она должна венчаться, платок, шаль или другие головные уборы, а на остатки закупаются припасы для стола. Условившись таким образом о плате на стол, в следующий вечер является жених со свахой и родственниками для окончательного решения, — тут уже не поминают ни о деньгах, ни о приданом, а в знак нерасторжимости предстоящего брака, сват со сватом бьют по рукам и молятся Богу. Сажают жениха уже рядом с невестой за стол, и начинается пирушка, называемая «посещением жениха с гостинцами», и в это-же время, с обоюдного согласия, начинается день брака. Со дня окончательного решения и до дня брака жених каждый вечер ходит к своей невесте с гостинцами и сидит у неё до позднего вечера; сюда собираются и подруги невесты и своими песнями забавляют уже, в последние, свою подругу, за что пользуются принесённными женихом гостинцами, — это называется «продавать невесту». В назначенный для брака день жених является с поездом, на котором, по большей части, бывают все родственники его, в дом невесты, где сажают их рядом под образа и, благословив их, родители на особых лошадях, отправляют их в церковь. Благословение производится таким образом: сажают жениха по правую, а невесту по левую сторону и рядом с ней садится сваха.

— Дай-ко, свахонька, блюдечко или тарелочку, — говорит сваха свахе.

— Изволь голубушка! — отвечает другая, подавая блюдечко или тарелку.

Первая насыпает орехов или пряников и, подавая другой, говорит:

— Бог спасёт, свахонька, что поили, кормили, да на ноги поставили, да нам и доставили.

С этими словами жених и невеста встают, пред ними отец и мать с иконами в руках, и молодые по поклону земному кладут сначала иконам и целуют их, а потом отцу с матерью, потом снова иконам, так три раза, и затем отправляются в церковь.

Нижегородский сборник /
Под ред. А.С. Гациского. Нижегородский губернский статистический комитет.
Том 3, 1870. С. 139–149