(из автобиографии)

В детстве я больше всего боялся молний и грома. Где бы гроза не застигала меня, я бежал домой и, укрывшись на печи одеялом, затыкал уши пальцами, чтобы не слышать раскатов колесницы Ильи Пророка. Подрастая, стал бояться пожаров. Правда, деревню нашу Косолапово «красные петухи» обходили стороной. Разве что загорались летние бани на берегу Буянки, да и то редко. Страх, однако, нагоняли огненные сполохи, случавшиеся нежданно-негаданно в соседних деревнях. Но один пожар запомнился мне на всю жизнь.

Мне было семь лет, когда брошенная отцом мама забрала меня с сёстрами и переехала жить из деревни на свою родину — в село Румянцево Куйбышевской области. Там она стала работать уборщицей в школе. В то время проводились первые выборы в Верховный Совет страны и лучшего здания для избирательного участка, чем единственная двухэтажная каменная школа, в селе не было. После голосования маме пришлось долго топить на первом этаже кубовую, мыть полы, лестницы. Уже в конце дня и появился огонёк в трещине дымохода, проходившего чуть ли не через метровую толщу пола второго этажа, пустота которого была забита опилками. Перепугавшись, мама побежала в сельсовет, вызвала пожарных. Те пришли, осмотрели дымоход и сказали:

— Чай, потухнет, что ли? Не ломать же трубу-то. Ремонт обойдётся больно дорого. И ушли.

Огонь распалился на третий день. Железную крышу бывшего купеческого особняка рвало так, что листья жести, словно бумажки, поднимались высоко в небо и падали на землю, изрешечённые огнём. Жители села говорили на другой день, что маму арестуют и посадят в тюрьму. Ожидать иного наказания в 1937 году никому и в голову не приходило. Но всё обошлось. Привлекли к ответственности пожарных, руководителей сельсовета. А маме несчастье даже принесло радость. Комиссия, разбиравшаяся в причинах происшествия, выявила недоплату маминой зарплаты. Вместо восьмидесяти рублей секретарь сельсовета, платил ей только шестьдесят. Крохобору пришлось раскошелиться.

Вскоре за нами приехал отец, и мы снова очутились в Косолапове. Папанька, как мы его звали, не сдержал, однако, слово, данное матери, и снова ушёл ко второй жене. Отчаявшись, мама завербовалась на Горьковский авиационный завод уборщицей молодёжного общежития. А через два дня после нашего переезда началась война. В 1942 году, четырнадцатилетним парнишкой, я поступил на то же предприятие учеником слесаря-сборщика-клепальщика. Клепал патронные коробки для истребителя конструкции Лавочкина. Вспоминая то время, я как сейчас вижу летние ночи с тысячами мерцающих звёзд и свои руки, не отмывавшиеся от грязи и смазок всю войну, с въевшимися в кожу ладоней блёстками дюралеалюминиевой стружки.

Что же касается молний и грома, которых я боялся в детстве, то страх уже не загонял меня в укрытия, не заставлял затыкать уши. С ног сшибавшие удары прессов, стук воздушных молотков, визг дрелей делали каждого рабочего цеха к концу смены глухим. Но одно обстоятельство не позволяло пренебрегать страхом. Воздушные налёты фашистской авиации на Горький грозили людям непредсказуемыми последствиями. Над автозаводом, другими предприятиями довольно часто поднимались сполохи пламени, чёрные сгустки расползавшегося над городом дыма. К тому же небо светилось от разрывов зенитных снарядов, осветительных ракет, сбрасываемых с немецких самолётов. Падавшие на землю осколки, словно дождь, били по крышам, замаскированным окнам, наносили раны людям, не сумевшим вовремя укрыться.

Те тревожные ночи я не забываю до сих пор. Вот почему во многих моих произведениях «огненная тематика» нашла продолжение. Приведу эпизод из повести «Лён ласковый».

«…Лён долго не разгорался. Вспыхивавшие от спички верхние стебельки, просушенные ветром и солнцем, тут же прогорали, оставив на выгорине пыльцу серой золы. Полинка подошла к копне с другой стороны, чиркнула второй спичкой — снова неудача. Лён трещал, шипел, но не разгорался.

— Эх баба, баба! — с издёвкой сказал председатель, наблюдая за Полинкой из кабины. — А ну, Афоня, поддай жару!

Шофёр выскочил из газика, с мальчишеской игривостью нацедил в ведро бензина. Затем, подгоняемый озорным желанием потешиться у большого огня, плеснул его на большую копну и бросил в мокрое пятно горящую спичку…

Афонька с бригадиршей, соревнуясь в резвости, понесли горящие льняные факелы ко второй куче, затем — к третьей. Увлёкшись этим занятием, никто из них и не заметил, как за двором Аверьяна Ситникова вдруг засветился огонёк и стал неудержимо разрастаться…

Пожар этот спалил тогда половину деревни. Погорельцы, среди которых оказалось два одиноких старика, почти целый год добивались строительства для них новых изб, да так ничего и не добились. Проживая в ветхом, полусгнившем доме вместе с хозяином, инвалидом войны Егором Зайцевым, в конце концов старики были извещены, что строить им избы не будут, а всех троих отправят в городской дом для престарелых. В день отъезда у конторы колхоза произошёл новый конфликт. По указанию того же председателя, Егора Зайцева ссадили из кузова автомашины да ещё и пристыдили:

— Егор Михалыч! Егор Михалыч! А ты куда? Слезай! У тебя дом есть, живи. За тебя председатель не хлопотал, — заявила командовавшая посадкой бригадирша Полинка.

Убитый обманом, Егор бежал в свою деревню через льняное поле. Сердце его разрывалось, душа негодовала. Дома он взял канистру с керосином, облил стены и пол. Затем чиркнул спичкой. Огонь в одно мгновенье охватил избу. Выскочив на улицу, старик упал на землю и забился как рыба, выброшенная из воды на берег…

Задорново стало ещё на одну развалюху меньше и на одного бездомного погорельца больше. Но судьба Егора оказалась счастливой. Пока его деревенские отхаживали да отпаивали, готовили к отправке в психушку, из города, где проживал фронтовой друг старика, пришло письмо. Дочери Василия Красильникова писали: “Здравствуй, дорогой Егор Михайлович! Сообщаем вам, что папа наш скончался. Перед смертью он просил отдать вам свою комнату и ухаживать за вами до конца жизни. И мы рады будем выполнить его завещание, так как вы спасли его на фронте от смерти — вытащили из горящего танка в бою под Берлином. Он нам часто рассказывал об этом и хвалил вас, называя самым лучшим другом…”

Люди непредсказуемы, как и сама жизнь».