Оглавление

Зимние стихи. Цикл

Из цикла «Время»

Из цикла «Сумрак»

Балады

Из цикла «Стихотворение о войне»

Из цикла «Субмарина»

Из цикла «Ранняя осень»

Из цикла «Клерк и антик»

Перевод стихотворений Роберта Бёрнса:

Sweetest May = Cвежайший май
When first I came to Stewart Kyle = Когда впервые в Стюарт Кайл я попал
Prayer for Mary = Молящийся за Мери
Gloomy December = Унылый декабрь
For the sake of somebody = Ради кого-нибудь
Song of death = Песня смерти

Зайцев Сергей. В окружении мелодий. Стихотворения

Зима

На раз — сломался контрабас,
на два — гитара полетела,
и, как заряженный фугас,
оркестр взрывался то и дело.
Смычки ломались и росли,
как пруться цепкие, как стрелы,
как гроздья пламенной любви,
они взрывались то и дело.
И скрипки пели о любви,
а получалось о разлуке,
и струны крепли, и росли,
и леденели в каждом звуке.
И ты, идя на каблуках,
«Зима», — настойчиво шептала
и, побеждая липкий страх,
скрывалась в сумраке вокзала.


Северный Икар

1

Тинейджер, забывший об уроках,
отправляется в сопки,
небольшие горы —
ему достаточно, чтобы ощутить
себя альпинистом.
Он собирает дельтаплан;
расправляет крылья,
как птица; ждёт нужного
порыва ветра. И летит.
Внизу Баренцево море,
зелёной водой целующее
берег, подводные лодки,
у пирса стоящие, чернеющие.
Тинейджер доволен:
он — Икар, не стремящийся
ввысь. Вектор полёта — горизонталь.
Не надо смотреть вниз.

2

Не надо смотреть вниз:
там, внизу, — КПП,
матросы в парадных голландках,
лёгкий дневной бриз,
бакланы, снующие туда-сюда,
откровенно не прогретая вода.
Не нужно пускать пыль
в глаза своим друзьям
по поводу мощных крыль-
ев, спрятанного ферзая
в карманах твоих трико…
Лети уже далеко!
Постарайся вернуться назад
к обеду — из пяти блюд;
Если слегка озяб,
тебя обогреют тут,
на земле, где когда-то была
Арктида и ей города.

3

Не надо смотреть вниз,
а лучше смотреть вверх,
вообразить, что ты принц,
не слышать сочащийся смех
офицеров, ползущих домой
по дороге, хотя и не зной.
А в сопках лежит снег
и нет ни тепла, ни жары.
Икар, он, наверное, грек,
взлетевший с крутой горы,
которую тебе не дано
ни узреть, ни представить, но…


Женщина

Вошла она высокая и стройная.
И я подумал: «С вечностью повенчана».
А в складках губ ирония, ирония.
Туманная, загадочная женщина.

Ко мне склонились головы. Веселие
кружило хоровод, звеня бубенчиком.
Роились мысли, плавало похмелие.
Серьёзной оставалась только женщина.

И музыка текла, как речка шалая.
Я уходил, как прежде незамеченный.
Счастливый покидал пределы зала я.
И в чёрный ход проскальзывала женщина.

А следом грусть, привычное сомнение:
ещё одна упущена, не встречена.
Ещё одно холодное забвение,
ещё одна зачёркнутая женщина.

И мысли отчужденьем переполнены.
Меж нами пропасть даже, а не трещина.
Но отчего, скажи, так не спокойно мне,
далёкая, загадочная женщина?

1994


Далёкая звезда

Как далека в необъяснимой выси —
она мерцает, плачет и струится,
они горит, летит, живёт, как птица.
И к ней стремятся чьи-то звуки, мысли.
Что в ней? Не греет, но сгорает,
когда вокруг созвездия толпятся,
и слабый свет, как нить протуберанца,
пока не тает.


Прощание с январём

Жестокий январь, засыпающий снегом дорогу,
в тебе моё сердце застыло в сиреневом льду.
Сонет пролистнув, ты диктуешь под вечер эклогу.
По белым стихам я тебя различу и найду.

Ну что мне терять? Рифмы спрятать под наст —
 заморозишь.
Метелью засыплешь, повсюду протянешь слюду.
Сосулек хрусталь так размашисто, звонко отбросишь
и вмиг протаранишь застывшую в слёзы беду.

Ты скоро уйдёшь, как уходит в снега победитель,
всегда выбивающий сто из предложенных ста.
И станет отстукивать ритм зачарованный зритель
твоим скоростям, где версту забывает верста.


* * *

Морозно, безветренно. Темнота лижет ботинки,
которые вдавливают снег в сероватый лёд.
Вечер январский листает картинки:
яркие витрины, фонари, фронт
здания ДК, у которого не чувстсвтуешь объёма,
освещён театрально, ярко. Всё ж
сумерки, сгустившиеся до цветового излома,
не бросают в нервическую дрожь.
Вот двое юнцов с какой-то нимфеткой
мелкой продефилировали мимо меня.
«Эй, дядя, угости сигареткой!» —
крикнул один из них — без огня
в голосе, типа поупражняться
в словесной эквилибристике — просто так.
Прикинться клоуном, шутом паяцем.
…Иду не спеша, ни на йоту не ускоряя шаг.
Тот негромко делится обидой:
как же — не уважуха, не респект.
…Иду медленно, словно Олег Видов,
притаптывающий какой-нибудь
 калифорнийский проспект.
Что делать! Сумерки впечатались в вечер,
укутали всё вокруг в фиолетовую шаль.
Быстрее бы, что ли, от делать нечего
окунуться в белесоватый февраль,
в котором, конечно, та ещё скука,
но ближе к переменам весенним, что ль.
…Иду в темноте. В руке болтается чёрная сумка,
и сугробы напоминают соль.


* * *

Пролистывая декабри, январи,
упираешься лбом в февраль,
который, как ни говори,
такой разный. Жаль
зверюшек, мёрзнущих на снегу,
да и себя, конечно, немного жаль.
Застыло лето в рыжем стогу,
подходя к которому, упираешься в февраль.
Нынче в нём двадцать девять дней.
Он протягивает длинную замороженную лыжню,
скользишь по которой — становится теплей,
и холод разжимает стальную клешню.
Кажется, до весны доехать километров пять.
Вот поворот. Ещё один, и ещё…
От тебя, февраль, не убежать.
Согрелся… Жарко. Совсем горячо.


Зимний этюд

Шёл снег. Дороги замело.
Я на дежурстве, словно страж,
сидел в закрытой школе,
в которой дул сквозняк.
И сырость бы застыла, если б
не поток воздушных струй,
удачно разогнавших
щекочущий мне мерзко
носоглотку состав из холода,
зимы и неубта.
Я зяб слегка, поскольку
в глубине сознания
теплиласть мысль
о скором возвращении домой,
где чай с лимоном
враз меня согреет…
Шёл снег.


Перед боем

Комбата звучали слова:
«Назад все пути отрезаны,
За нами, ребята, Москва,
над нами трассеров лезвия».

Он видел множество лиц,
горем войны истерзанных.
Он знал, что ключи от столиц
падали в руки мерзостных

врагов — без усилий, легко…
Европа — давно подкаблучница.
Фашисты прошли далеко.
«Не видеть бы это, и лучше бы

погибнуть в жестоком бою.
Но как тем, что замерли, слушая…
как им… я теперь объясню,
братишкам, сроднившимся душами»…

стоял, размышляя комбат,
слова подбирая нужные.
Он верил, что каждый солдат,
в руках сжимая оружие,

примет достойную смерть
в нечеловеческом месиве.
«Пусть будет земля гореть,
пусть в небе шакалят "мессеры".

Но они не пройдут —
орды этой тёмной полчища.
Их закопают тут…
И вот что добавить хотел ещё, —

дыхание переведя,
комбат как-то шумно выдохнул, —
На нас миллионы глядят…
Мы фрицев проклятых выгоним«.

Махнул на прощание рукой —
назад все пути отрезаны.
…А после был яростный бой
на поле, войной истерзанном.


* * *

Везенья нам нужно хотя бы немного.
Ныряем в пучину холодного, мрачного моря.
Для «дизель-подлодки» подводная эта дорога —
надёжный гарант расстрелять всю громаду конвоя.

Фашистские баржи, груженные техникой рейха,
взорвём и утопим, поскольку с торпедами дружим.
И будут на дне по-немецки с огромными рыбами «шпрехать»,
рассказывать сказки о чудном немецком оружии.

Глубинные бомбы нас вовсе пока не задели,
хотя сотрясают разрывами корпус подлодки.
Но мимо проходят, ложатся они мимо цели…
И завтра в газетах появятся новые сводки

и скупо расскажут, что взорваны тонны железа,
фашистские танки, машины потоплены залпом торпедным;
и след за кормой пену вздыбит в отчаянный вензель,
и мы прочитаем в нём наше начало победы.


Возраст

Эта тема закрыта. Этой темы
 как будто бы нет —
время мягко стирает периметры
 наших побед,
совпадения ритма и пульса…
А сверху душа
притулилась (надолго ли к телу?),
живёт не спеша.
Ни хоттабычей блёстки, ни ёлочных
 лампочек тьма
не прильнут, не усилят. По ходу,
дружище, зима
заползла в твои чресла, сковала
движений огонь,
И лицо стало чем-то… Да что там —
ладонью ладонь.
Сквозь былое как будто застыла
 вода.
Возраст (что же такое!) берёт города.
Эта тема закрыта. Этой темы
как будто бы нет —
время мягко стирает периметры
наших побед.


Рояль и бабочки

По клавишам рояля ударяет
маэстро, звуки нежные взлетают
под самы потолок. Хрустальный звон.
И жизнь, прохожая на солнечное лето,
звучит за окнами — теплом его согрета —
похоже, в унисон
с роялем. (С нами пылкий Моцарт).
Играет музыкант. Хоть фрак покоцан,
зато горят глаза. По телу дрожь,
И руки так белы, как мрамор, руки.
Откуда вылетают эти звуки?
Ну, разве разберёшь?
Рой бабочек — к стеклу настольной лампы.
Для них, быть может, эти звуки — залпы.
Их жизнь — полёт, и крылья их — хрусталь.
Летят на свет, в огонь, в продленье муки.
Их режут беспощадно тени, звуки.
Ну, разве их не жаль?