(Быль)

Снежные хлопья падали с еловых ветвей, кружились в хитросплетённом хороводе, бесшумно ложились на промёрзшую землю. Зима, снова зима. Григорий смотрел в окно автобуса и думал: «Как хорошо, что путёвка попалась именно сейчас, зимой, в декабре». Последние годы пережить это время без обострения болезни не удавалось. Раны горели, ныли, не давали уснуть. Иногда Григорию казалось, что осколки, которыми его тело было начинено как пирог, двигаются внутри него, ворочаются, будто стараются устроиться поудобнее. Дважды осколки выходили — один из плеча, когда Григорий лет 25 назад поднял мешок с сахаром, а один из щеки — в тот момент, когда проказница внучка решила посветить ему в рот фонариком, чтобы разглядеть тёмные пятна. От смеха щека напряглась и вдруг — кожа треснула, закапала кровь, показался острый тёмный уголок металла. Не пошёл Григорий в больницу — сам вытащил маленькую памятку, а внучка, испугавшись, с тех пор отказалась от такого развлечения.

Автобус, накренившись, вполз на территорию санатория. Григорий приезжал сюда второй раз. Полученное лечение помогло ему бодро продержаться весь год — меньше болело сердце, восстанавливался сон. Оформив документы, он пошёл в отведённую ему комнату, где познакомился с соседом — разговорчивым, шустрым Петром. Выпив за знакомство по рюмочке наливки, привезённой Петром, и, как он клятвенно заверил, изготовленной лично им, фронтовики пошли в столовую. По залу бойко сновали молоденькие официантки, приветливо встречая и рассаживая по местам прибывающих людей. Григорий неожиданно для себя с аппетитом съел и борщ, и гуляш: у него поднялось настроение, на душе было спокойно, легко.

Поджидая Петра, смотрел на входящих в зал отдыхающих. Лицо одного из вошедших было знакомо. Он подумал: «Вместе отдыхали здесь в прошлом году». Мужчина был коренаст, плотен. Быстрым взглядом окинув зал, он, выбрав место, прошёл мимо их стола, сел у окна, познакомился с соседями и начал есть. Григорий перевёл взгляд на паренька массовика-затейника, который вышел в центр зала и начал зазывать народ в клуб на танцы. Ветераны оживились: «Да, да! Нам с нашими клюшками только на танцы и нужно! Краковяк будем танцевать!» Паренёк также приглашал в клуб желающих принять участие в концерте самодеятельности. «А гармошка у вас есть?» — спросил мужчина, который показался Григорию знакомым. «Конечно, есть! — Живо откликнулся массовик, — приходите, мы вас всех ждём!»

«Ты играй, моя забава! Ты играй, едрёна мать!» — пришло в голову неизвестно откуда.

Послеобеденный сон не был спокойным. И в этот раз всплывали полные ужаса и крови, боли и страданий картины военной жизни. Виделись люди, грязные, оборванные, голодные, с безумным от усталости и ненависти взором: и он, Григорий, шёл в их рядах, скорее, плёлся, с трудом вытаскивая ставшие ватными ноги в тяжёлых рваных сапожищах из чавкающей грязи. Не русской грязи, заграничной. Куда их гнали? Зачем?

Григорий очнулся. Сердце налилось болью, дышалось трудно. Выпив лекарство, он положил подушку повыше, прилёг. Да, это раньше в учебниках писали, как легко и быстро били русские фашистов. На деле часто бывало не так. Пройдя войну от Москвы до Румынии, где был тяжело ранен, повидал Григорий разное — и страх, и боль, и ненависть, и гордость. Людей тоже встречал разных — и таких, которые первыми поднимались в атаку, и таких, которые обшаривали карманы у мёртвых. «Ты играй, моя забава! Ты играй, едрёна мать!» — без всякой связи с мыслями вдруг возникло в памяти. «Тьфу, ты, привязалась!»

«Петро, пойдём ли на концерт-то?» — позвал он соседа. «А как же, обязательно пойдём», — откликнулся тот.

Они вошли в клуб, с трудом отыскали свободные места. «Вот так раз! Народищу сколько!» — воскликнул Пётр. «Что ж, люди не только тело хотят подлечить, но и душу освежить»,– рассудил Григорий.

Концерт начался. На сцену выходили самодеятельные артисты и радовали зрителей кто песней, кто стихами. Объявили номер: «Гармонист Егор Иванович Литохин!» И вышел тот самый мужчина, который показался Григорию знакомым. Он как-то по- особенному, на угол, опустился на стул, перебрал пальцами кнопки гармони, заиграл и запел: «Ты играй, моя забава!»

В голове у Григория что-то щёлкнуло, сердце забилось рывками, руки онемели. Он потерянно смотрел на гармониста: «Вот она, память, нет от неё покоя!»

— Петя, я пойду, прилягу.

— Что ты, Гриша, что с тобой?

— Ты, Петя, смотри, смотри концерт, я один дойду, а, может, выйду на улицу и полегчает.

Он выбрался из зала на крыльцо, глотнул свежего воздуха. Вот тебе и частушка! Теперь-то он вспомнил, где её слышал и где видел этого мужика. Вот там и видел — в том самом сне, который снился ему и сегодня, и много-много лет. Только вот и не сон это, а самая что ни на есть жуткая правда — и окружение, и грязь, и голод, и вот этот гармонист. Только они шли под конвоем — грязные, голодные, окровавленные, изломанные многочасовым боем, оглушённые канонадой, а этот гармонист — нет, он не шёл, он ехал на мадьярской повозке и сидел, сволочь, также, на уголок, холёный, сытый, растягивал меха гармони и громко орал частушки, а ещё смеялся: «Что, дохляки, бросила вас советская власть. На черта вы ей, мясо пушечное!» Как же его эти мадьяры звали? — Гарик! Григорий не утерпел тогда и крикнул: «Сволочь продажная!» Гарик рассвирепел, глаза пьяные вытаращил и заорал: «А-а-а, коммуняки!» Схватил гранату, вытащил чеку и бросил с размаху в людскую толпу. Все ахнули, подались в сторону…

Григорий взглянул на свою правую руку. Ему повезло — оторвало два пальца, перебило сухожилия да нашпиговало осколками. Долгие годы он клял себя за несдержанность. 9 человек тогда погибли. В голове застучало: «Нужно сообщить в органы… а вдруг — ошибка? Может, я обознался? Наверное, обознался, сколько лет прошло». Он побрёл по аллее, старался дышать ровно, размеренно. Смотрел, как под напором ветра клонятся украшенные диковинным снежным убором еловые ветви и успокаивался: «Ошибся. В миру много похожих людей. Обознался я».

Народ шумной толпой выходил из клуба, обсуждая увиденное, радуясь чему-то.

— Петя, — позвал он соседа.

— Гриша, ну, что, отпустило?

— Да, раздышался.

Пётр начал оживлённо комментировать концертные номера, особенно, нахваливая выступление гармониста.

— Ну, мужик, за словом в карман не полезет, а пальцы-то так и бегают по кнопкам! Как бабочки порхают и как это он не запутался.

— Петро, послушай, что я тебе рассказать хочу, а ты выслушай меня и рассуди по справедливости.

— Что это ты, Гриша, смурной такой стал? — обеспокоенно заглянул ему в лицо Пётр.

— Присядем, Петя.

И Григорий, будто уже приняв какое-то важное решение, всё как было, как он помнил и чувствовал, рассказал и об отрыве от основных частей, и о мадьярах, и о том, что по сей день не знает, что это было — стратегическая ошибка или случайность, хитрый замысел или предательство. Рассказал о Гарике, о своём ранении, о безвинной нелёгкой смерти товарищей.

Пётр ошеломлённо молчал.

— А главное, Петя, этот сегодняшний гармонист сильно походит на того.

— Гриша, сколько лет прошло, может, ты ошибся?

— Может и ошибся. Он мне, погань, сколько лет снится, мерещиться начал.

— Не береди себе душу, а успокойся и отдохни. Посмотри, до чего себя довёл.

И Пётр, успокаивающе бормоча, повёл Григория в корпус. Они не торопясь шли по коридору, когда из бара вышел с пакетом тот самый гармонист. Весёлый, довольный он отпустил комплимент работнице бара и обогнал ветеранов. Из пакета выглядывало горлышко бутылки.

— Ребята, надо обмыть выступление, — весело крикнул он.

Григорий ещё больше побледнел, остановился и тихо окликнул гармониста:

— Гарик, стой!

У того дёрнулось плечо, он будто споткнулся, но потом выпрямился и, не оглядываясь, пошёл дальше.

— Гарик, стой! — повторил Григорий.

— Как бишь его? — забормотал Пётр. — А, Егор!

Егор нехотя остановился, повернулся к ним:

— Вы меня?

— Тебя, тебя, Гарик.

— Какое странное имя вы произносите.

— Это твоё имя, кличка твоя мадьярская.

— А почему вы мне тычите и что за манера разговаривать?

— A помнишь ты, Гарик, как там в Румынии ты на телеге ехал, а мы под конвоем шли? Это я тебе кричал: «Сволочь продажная!» А ты гранату…

Григорий не успел договорить, потому что Егор, круто развернувшись, со всего размаху ударил его в лицо — раз! И ещё в грудь — раз!

Голова гудела, он ничего не слышал. В сердце будто штырь воткнули. Ему казалось, что все вокруг двигаются медленно, будто танцуют. И выплывали лица — растерянно-озабоченное подбежавшей медсестры; свирепое — Петра, который одной рукой поддерживал его, Григория, а жестикулируя другой, объяснял что-то вышедшим из комнат людям; мертвенно-серое, застывшее — Егора.

«А ведь теперь ему некуда спрятаться». От этой мысли Григорию стало, вроде, и легче. Он приподнялся, махнул рукой Петру, дескать, я сейчас, я поднимусь, помоги мне немного, но застучало в висках, и люди стали куда-то исчезать, а увидел Григорий светлое, голубое, высокое небо, по которому медленно плыли белые кучерявые барашки-облака. Повеял тёплый, ароматный ветер, и этот ветер легко, как птичье пёрышко, подхватил Григория и куда-то его понёс, вселяя в душу мир и успокоение.

2004 год