Комбайн, как большой кузнечик, стрекотал где-то за перелеском. Не шелохнувшись, стояла тяжёлая, побуревшая пшеница. К этому полю на краю леса агроном пришёл от тока. Он и сам бы не смог ответить за что любит это поле, окружённое весёлым березником, почему любит сидеть вот на этом старом пне.

На току сейчас работала бригада Антониды Крутояровой. Женщины, разогретые и солнцем, и работой, с шутками ворошили зерно. Когда Александр, ухватив пригоршню, пошёл, попробовал на зуб — Антонида, высокая красивая женщина, озорно подмигнула подругам: глядите, бабы, агроном-то наш не иначе на каравай пшеничку выбирает, видать, свадьба на носу! И, уже обращаясь к нему, выстрелив в упор своими зелёными глазищами, спросила:

— А невесту выбрал, Александр Петрович?

— Где уж мне, Антонида Исаевна, не до невест. Да и без меня парней хоть отбавляй. «Три рубля ведро» — как твой Василий говорит.

— Так их, языкастых! — поддержал лежавший в холодке тракторист Василий Крутояров. Агроном сразу-то и не заметил его. Женщины сели в кружок, развязали узелки с помидорами, яйцами, достали бутылки с молоком. Пригласили и агронома.

— А ты, Василий, что не обедаешь? — спросил Александр, подстраиваясь под весёлый лад.

— Да я, Петрович, уже супчику похлебал.

— И много ли, Васенька? — предвкушая Васькин ответ, прохихикала одна из девчонок.

— Дак ежели встать, то по шейку будет…

От взрыва хохота стая голубей, бродившая по току, испуганно взмыла вверх.

Крутояровых агроном знал давно, ещё с той поры, когда приехал в «Зарю» после окончания института и жил у них на квартире. В «Заре» чуть не каждая третья семья были Крутояровы. Александр теперь уже привык, а на первых порах спрашивал у Василия:

— Это сколько же вас, Крутояровых, в колхозе?

— А ты, Петрович, разве не слыхал пословицу: «На Руси Иванов, что грибов поганых». Вот и Крутояровых столько же.

Антонида окликнула агронома:

— Хорош ведь нынче урожай, Александр Петрович? Пожалуй, ещё не бывало такого?

— Хорош, Исаевна, не то, что в первый мой год работы на этой земле.

Тогда во время уборки шли проливные дожди. В поле не то, что комбайну, на лошади было не въехать. Обходя поле, он с трудом вытаскивал сапоги из жадной жирной грязи и с горькой усмешкой вспоминал Васькин совет: «А ты сапоги-то к ушам привязывай…».

Как-то вечером, едва не валясь от усталости, он еле добрался до лавки, снял пудовую кепку, негнущийся плащ и сел, обессилено свесив руки.

Антонида сердито гремела посудой, Василий сидел за столом в клубах сизого дыма.

— А, Петрович! Ну вот вдвоём и пить веселей, разувайся, а то вино простынет!

— А ты с какой это радости, Вася?

— Так мы привычные — под селёдку пьём и без селёдки пьём.

— Ну-ну...

— Что, гибнет хлебушко-то, Александр Петрович? — приглушённо спросила Антонида, а он сидел молча, сцепив руки, опустив голову.

— Эх, развеем грусть-кручину, продёрнем по маленькой! — опять приставал Василий. Агроном встал и, чтобы заглушить нахлынувшую злость, заходил из угла в угол. Чуть успокоившись, выдавил из себя:

— Не приставай, Вася. Вот закончим уборку, тогда уж и погулять можно. А сейчас и тебе бы не советовал.

— Да брось, Петрович! Когда не умирать — всё день терять, — отмахнулся Васька.

В разговор ввязалась Антонида:

— А ты не бросай. Слушай, что человек говорит. У каждого путного сегодня сердце изболелось на хлеб глядючи, а ты, как телок за вымя, всё за бутылку нарявишь — и давай пузыри пускать! Собрать бы всех вас «мохнозаторов», по серпу или косе в руки — да и в поле. Людей поднимать надо. Вон сколько девок фабричных два дня дома сидят, да и вечера ещё длинные. А как, если ещё с неделю дождь не перестанет? Пропадёт весь хлеб.

Раскрасневшись от такой тирады, она хлопнула дверью и ушла в комнату. Василий, размягший от вина, миролюбиво бросил:

— Ты, Тонидка, кончай! Ишь, разошлись, не ваша эта бабья забота… — договорить он не успел, дверь с треском распахнулась и Антонида подлетела к столу:

— Правильно, не наше это дело! Наше дело ребятишкам сопли подолом вытирать, а ваше — вино пить?

Агроном хотел уж было вступиться, прекратить назревавшую ссору, но остановился посреди избы, поражённый внезапно пришедшей мыслью:

— А что если поставить на третью бригаду Антониду? Вот прямо сейчас пойти к председателю и предложить. Ну место ли ей, деловой, энергичной, сидеть на весовой? Да она же рождена для того, чтобы руководить, убеждать людей. И, чтобы укрепиться в своём мнении, спросил:

— Антонида, а как ты посмотришь, если тебя бригадиром поставить на третью бригаду?

Та разом остыла, судорожно взглотнула:

— Что Вы, Александр Петрович, выдумаете тоже…

Утром агроном горячо доказывал председателю, что безотлагательно надо ставить Крутоярову на третью бригаду к пашковским, что сумеет она поднять народ на уборку, найдёт подход к фабричным. Евсей Григорьевич останавливал наскоки агронома:

— Не кипятись, Петрович. Подумать надо, правленье собрать, что люди скажут.

— А что скажут, если это на пользу делу?

— Так-то оно так, но и к Лобневу больших претензий нет, старается мужик, конечно.

— Вот то-то и оно, что «конечно»! Трудно ему, — и опять пришли на ум Васькины слова: «Ну куда человеку с больным ливером…» — трудно ему, Евсей Григорьевич, день отработает, да неделю хворает лежит. И характер тихий, а в Пашкове, сам знаешь — народ зубастый.

Председатель замялся, а потом хитро спросил:

— А ты часом не влюбился в Антониду-то, агроном?

— Ну, знаешь, не ждал я от тебя, Григорьич! — и пулей вылетел на дождь.

Правленье тогда неожиданно легко поддержало предложение агронома. Антониду знали, да и Лобнев не обиделся, давно просился заменить.

С дождём, с криком, а порой и со слезами убрали тогда пашковский хлеб. Крутоярова будто всю жизнь руководила бригадой.

Агроном с интересом наблюдал за Василием, который как-то даже растерялся от её бригадирства, даже зубоскалить стал меньше.

Александр с любовью смотрел на пшеничное поле. Красными флагами по золотому его краю пламенели тяжёлые гроздья рябин и тянулись прямо к солнцу, прошивая осеннюю синь, серебряные нити паутины. Перекликаясь с приближающимся комбайном, застрекотал пригревшийся в траве кузнечик.

А у агронома всё стояли в ушах насмешливые слова Антониды:

— Что, Александр Петрович, выбрал невесту?

Улыбаясь чему-то своему затаённому, вымолвил:

— Да нет, Исаевна, никак поле не перейду!