(рассказ)

Раскинув руки, словно крылья, Иринка летит над полем высокой ржи, над грунтовой дорогой, вьющейся в волнах колосьев, словно лента с синей каёмкой васильков. После тёплого летнего ливня вся дорога в мелких зеркальцах луж, в которых весело скачут солнечные зайчики. Купаясь во влажном воздухе, она ловит руками горячий луч солнца. Ну, очень, очень горячий… Блин… У самого её носа. Аппетитно пахнущий, румяный, горячий блин. Пробираясь сквозь пелену сна, бормочет: «Ну, бабуля, опять ты так…». Остаток фразы проглатывает вместе с кусочком блина, вкусно-то как. В полутьме Аганя склонилась над внучкой с тарелкой, приговаривая: «Поешь, пока горячие, с пылу, с жару, да и спи дальше». Уговаривать и не надо. Сворачивается калачиком и сквозь прикрытые ресницы смотрит на красную цветастую занавеску, за которой бабушка разбирается с горшками да кринками. «Как печь топит, так и будит со своими блинами ни свет ни заря», — бормочет, улыбаясь, и проваливается в сон. И опять летит над полем, словно жаворонок. Просыпается в залитой солнечным светом комнате. Сонную тишину нарушают лишь жужжащая муха, бьющаяся в стекло окна, да мерное тиканье ходиков на стене. Спрыгнув с высокой железной кровати, наскоро кланяется умывальнику. На столе, накрытом пёстрой клеёнкой, белеет марлевый лоскуток — бабушка оставила завтрак. Раскачиваясь на деревянной табуретке, с аппетитом съедает и свежий тёплый творог, и остывшие блины, наливая себе молоко из зеленоватой глиняной кринки.

Громыхнула щеколда в сенях и, выбивая частую дробь голыми пятками, в избу вбежала румяная и весёлая Лидка, закадычная подружка и заводила всей местной детворы. Она плюхается на табуретку, умудряясь одновременно запихивать в рот масляный блин, задавать кучу вопросов и строить планы на этот солнечный денёк. В списке ближайших дел значится рытьё глины на овраге для лепки массы нужных и «высокохудожественных» вещей и наживания очередной партии цыпок на грязных ручонках. Этот пункт её планов был принят Иркой с энтузиазмом, в отличие от остальных, вроде вылазки на соседские огороды для проверки на «спелость» клубники да яблоневых зеленцов. Беззаботно щебеча и прихватив из сеней ведро да лопату, выскакивают они на тёплое дощатое крыльцо.

Деревенька утопает в зелени лужаек да черёмух. Вдоль заборов и за дворами царственно топорщатся лопухи и жгучая крапива. Осторожно пробираются вдоль опасных зарослей на заднюю дорогу. В прогоне мелькают белыми платками две неразлучные сестрицы — Иркины бабушки. Громыхая ведром, девчонки мчатся навстречу. Аганя с Аксиньей подставляют под нос лукошко со спелой земляникой. Ура! Ягоды пошли! Подружки черпают горстью ароматное лакомство, семеня за бабушками и на ходу меняя планы. Аганя вернулась довольнёшенька, проверив покосы. Травы нынче хороши, да и земляники первой набрали. Бросив во дворе ведро и лопату, девчонки берут по лукошку. Аганя с Аксиньей сидят перед домом на широкой длинной лавочке под развесистой черёмухой. Оглядываясь на них, Иринка в очередной раз удивляется, почему у всех подружек по две бабушки, а у неё — нате вам — целых четыре, все родные и любимые. Но здесь, в деревне, бабушек две, так что видимость порядка в голове восстановлена. И она догоняет Лидушку, просто радуясь, что так бабушками богата.

Лес встречает густыми смолистыми запахами да монотонным кукуканьем вдалеке. Они долго бродят по заросшей мелким березняком вырубке, собирая спелую крупную землянику. Утомлённые солнцепёком, топают назад в деревню, зажав в руке ремешки плетёных сандалий и загребая босыми ногами тёплую пыль грунтовки. А потом — вдоль улицы по мягкой лужайке из гусиной травки, распугивая кудахтающих куриц и цепляя голыми пятками куриный помёт. Аганя, подбоченясь, стоит у крыльца и что-то доказывает своему соседу Коневу, Лидкиному дедушке Сане. Вечно они спорят, ехидный дед Саня и горячая, независимая Аганя. Подружки хвастаются полными лукошками и несут их по домам. От жары совсем разомлели. Эх, искупаться бы… Да нельзя — суббота. Бабушки копошатся в огороде.

Ирка нехотя принимается за уборку — привычно вытрясает полосатые домотканые половики и, войдя во вкус, с азартом водит мягкой тряпкой по крашеным доскам пола. Надраив последнюю ступеньку крыльца, любуется делом своих рук. В отличие от чистой избы, её мордашка — как замарашка, а волосы торчат во все стороны, как пук соломы. С чувством выполненного долга за подруженькой, и — на пруд.

Они идут вдоль журчащего ручья с прозрачной холодной водой, обрамлённого густыми зарослями ольхи к небольшому пруду в зелёной низинке. Визжа от удовольствия, долго барахтаются в мутной воде вместе с лягушками и головастиками. Возвращаются, не торопясь, через поле. Высокая густая рожь стеной нависает над просёлочной дорогой, шурша и качаясь под лёгким ветерком. Зелёные обочины пестрят белыми ромашками и синими васильками. С нарядными букетами, довольные прогулкой, подходят они к дому.

Что-то неладное творится в деревне. Возле заветной лавочки толпится народ. Возбуждённая Аганя в сбившемся на сторону платке машет руками в сторону ручья и тараторит: «Там зверь, правду говорю, зверь невиданный, а глазищи — по блюдечку и огнём горят. Ой! Прям как нечистый…» Бабушка Ганя истово крестится, косясь в сторону бани. Приземистые деревянные баньки чернеют в низине вдоль ручья в зарослях черёмух и ольхи. Собравшиеся на Аганины вопли соседи загалдели, недоверчиво качая головами. Дед Саня, ехидно прищурясь, посмеивается над испуганной женщиной: «Мыши, поди-ко же, испужалась». Бабушка Ганя упрямо стоит на своём. Наконец, старик Митрич предлагает развеять все страхи, пойдя всем миром к злополучной баньке. Смех смехом, а невооружёнными к ручью не пошли. Конев и Митрич выбрали у двора по толстому колу и, возглавив бабье войско, повели всех по зелёному склону, пестреющему анютиными глазками. Низенькая, закопчённая банёшка топилась по-чёрному, а освещалась только свечкой. Перед входом валялись брошенные напуганной Аганей вёдра и коромысло — собиралась носить в баню воду с ручья. Митрич вошёл в узенький предбанник, с опаской приоткрыл дверь и… С громким стуком захлопнул её и, обернувшись, смущённо произнёс: «Там и впрямь кто-то глазищами сверкает…» Толпа испуганно выдохнула и замерла. Нетерпеливой Агане всё это, наконец, надоело. Осмелевшая в присутствии соседей, она выхватила у Конева дрын, вытолкала из предбанника смущённого Митрича и решительно распахнула дверь. В тот же миг из тёмного зёва бани выскочило что-то огромное, чёрное и лохматое, сбив её с ног. Аганя рухнула у двери, увлекая за собой громыхающие тазы, ковши и вёдра и подняв невероятный шум. А освободившийся из случайного плена «зверь невиданный», оказавшийся на поверку большущей чёрной собакой Митрича Цыганом, с лаем промчался сквозь толпу к деревне.

Что тут началось… Все хохотали от души, до слёз, испытав облегчение после пережитых страхов и волнений. Давясь от смеха, наперебой передразнивали Аганю: «3верь невиданный…» Возбуждённые и весёлые, долго не расходились, усевшись под старой черёмухой. Прибежавший назад Цыган, радуясь свободе, бурно требовал к себе внимания. А его хозяин Митрич не менее бурно требовал с Агани магарыч за пережитые свои и собачьи страхи. Обычно непреклонная в таких вопросах, бабушка Ганя на этот раз изменила своим обычаям и вынесла-таки желанное зелье. Стихийно начавшееся празднество было прервано в самом разгаре знакомыми звуками возвращающегося стада: щёлканьем пастушьего кнута да мычанием родимых бурёнок.

Все разошлись, подхваченные водоворотом привычных дел. Но ещё долго вспоминали в деревне про «невиданного зверя», и чаще других дед Саня в своих вечных перепалках с Аганей. Баню в тот вечер бабушка Ганя так и не растопила, помылись у Коневых. А потом долго сидели все вместе у самовара, прихлёбывая горячий чай из цветастых блюдечек с карамельками да мятными подушечками и спокойно беседовали. Даже баба Ганя и дед Саня, разомлевшие от парной бани и горячего чая, заключили временное перемирие и разговаривали вполне дружелюбно. О чём? Иринка этого не знает. Потому как засыпает, утомлённая, прямо за столом. И вот уже летит над зелёным лугом с точками анютиных глазок, над прозрачным ручьём с цветными камушками на дне, над родимой избушкой и любимой лавочкой под развесистой черёмухой и улетает из этого сна, из этого дня, из своего светлого счастливого детства, унося с собой его частицу. Детство живёт в нас солнечным зайчиком, прыгая радостными искорками в глазах, когда нам хорошо, и испуганно прячась от наших неприятностей и неудач. Счастлив тот, в ком искрится этот добрый свет…