У кого как, а лично у меня — три родины. Большая — Россия, и две малых — Карелия и Нижегородский край. Я всегда гордилась полученным богатством, никогда не сопоставляя одну вотчину с другой. Велика Русь, а везде солнышко! — не напрасно сказано.

Но вот, после долгого отсутствия, довелось мне вернуться в родной Беломорск, город на севере Карелии, где я родилась и провела первую часть жизни. И, вольно-невольно, а пришлось сопоставить. Везде солнышко, но не всем одинаково греет, оказывается.

Знала, что по окраинам государства российского народ живёт хуже, чем в центре. Но чтобы до такой степени хуже, так безрадостно, уныло и бедно — не догадывалась. И где, главное?! Там, где всегда было чем гордиться и хвастать. Где обретается самое дорогое — рай экологический! Где природа бесконечна и роскошна, и потрясает могучей первозданностью! В наше время, да уметь этим воспользоваться? Не желать повернуть во благо?..

О том, что происходит в российской провинции, я и хочу рассказать. На примере двух своих родин: Городца и Беломорска, недавно ещё равновеликих по численности и структуре малых городах России. Если в чем-то покажусь предвзятой — прошу понять и простить. Неизбывная любовь и сострадание движут моею рукою. Более ничего.

Древнее место

Очередную турецкую негу Елена завершала вояжем по друзьям. Решила заглянуть и к нам, в частности.

— Посмотрю, что за Городец такой, — не скрывала питерская гостья жалость, что кому-то приходится тянуть свои дни в захолустье. И как люди живут?! Ни театров тебе, ни филармоний. На улицах до сих пор колонки с водой стоят, за хлебом в ближайшую лавку жители в шлёпанцах бегают. Пыльные лопухи по обочинам и — скука, скука!..

Так она представляла себе нашу окраину. А как ещё, если Городцу скоро тысяча лет! И стоит он особняком, на крутом волжском берегу, в стороне от столиц и больших дорог. Населения, смешно сказать, едва тридцать тысяч наберется. Нравы в основном крестьянские. Большинство городчан или на собственных огородах копошится, или на бывших колхозных полях пот проливает. А почва — сплошной суглинок, то дожди одолевают, то засуха, любой урожай великим трудом добывается. Картошка более-менее ещё родится, а рожь с фуражной пшеницей если 20–30 центнеров с гектара возьмешь — уже достижение. Да намучаешься потом, как это зерно сохранить-продать. Когда-то окрестности в голубом цвету плескались. Льнозавод чего только изо льна не производил. Но презрело государство исконно русскую продукцию, за нею ушли с полей гречиха с горохом. Свёкла с капустой, и те по остаточному принципу сажаются. Разве вымерли все, кормить стало некого?.. Из общественной скотины только коровы с быками остались. И не представить, что когда-то здесь коневодством занимались, свиней да овец местных на выставку достижений народного хозяйства возили показывать.

Всё сплыло, растворилось во времени, как не бывало. Промышленность, к примеру. После войны, уж какая бедность и разруха была, но сумели же гидроэлектростанцию мощную возвести (плотина 12 километров протяжённостью, в мире такого нет), завод моторный запустить. На городецкой земле и гусеничные вездеходы производили, суда ремонтировали, причалы строили. Сгинула былая производительная мощь и величие. Так, по мелочам возимся, через раз дышим. Безработица из тисков не выпускает, иной год до семи процентов зашкаливает.

В общем, есть от чего головой поникнуть. И если бы питерскую гостью Елену интересовала именно эта сторона нашего бытия — хвастать особо было бы нечем. Но ей хотелось красивых впечатлений и отдыха. И хотя явно не в Городце думала она «рассеяться», именно здесь нежданно получила и красоту, и отдых, пищу для ума и души, глубоко вдохнула настоянную на неизбывной любви к Отечеству окружающую среду.

Оказалось, что в Городце, как в Турции — всё есть! Здесь и чай выращивают, и в золотых одеждах ходят, и пряники печатные едят. А уж какая благость разливается в душе, когда поутру зазвонят на всю округу колокола Феодоровского монастыря, а с ним Спасской, Покровской, Михайло-Архангельской церквей!..

И так — уже 858 лет, с краткими перерывами на вынужденные катаклизмы.

Город считается младшим братом столицы, потому как был основан Юрием Долгоруким через пять лет после того, как выстроилась Москва.

Появление Городца-Радилова (что означает город на Волге) имело важное значение для Руси. Он стал опорным пунктом Ростово-Суздальского княжества, самым нижним в то время русским городом и барьером на пути волжских булгар, не раз опустошавших русские земли. Развивающийся посад защищали многокилометровый вал высотой до 15 метров и ров глубиной 10 метров. За такой неприступной стеной многие находили защиту. Однажды ордынский князь Арапша напал на Нижний Новгород и предал его огню и разорению, но жители успели уйти и укрыться в Радилове. Под твердынями его и переждали, пока Арапша не ушел обратно.

К слову, древний вал сохранился и находится сейчас под охраной государства.

Выгодное месторасположение Городца способствовало развитию ремёсел и торговли, охоты и рыболовства. Но наступивший 1238 год стал для него роковым. Полчища монголо-татар двинулись на Русь, истребляя всё на своем пути. Погиб в пламени и Городец, чему есть свидетельство в летописях: «…татарове, взяша град, пожгоша его, монастыри и церкви, и княжьи и жилых людей дворы предаша тому же пламени, а что людей старых и молодых, слепых и глухих то все иссекоша, а иных же мужей, жен и детей емше, и овых рассечаху мечами, а овых стреляху стрелами, а некоих вметаху в огонь, а прочих людей, босых и бескровных издыхающих от мраза, сведоша в полон в станы своя».

Оставшиеся жители сумели возродить город и даже превратить его в княжество. Через четверть века здесь, в Феодоровском монастыре, принял монашество и умер великий князь Александр Невский. Здесь были могилы его брата и сына, многих других особ княжеского рода.

В XVIII веке город посещают Пётр Первый, Екатерина Вторая, князь Потёмкин.

В XIX веке Городец известен на всю Россию хлеботорговлей, кораблестроением и судоремонтом. Небывалую славу получил и сохраняет пряничный промысел и роспись по дереву. Здесь творят золотошвеи и кружевницы, искусные гончары и жестянщики. Город был и остается центром деревянной домовой резьбы. Именно здесь появился исчезнувший в веках русский чайный промысел.

Город по праву считается гордостью Нижегородчины.

Когда в 1920 году, в двухэтажном особняке купца Облаева, бывший преподаватель царской гимназии Константин Смирнов на свой страх и риск основал в Городце краеведческий музей (его экспонатами стало нетронутое купеческое хозяйство), он вряд ли предполагал, что наступят времена иные. Что в Городец будут стекаться сотни тысяч туристов, чтобы побывать уже в десятках его разнообразных музеев; что город станет местом проведения единственного в России музейного фестиваля.

Семь лет назад, в рамках региональной правительственной программы «Развитие музейного дела в Нижегородской области», был придуман праздник с названием «Нижегородская музейная столица». По идее, каждый год «столицей» должен был становиться один из городов области. Дебют фестиваля состоялся в Городце и оказался настолько удачным, что решено было здесь его и прописать. Еще бы! 39 музеев-участников, свыше 8 тысяч зрителей, 25 презентаций в программе музейного марафона.

Все музеи хороши, кроме скучных. Скучно же на фестивале никому не бывает. Чего здесь только не увидишь и не узнаешь! Из Лукоянова везут экспозицию музея эрзянской культуры, Семёново показывает старинную топорную игрушку, родина Кузьмы Минина Балахна рассказывает историю Нижегородского ополчения 1612 года. А разве неинтересно узнать о сергачских ходебщиках, то есть дрессировщиках медведей из Сергача? Как те водили косолапых до самой Франции, как во время войны с Наполеоном собрали батальон мишек да показали неприятелю для устрашения?.. Экспонаты исторической лаборатории соседствуют с полхов-майданской матрёшкой, многочисленные музеи крестьянского быта (на них специализируются сельские школы) прекрасно дополняют выставочную экспозицию из Василёвой Слободы памяти Валерия Чкалова и не менее знаменитой боярыни Морозовой из Большого Мурашкина.

Но главной фишкой праздника является сам Городец, его улицы, где «даже воздух дышит стариной».

Вот за этот «воздух» и ухватились власти, когда от прежней экономической основы осталось лишь несколько обломков.

Конец 90-х, ещё никого не интересуют «бабушкины сказки», а в городе по мере сил уже наводят чистоту, красят особняки, мостят улицы, рекламируют промыслы, по всем углам и весям трезвонят о сохранности древнерусского облика Городца. Именно здесь 27 лет назад, ещё жив был советский строй, придумали проводить праздник города (мода на которые разошлась по всей стране). Всё за тем, чтобы на Городец обратили внимание бизнесмены, политики, представители искусств, путешествующий люд. Чтобы не остановилась, не покрылась тиной жизнь.

Терпение и труд всё перетрут. И теперь в тридцатитысячный городок в год наезжает до 200 тысяч туристов. Богачи ссужают деньги зодчим: здесь возведён памятник русскому купечеству, стоит по-над Волгой величественный памятник Александру Невскому. Открыт музейный квартал, выстроен единственный в своем роде деревянный Город мастеров. В областном бюджете отдельной строкой прописываются городецкие нужды и потребности. Отныне город зовётся не иначе, как жемчужиной Нижегородчины. Побывав здесь, каждый соглашается: немного осталось в государстве мест, где бы так сохранялась непревзойденная аура чистой и тихой русской провинции. Поют соловьи по вечерам, плещутся волны о крутые берега. Возле столетних домов, похожих на разноцветные печатные пряники, сидят приветливые старухи. Бродят сотни гостей и насыщаются незыблемостью русских устоев и поистине живой историей, разлитой по старинным улочкам и площадям с красноречивыми именами Кольцов колодец, Спасское озеро, Феонин огород, Черемоново болото, Княжья гора, Детинец…

А ещё, здесь каждый месяц какой-нибудь праздник. То «Мастеров народных братство» соберётся, то фестиваль джаза или рок-н-ролла откроется; областной хоровой праздник сменяется международным скаутским слётом. Не перечислить всего, что происходит и делается в Городце в течение года. А ведь ничегошеньки не было. В обрушившейся стране затерянный городок ожидало, как минимум, запустение. А теперь он и себя кормит, и Россию бережёт.

Тем временем, Елена, так и не успев предаться любимому пляжному отдыху (пляж у нас тоже есть — Белая речка называется), собралась домой. Её скепсис давно сменился восторгом перед красотой и достоинством древнего русского города.

— Вот где надо жить, чтобы человеком себя чувствовать, — констатировала она. — Следующим летом не в Турцию, к вам отдыхать приеду!..

С тем и попрощались. А мне предстоял путь на север, к побережью Белого моря, куда давно и властно звала меня первая родина.

Выгореция

Государства такого в реальности не существует. Тем не менее, оно есть, было и будет всегда, вне зависимости даже, останется ли на земле человек. Выгореция — это как Алтай, Урал, Сибирь…

Это сотни километров вдоль великой карельской реки Выг. Бескрайние морошковые болота, замшелые сосны, неумолчный шум воды и крики чаек, разбросанные по тайге великаньи валуны в цветных, словно одежды, лишайниках, холодные пологие скалы. И такой прозрачный воздух, что произнеси слово — за километр слышно. Как писал Борис Васильев: «…Комары проклятые донимают, но жизнь всё равно райская! Тут полная тишина и безлюдье… А зори тихие-тихие и чистые, как слёзы».

Кончается Выгореция белым побережьем. Вливаясь в студёное Белое море широким устьем, река приютила на «сорока островах» Беломорск — мою малую родину. За бесчисленные мосты и мостики город даже именовали северной Венецией. Впрочем, у местных жителей на этот счёт своё мнение:

Рай заморский — эко дело!
Да и в тёплых тех краях
Нет ночей карельских белых
И берёзки не стоят
На опушках, как невесты,
И не дарят людям свет.
Оттого красивей места
Островов Сороки — нет…
Б. Ильютик

Трудно, вскормившись такой редкой красотой, потом от неё отказаться, и жить вдали, прочно заперев внутри безграничную любовь к Северу. Но что оставалось делать сотням сбежавших беломорчан, если нормально жить здесь тоже не получалось. И не получается, как выяснилось.

Вернувшись через четверть века в родные пенаты, я увидела, как пропадает не за понюшку табаку город, где творилась история молодого советского государства. Возникший ценой пота и крови сотен тысяч людей, имевший смысл и значение, город запросто исчезает с карты страны.

Ходивший, пусть временно, в ранге столицы Карелии, он теперь низвержен до состояния городского поселения, о котором с горькой прямотой пишется в прессе: «…условно всех беломорчан можно разделить на людей и бомжей…» (из газеты «Все о жизни района).

Бедность материальная и духовная, отброшенность на обочину во всех отношениях, скука, безразличие, отсутствие смысла в ежедневной деятельности, общая бесперспективность — таким представляется Беломорск приехавшим. Словно Мамай с ордой промчался: неухоженные, хотя и жилые, дома, многие без дверей и окон; разбитые улицы, заболоченные канавы. В бывшем городе живут, как могут, 12 (из бывших тридцати) тысяч человек, а он зарос сорной травой по макушку. О деревянных тротуарах давно забыли. Мосты, не прихоть и не украшение, а насущная надобность, исчезают. Один сгорел, второй обвалился, третий на ладан дышит — местная власть и суставом не шевелит по их восстановлению. «Если бы строениям ставили диагноз, то наши мосты однозначно приговорили бы к летальному исходу. Мол, жить осталось чуть-чуть и ничем тут не помочь, так как процесс разрушения необратим…» Кажется, что это о самом городе пишет местная пресса…

Средняя заработная плата равняется минимальной по стране: 5–6 тысяч рублей, хотя должна быть на порядок выше, поскольку люди официально пребывают в условиях крайнего севера и им положена надбавка в 100%. Схема начисления денег проста: устанавливается оклад в 2–2,5 тысячи рублей, а к нему — положенные 100% северной доплаты. Закон, типа, соблюдён, прокуратура безмолвствует.

Нужно признать — запустение началось не вчера. История города тяжела, что говорить. Прошлое Беломорска печально, страшно даже. Он возник в 1938 году из нескольких трудовых лагерей, в которых обитали десятки тысяч заключенных, строителей Беломоро-Балтийского канала (ББК).

Уголовники, политические, кулаки, вынужденные переселенцы стали жителями будущего города. К ним подмешались коренные поморы, вольные рыбаки, всякого рода бегуны и романтики, да ВОХРы немеренно, и получился сплав — ни в сказке сказать, ни пером описать.

Но тогдашняя власть, как её не охаивай, ответственно относилась к своему предназначению, и потому Беломорск был заметной точкой на карте России. Он и рыбный порт «пяти морей», и узловая станция (когда гитлеровцы перерезали Кировскую железную дорогу на Мурманск, от Беломорска на Вологду срочным порядком была выложена Обозерская ветка, что спасло страну от блокады с севера). Это и выход в Баренцево море, минуя прежний обходной Архангельский путь. Беломорск — это рыба (сёмга, навага, корюшка, камбала, палтус, белуга и прочие). Это строевой лес.

Это прародина русского раскольничества. Здесь, на Выгу, в 1695 году была основана соловецким монахом Данилой Викуловым поморская пустынь, превратившаяся скоро в культурную столицу старообрядчества. Знаменитый Данилов монастырь владел ценнейшей библиотекой, в которой было собрано практически всё письменное наследие Древней Руси. Здесь писали такие иконы, что заказы на них поступали даже от официальной Церкви. Красоту Выговского богослужения мечтали узреть и услышать верующие всей России. Отсюда шло руководство беспоповскими старообрядческими общинами по территории страны, отчего те получили название «поморское согласие» (одно из наиболее умеренных направлений старообрядчества).

Беломорск — это место скальных рисунков (петроглифов), таинственных лабиринтов и сейд — памятников культуры древнего человека.

Это самый короткий в России путь на Шпицберген, Лондон и Щецин.

Беломорск — практическое единственное место в России, где побывал Иосиф Сталин, никогда не покидавший Москву. Он прошёл по каналу до последнего 19 шлюза, чтоб самолично видеть результаты легендарного строительства (о судоходном северном пути, как известно, мечтали многие государи, начиная с Петра I, а осуществить удалось только ему). Говорят, вождю канал не понравился. И не удивительно. Самый длинный в мире (227 км) и самый оригинальный (потому что деревянный), выстроенный всего за 20 месяцев, канал имел весьма непрезентабельный вид. Низенький, узенький, он пролегал по карельской тайге и болотам, и руководитель страны лицезрел не величественную стройку, а фактически пустыню из взорванных скал и вывороченных кряжей, меж которых блестела утянутая в бревна вода. Вид канала имени себя Сталину не приглянулся, и велено было запустить сюда большие средства для приведения его в соответствующий великому имени и предназначению вид. Затраты на обустройство ББК должны были составить 200 миллионов рублей. Проекты не осуществились — началась война.

Город по-прежнему на виду — сюда, с оккупированного финнами юга, эвакуируются предприятия, театры, вся верховная власть республики. Именно здесь будущий генсек Юрий Андропов познаёт азы внутренней секретной работы: комсомольский вожак Карелии занимается организацией карельского подполья, подготовкой подрывников, связных, партизан, шпионов.

Но вы вряд ли узнаете, в каком беломорском доме жила несостоявшаяся надежда страны — нет ни одной таблички, напоминающей о пребывании здесь Юрия Андропова, маршала Константина Мерецкова, писателях Константине Горьком, Алексее Толстом, Леониде Леонове, Константине Симонове, других знаменитостях, не говоря уже о местных звездах — сказителях Быкове и Свиньине, известных на всю страну носителях древнейшего народного искусства.

Поначалу пребывание не фиксировалось, а потом энтузиастов не стало ворошить историю поименно.

Наконец, это просто природа — необъятная, первозданная, могучая до того, что никакие человеческие усилия не в состоянии разметать выглаженные ветром скалы, осушить великие болота, спрятать острова, утихомирить порожистый Выг. Тысячи «диких» туристов стремятся сюда, чтобы всласть налюбоваться суровой красотой русского Севера.

* * *

Я родилась, когда внешние силы уже отступали от Беломорска. Когда он всё больше предоставлялся самому себе. Канал действовал, но обмелел, и на Шпицберген по нему никто не добирался. Вроде жили люди. Лес заготовляли, рыбу солили, корабли в порту встречали. Но словно по инерции, без особого интереса. Долголетняя принудительная работа под дулом винтовки ещё никого не научила любви к труду, и эта нелюбовь очень здесь ощущалась. Практиковалось чудовищное повсеместное пьянство, апофеозом которого становился профессиональный день рыбака. С утра по городу устанавливались квасные бочки, в которых плескалось крепкое вино, именуемое у народа чачей. Литр — рубль, пей не хочу! К вечеру берега Выга усеивались бесчувственными телами. А ночи-то — белые. Подвозились новые бочки и так — с неделю. Потом пьянство затекало в жилища-конуры и плескалось там, тихо или громко.

И вот результат. «Поморский край экономисты называют нынче «депрессивным регионом». Многочисленные его руководители, похоже, не знают, на что делать ставку в развитии, чем зарабатывать на жизнь. В результате край попросту стал попрошайкой, каким никогда не был… Население нищает, уровень жизни здесь крайне низкий, а общественное настроение хуже некуда. По данным социологических обследований, проведенных в Поморье в период с 1997 по 2001 год, 59% поморов убеждены, что будущего у населённых пунктов, в которых они живут, нет; 60% поморов считает, что не только их село или деревня, но и край в целом «непременно умрут»; 48% не желают, чтобы их дети связывали своё будущее с малой родиной — Поморьем… Парадокс в том, что люди ни во что не верят, но живут, кормят себя и свои семьи, растят и учат детей. Им просто некуда деться…» (К. Гнетнев, журнал «Север» № 7–8 за 2008 год).

Жизнь беломорская словно медленно увязает в топком болоте. Экономика разрушена, социальная инфраструктура отсутствует, люди полностью предоставлены сами себе. Закрыт порт, на рейде его стоит только частный корабль с единственным рейсом до Соловков. Огромный лесозавод, построенный до революции знаменитым купцом и меценатом Беляевым, бездействует, не платит налогов и зарплат. «Руководство находится в Москве, координаты его неизвестны. Работники предприятия ни адреса московского офиса, ни номеров телефонов не знают, да и начальство, которое сменилось уже трижды за два года, ни разу не видели», — отчитываются перед населением судебные приставы. Точно то же происходит с бывшей Базой гослова рыбы. Официальный уровень безработицы в Карелии колеблется от 2,9 до 4%. Учитывая, как прозябают в своем поселении беломорчане, их «процентовка» гораздо выше.

Но здешний народ до того закалён невзгодами, бывшими и настоящими, что вопреки всему, продолжает сохранять и какую-то культуру, и приличия. Здесь поёт чудный Поморский хор, созданный Виктором Васильевым, им же организуются фольклорные фестивали, им же создан Центр Поморской культуры. Собирал фестивальные награды народный театр, известный постановками далеко за пределами Карелии (но некому было передать бразды руководства, и театр погиб). Существует оркестр народных инструментов. Есть детский ансамбль «Росинка». Появился первый православный храм. В бывшем кинотеатре выделена комната под краеведческий музей. Выпускаются три газеты.

У Беломорска столько возможностей кормиться туризмом (если ничем другим почему-то не получается), что нежелание местных властей серьёзно этим направлением заниматься вызывает недоумение. То ли она, власть, бездарна; то ли задача перед ней такая — добить, что осталось. Тогда зачем почётным жителем загибающегося в проблемах города избирается глава Карелии, господин Катанандов? «Да мы его в глаза никогда не видели!» — отмахиваются от вопросов раздражённые жители.

Впрочем, сейчас руководить Карелией назначен новый лидер — Андрей Витальевич Нелидов. Может, он ответит беломорчанам, почему они так плохо живут?.. Вот, хотя бы, на третьем съезде поморов России, что должен состояться в Беломорске по осени?.. Хороший повод поговорить о «нехорошей» ситуации.

* * *

А я, тем временем, вернулась в Городец.

Всё казалось — живу себе и живу. Годы летят, что-то уходит, что-то появляется. Диалектика! Только Родина остаётся незыблемой и вечной. И по окраинам её — два маленьких города, один из которых болезненно чахнет, другой карабкается, как та лягушка, превращая молоко в сметану. А между ними — я. С расколотым надвое сердцем. «Соотечественники! Страшно!..» — вопию вслед за Гоголем, терзаясь вперемешку болью, грустью, восторгом, гордостью и недоумением, и никакого общего знаменателя.