Двухэтажный угловой деревянный дом за сорок последних лет совсем постарел. В то далёкое время я часто прощался здесь со своей девушкой, провожая её после занятий в институте. Теперь дом лишь наполовину жилой, часть окон заколочена, часть просто выбита, некогда красивые и резные наличники свисают, словно рваная бахрома на обветшавших занавесях. Парадной дверью не пользовались, наверное, с революционных времён, когда в моду вошла кухаркина привычка пользоваться лишь чёрным ходом. Перекошенные косяки намертво заклинили её, «металлисты» заботливо сняли ранее бывшую здесь медную ручку, кирпичный порожек превратился в груду щебёнки.

Старые дома в городе умирают, как незнакомые люди, медленно и незаметно исчезая, словно их и не было. Одно- и двух-этажные, щитовые и бревенчатые, обшитые тёсом, с мезонином или без оного завершают свой нелёгкий путь. Многим людям дарили они кров, тепло, свет и состарились, выполняя своё предназначение.

Разваливаются старые дома, уходят люди их создавшие, меняются принципы жизнеустройства и, к сожалению, критерии оценки прошлого и настоящего.

Когда-то и я, более полувека назад, родился в старом, тогда уже умирающем, бревенчатом доме. Согревала меня не только широкая русская печь, основа северного деревянного дома, но и ненатужно добрая семейная любовь. На печи приятно было лежать и, свесив голову, наблюдать, как по полу бродит рыжий кот, который, встретившись с моим взглядом, тут же перебирался ко мне под бок, как бежит из открывающихся дверей морозная струйка белёсого воздуха, как что-то стряпает мама. В печной трубе воет ветер, под рукой мурлычет кот, и ты сладко засыпаешь вместе с ним. Забудешь ли ощущение бесконечно ласкового уюта, когда, вернувшись с прогулки домой, весь обваленный снегом, прижимаешься спиной к горячим бокам печи, подсовывая за поясницу окоченевшие пальцы.

В память об отчем доме, дарившем мне науку жизни, я приобрёл в глухой деревне Городецкого района обветшалый, но ещё крепкий деревянный дом с обширным двором, тёплым хлевом, сложенным из толстых брёвен, виденных в детстве. После модернизации дома сохранил, как символ мощной Руси, неохватные столбы-косяки с вырубленными в них притворами для крепких дверей, кованые затворы, крючки, «серьги», шкворни, скобы, тележные оси.

Каждый март я приезжаю сюда на неделю, чтобы покататься по насту на лыжах, насладиться одиночеством, словно клином, вышибающим из мозга оперативную перегрузку от общения с десятками приходящих за день людей, от бесчисленного количества звонков, после которых натурально болят уши. Проблемы, просьбы, предложения. Мало тех, кто понимает моё желание в уединении, считая его старомодным чудачеством, а порой пижонством. Мне же приятно сознавать, что ближайшее жильё в двух километрах, а пяток домов вокруг заселяются дачниками лишь летом.

Здесь я не читаю газет, не слушаю радио, не смотрю телевизор.

Только самые немудрёные и необходимые для моего положения действия совершаю я. Готовлю простецкую пищу из пакетов, заменяющую и первое и второе, которую сдабриваю подсолнечным маслом и репчатым луком, единственным витамином, доступным здесь, завариваю крепкий чай. Топлю печь и камин, таскаю дрова, тешу лучину для растопки, хожу на колодец за водой, в магазин за хлебом, и ничто не отвлекает меня от дум.

За дверью горницы печное, сухое тепло с букетом ароматов родного старого дома. Запах нагретого красного кирпича, запахи смолистой сосны, напоминающей о знойном лете, и осины, которой обшит потолок. Запахи Родины. Их невозможно оценить тем, кто греется только горячим воздухом из супермодных, навороченных техническими новинками кондиционеров. Не надо никуда спешить, от этой мысли уже становится приятно. Медленно переодеваюсь и прислоняюсь к печи.

Перед глазами перелески из елей, сосен и берёз, меж которых обширные поля древней городецкой земли, заселённой ещё во втором тысячелетии до новой эры. Не абы как выбирали люди места для своих поселений. Ценили красоту и удобство сообщений. Быть может, вот здесь был привал уставшего Александра Невского, пробиравшегося со своей дружиной в Городец, ставший последним пристанищем в его жизни. Возможно, здесь, смежив глаза, он анализировал результаты поездки в Золотую Орду, чувствуя болезненную ломоту во всём теле.

От этих представлений меня продирает озноб. Мне бесконечно жаль, как беспощадно выдирались корни древней русской истории. Больно, что нет той кельи в Фёдоровском монастыре, где навечно закрылись глаза победителя немецких и шведских рыцарей. Да и самого монастыря давно уже нет. Почти исчезла память о монастырском старце Прохоре — учителе легендарного Андрея Рублёва. И даже малейшая сопричастность с этой землёй наполняет мою душу неизъяснимой теплотой и гордостью.

Вечером мерцают звёзды в ожидании ненастья, и я долго смотрю на них, задрав голову, отыскивая знакомые созвездия, покуда надвигающиеся тучи не затягивают их плотным пологом. Наутро дует сильный северо-западный ветер, подо льдом накануне очищенных от снега дорожек, словно ртуть, перекатывается вода, стремясь спастись от замерзания. Вот налетел один снежный заряд, и в десяти шагах не видно ни зги, через полчаса другой, такой же краткосрочный, и вот всё внезапно смешивается: и снег, падающий сверху, и снег, сдираемый ветром с сугробов.

Ну, как тут не попробовать себя в поле, на лыжах преодолевать натиск слепой природной стихии. Наст полностью ещё не встал, и тонкая ледяная корочка, ломаясь под моей тяжестью, сильно затрудняла движение вперёд. Сегодня я и не торопился. Снежные языки, подобно виденным на картинках солнечным протуберанцам, не смешиваясь, друг за другом неслись по полю, создавая ощущение вселенского хаоса, неподвластного усмирению. Пронизывающий ветер, выдувая остатки тепла, казалось, обладал немеренной очищающей тело и душу силой, от которой не хотелось уклоняться. Снежное безумство не пугало, не отторгало, а манило к себе, словно властный человек притягивал к себе взглядом, вызывало нелепый, наивный восторг доисторического человека.

Душа свободна, голова отдыхает, тело наслаждается движением. При возвращении меня покачивает от усталости.

После обеда иду за водой в деревню. Прохожу мимо двух разрушенных ферм, третья тоже нежилая. Вы обращали внимание: откуда начинают разрушаться кирпичные столбы — основа большинства молочно-товарных ферм? С основания! Кажется, невидимая сила съедает нижние кирпичи, без которых столбы сначала кренятся, удерживаемые кровлей, а затем падают, увлекая за собой всё сооружение. Конечно, не сразу и не в один миг, но от этого картина разрушения растягивается на годы, несказанно увеличивая скорбь от её вида. Родная деревня.

Четвёртая ферма оказалась обжитой конюшней, возле которой валялись огромные тюки сена. Двойные ворота были закрыты деревянным засовом. Мне не хотелось быть незваным гостем.

Я обошёл её снаружи, заглядывая в окна, забитые для тепла сеном. Наконец, нашлось окошко, в которое можно было заглянуть. Приставив ладони к стеклу и прижавшись к ним лицом, чтоб солнечные лучи не мешали заглянуть внутрь, всмотрелся. Тотчас к окну подошёл серый, в яблоках, красавец жеребец и уставился на меня чёрными, чуть раскосыми глазами. Ноздри вздрагивали, и был он юным и сказочно великолепным, как Сивка-бурка. Так велико было желание его погладить, приласкать, что он, видимо, прочитал мои мысли и стал ногой стучать в стенку, как бы говоря: «Ну что ж ты, иди ко мне. Погладь». Смущённый неожиданным его приглашением, я отошёл, чтобы не беспокоить его праздным своим любопытством.

Вечером, в сгущающихся сумерках, стоя у окна своего дома, я смотрел на берёзу, на старый овин, на забор палисадника, в котором под усиливающимся ветром вздрагивала оторвавшаяся снизу доска. Я взял молоток, гвозди и пошёл прибивать доску к слеге. Вот он крестьянский быт — всегда надо быть готовым сделать конкретное дело: от самого малого, что я сделал, до самого большого — вырастить зерно, чтоб им торговала Россия.

Работай, трудись, не подличай, не завидуй — и ты свободен. Сам себе и семье заработал пропитание в натуральном виде: сам вырастил зерно, испёк хлеб, наловил рыбу, насобирал грибы, выкормил бычка, накормил корову, давшую тебе молоко, сметану.

Крестьянская страна, и опора ей крестьяне. Тяготы первой мировой войны, революции и первые два десятилетия после неё... Россия развивалась за счёт основательности, совестливости и трудовой закваски крестьян, миллионами становившихся рабочими. Все губительные новшества выдерживали они стойко. До войны Россия была ещё полукрестьянской страной. Лишь каждый пятый, родившийся до войны, мог «похвастаться» тем, что он родился в городе. Помнится искреннее удивление паспортистки в конце пятидесятых, когда в графе место рождения было одно слово «Горький». — И больше ничего? — удивлённо спросила она. — А что ещё нужно? — не менее удивлённо ответил я. Трудолюбие, врождённая дисциплина крестьян помогли в войне, и особенно в послевоенном восстановлении хозяйства страны.

Деревня надорвалась, лишившись лучших людей, а получив после начала «реформ» мощный удар, упала, как смертельно раненный солдат. Ей даже не пытаются оказать какие-то знаки внимания, причитающиеся совершённому ею труду. Она умирает, всеми забытая, в чистом поле. Вы замечали, как много воронья над умирающими деревнями?

Я смотрю на разгорающийся огонь в камине, а в голове теснятся эти тревожные мысли, не исчезающие даже от единения с огнём, от которого невозможно оторвать взгляд. Но постепенно, перемешивая дрова, подбрасывая их в огонь, я разбиваю страшные размышления, словно угли кочергой.

Но всегда попадётся сучковатое полено, бей-не-бей которое кочергой, не переворачивай десятки раз, всё равно не превращается в золу, разлетающуюся от дуновения. Несгорающий, каменистый еловый сучок приходится выбрасывать, иначе выстудишь печь, дожидаясь его полного сгорания. В пламени истории не сгорают лишь те, кто острым сучком совестливости, мудрости, таланта и труда, положенных на благо народа, царапают наше сознание.

2002 год