Осенний триптих

1

И будешь ты ждать, пока жизнь пролетит,
а жёлтые розы увянут внезапно.
И сотни ошибок сольются в сплошной сталактит,
и солнце вплывёт в твоё «первобытное завтра».
Подумаешь, сколько сезонов прошло,
а горы ошибок слились с горизонтом.
И время открытий рекой утекло,
и кто-то опять улетает в Торонто.
Увидишь: кленовый рассыпался лист.
И много цветов прихватило морозом.
На что нам Канада? Отчаянный свист
в ушах раздаётся. Вот это сюрприз!
А розы живут, вопреки всем прогнозам.

2

А что наша жизнь? Прожигание минут.
Шуршание букашки в бумажном конверте.
И синий стечёт циферблат — атрибут
такой карусельной, сплошной круговерти.

Над домом, как джинн, поднимается дым,
и плачет разлукой есенинский дождик.
И месяц, который недавно проплыл молодым,
сегодня похож на пылающий коржик.
Сегодня планета теряет тепло,
и жить холодней с каждым часом полёта.
И скоро замёрзнет на кухне стекло.
И время замедлит шаги для кого-то.

3

Зима не наступит. Октябрь на дворе.
И руки не зябнут и дышится легче,
когда на высокой откосной горе
стоишь. И ветра обнимают за плечи.
Что делать?! Куда уплывёшь в октябре?
А золото листьев утоплено в лужах.
Живи, прикасайся к ненастной поре
и радуйся, что не простужен.
Пиши о холодном осеннем дожде,
но сам не остынь, будь, как лето, горячим,
и чутким, и добрым, иначе
поселится осень навеки в тебе.

Сентябрьский этюд

И вот ты остался один на один
с бумагой и ручкой;
 арктических льдин
впитала холодный сияющий блеск
душа,
только в уши вползает не треск
поленьев, сгоревших в осенней ночи,
и воздух не дымом
 сентябрьским горчит.
Ты слышишь под окнами
 пение машин,
и визг тормозов, и
 шуршание шин.
Ты чувствуешь запах
 сгоревшего дня,
в котором не видишь огня.
Ни дыма, ни ветра… В душе — тишина
и холод. На небе — луна.

Душа

Ты сжигал её однажды,
но она ещё горит.
Ты взрывал её день каждый.
но бессилен динамит.
Ты в такие джунгли прыгал,
что не выберешься вдруг.
Что там Арни, Стивен Сигал!
Запредельный сердца стук!
Что ковбои и плейбои,
суета и мелкота!
Ты её никак не скроешь.
В ней — и мрак, и красота.
В ней — полотна и обрывки,
подземелья, этажи,
голос зычный, голос хлипкий
то над пропастью во ржи,
то ныряет вглубь такую,
что не выберешься враз.
Время нас вовсю шлифует —
у неё же третий глаз.
Видит много, понимает,
к чистоте стремится вновь.
Обо мне скорбит и знает,
что сильней всего любовь!

2017 год


* * *

Китайца можно встретить, не уезжая в Китай.
С японцем — сложнее (хотя в Питере они встречаются нередко).
Взрасти в себе свой маленький шанхай,
но живи там, где родились твои предки.

Люби звуки восточных мелодий —
плавных, обволакивающих слух и нутро.
У человека не может быть много родин,
если да — он никто.

Потому что, меняя пространство,
ты как бы предаёшь его,
проявляешь кретинизм, чванство,
говоришь: туризм — всего-то всего.

Процесс этот, однако, превращается в отговорки:
ведь турист торопится приехать домой —
в быт свой, до печёнок прогорклый,
но до боли родной.

Пекин, Токио оставляй китайцам, японцам,
жмись к российской земле,
хотя Поднебесная ближе к солнцу,
Россия — в любви и тепле.

Преодолевай подлости и холод,
расстояний леденящий мрак.
Это ведь хороший повод
доказать, что не просто так

когда-нибудь очень скоро ты захочешь попасть
в сырой Петербург, но не в туманный Лондон,
где хэллуинская устрашает пасть
осенних туристов холодных,
балтийских ветров напившихся всласть.

2017 год

Разговор ветерана с человеком в костюме

«Мужество русских офицеров
поражало даже врагов,
коих у России всегда великое множество.
Умереть за Отечество — без лишних слов,
когда в поле снаряды справляют торжество —
рвутся и рвут плоть, сталь, знамёна.
(Что ещё не успели порвать?)
Всех офицеров не помнят поимённо.
Русь, Родина, Россия-мать —
слова эти морозом по коже, —
так говорил человек в костюме. —
Сердце на ниточке, на волоске.
И криком их — тоже:
«На! Получи фашистская рожа!»
И самолётом — в пике,
и в лобовую атаку, и на таран!»
«Мы в пехоте служили, —
скромно обронил ветеран. —
Немец — лютый, рвался к столице.
Морозно… И муторно на душе.
Приказ: бить отчаянно фрицев.
Близко они, в двух шагах уже…»
«И что же, батя, ведь били? —
усердствовал в модном френче человек.
«А сколько наших тогда убили!
Хватит не на один век».
«А страна-то у нас большая — выдюжит, —
продолжал говорливый наседать. —
Она пылала в огне,
расскажи, как там было, батя…»
Ветеран оборвал: «О войне
много сказано… Кстати,
не люблю умников, безумолку
тарахтящих о войне».


* * *

В каждом неформальном лидере
живёт маленький Че Гевара,
которого в детстве обидели,
и в нём просыпается варвар.

Растоптанный мир гармонии
кричал в нём долго ещё… и
жить в небольшой Каталонии,
наедать не испанские щёки,

взбрыкивать на революцию,
срывать устаревшие флаги,
путать граммы с унциями
(мать долго работала в сельмаге),

въезжать в Европу по акции
на заезженной кляче-истории…
Какие вы там ещё наложите санкции
на мою белую меланхолию?

Старость

Старость не пришла к Пушкину,
но пришла к Толстому.
Старушка высушена, вышколена —
веками зацелована.
Что бы она сказала
поэту гениальному, яркому,
какие бы ему посулила подарки?
Доделать, дописать, что в черновиках начато?
Поставить на ноги детей его — девочек и мальчиков?
Дожить до триумфального повышения звания:
из камер-юнкеров — в министры прозябания?
Нет, старость пришла не к Пушкину,
завернула к Толстому, Фету, Тютчеву,
не к Лермонтову-поручику,
к гоголевскому Плюшкину.
Спешит она зело* непредсказуема
к Петруше Гринёву, ротмистру Зурину.
Легка она и неистова,
выбирает привередливо пристани,
блестит в волосах серебряными нитями,
смотрит пристально. Вы её видите?

Примечание:
* зело — очень

Листья

1

Падают жёлтые гладкие листья,
И в акварель опускаются кисти.
Краски смешает рука осторожно.
Листья слетают бесшумно, тревожно.
Хочется листьям тепла и уюта,
Шелестом нежным заполнить минуты.
Ветер остудит дыханьем морозным
Плоть листвяную легко и бесслёзно.

2

Вниз улетает листок-недотрога,
Словно отброшенный кистью Ван Гога.
Нервно, бесцельно кружится над лесом,
Словно гордится потерянным весом.
Словно он странник, неведомый миру,
Не преклонивший колени кумиру.
Лист-одиночка, в эфире живущий
И безглагольно к свободе зовущий.

Конец 1990-х – начало 2000-х


Из стихотворений 1996–1998 годов

Чёрный ящик

Что там лежит в ящике,
Напоминающем посылочный?
Чёрного цвета куб… Обманчивым
Представленьем завороженный,
Хочу вскрыть его. Капризного
Сюрприза вожделение
Вяжет хурмой рот. Телесные
Муки, не находящие
Эквивалент, выливаются
В любопытство безграничное.
Руки тянутся к чёрному
Квадрату Малевича,
На трёх осях
 координат
 разложенному, —
Злополучному ящику,
Желанному фетишу,
На стенке которого
По-английски написано:
«To be or not to be?
That’s the question…»*

Примечание:
* Быть или не быть? Вот в чём вопрос…
(из трагедии «Гамлет» В. Шекспира)


New Future*

Голограмму включили. Оживили картинку.
Имитация сада. Вентиляторы студят
Микросхемное тельце суетящейся мухи,
Виртуально живущей в дебрях дивных растений.
Мегаваттное солнце освещает лужайку,
Где расселись туристы, очень мирно расселись
На искусственной травке. Слышен голос печальный:
— А Есенин, бывало, как писал о природе!
Как писал он красиво: «Сохнет рожь и не всходят…»
— Перестань, не эстетствуй, — кто-то нервно встревает,
Обрывая цитату, стихотворную строчку.
Ностальгии не надо. Наслаждайся победой
В светлом киберпространстве…
Виртуальное счастье в светлом киберпространстве.
Нужно, нужно вернуться в сад живой и забытый.
Вдаль от града и мира, вдаль от мёртвых картинок.
…Нужно… нужно… вернуться…

Примечание:
New Future * — новое будущее (англ.)


* * *

На лесные поляны и чёрные пни
опадает листва золотая. Огни
желтизной озаряют туманную даль,
обнажают природы печаль.
Узнаётся родное. Легко и светло
на душе. И глаза прозревают стекло,
за которым шаги не слышны никогда
и уходят поспешно года.
Разноцветьем сияют сквозь дымку леса.
Но ещё голубеют вдали небеса.
И грядущие ливни уже родились.
Скоро землю они окропят, потекут
серебристой водой. Чередою минут
продолжается жизнь.


Robert Frost

Come in

As I came to the edge of the woods,
Thrushmusic — hark!
Now if it was duskoutside,
Inside it was dark.

Too dark in the woods for a bird
By sleight of wing
To better its perch for the night,
Though it still could sing.

The last of the light of the sun
That had died in the west
Still lived for one song more
In a trush’s breast.

Far in the pillared dark
Thrush music went —
Almost like a call to come in
To the dark and lament

But no, I was out for stars:
I would not come in.
I meant not even if asked,
And I hadn’t been.

Войди!

(Литературный перевод стихотворения
Роберта Фроста Come in)

Повсюду царил полумрак,
В лесу была темень. И так
Край леса призывно манил! Тогда…
Услышал я пение дрозда.

В теми нелегко ему петь.
И лучше найти бы жердь.
Взмахнуть от души крылом,
Кричать о своём.

И песню в дроздиной груди
Ничто не могло остудить,
Хотя и луч солнца погас.
И умер закатный час.

В темнеющем мраке колонн
Огромных деревьев лишь он,
Певец, не умолкал,
Во мрак и в скорбь приглашал

Войти. Лучше к звёздам пойду.
Вошёл бы себе на беду.
Но лес предпочёл замолчать,
И некому было позвать.


* * *

На поляне пахнет земляникой,
Ёлкой с сильным привкусом шалфея.
Тихо так, что, если б Эвридика
Проходила рядышком с Орфеем,

Распознал бы каждого по звуку
Или по беззвучию движений,
Словно предстоящую разлуку
Разглядел в потоке отражений.


Из стихотворений 2000–200… годов

Осень

Сухие листья падали с небес —
С кружащейся безбрежной высоты.
Мы прожили с тобою врозь и без
До боли позабытой красоты.

Мы как бы уходили по шоссе,
До края, до предела полосы,
Писали мимолётные эссе,
Кидая на фальшивые весы

Сумбур, руду, алмазы нежных слов,
Мгновений нарастающий обвал…
…И дождик лил, стекал на горстку дров,
И чудился крадущийся обман.


Подражание Некрасову

Я жил в деревне, быстро рос
Среди полей и дивных рос.
Река струилась недалече.
Я приезжал на лето, и
Мелькали быстро мои дни,
Как будний вечер.

Я уходил в черничный лес,
Там видел сосны до небес.
Кричал, но, эхо грубо скомкав,
Стена деревьев всё росла,
А сверху птица в два крыла
Скользила плавно и негромко.

Я в детстве уходил в луга
И видел жёлтые стога,
Молчал, когда неслись на конях
Лихие парни с ветерком.
Я был, как все тогда, совком
И млел от скачек и погони.

Как всё далёко унеслось.
И слишком много не сбылось,
Но что-то щемит там под сердцем,
Когда увижу старый дом
И маму в нём,
И скрипнет дверца.


Лесная сказка

1

…И стол накрыт, и самовар, и свечи,
И на шесте кемарит смелый кречет,
И день прошёл, и солнце апельсином
Упало в лес туманный, синий-синий.

Такая тишь, что птица-недотрога
Забыла про полёт и спеть: «Спокойной ночи».
И время, как ручей, куда захочет
Течёт, но норовит там, где дорога.

Века текли — не много и не мало.
Ткачиха-тьма дарила покрывала.
А стол накрыт, как будто на картине —
Застыло всё и так стоит поныне.

2

На золотом каком-то там крыльце
Сидели иль стояли, а в конце
Исчезли вовсе, будто не про них
Слагали в нашем детстве славный стих.

На золотом иль позолоченном крыльце
Их было шестеро, а вот об удальце,
Что избирался в должность первый раз,
Мы не напишем никакой рассказ.


* * *

Совмещены все оси бытия,
Как будто я вступаю в поединок.
И длинными мечами многих «я»
Уже пронзён (иль копьями, как инок).

Как хорошо, не двигаясь, лежать
И ощущать дыхание магистрали,
Где впредь и вечно будут проезжать
Кареты из могучей серой стали,

И где вокруг не съедены овсы,
И тянет ночью синяя прохлада,
Где не претит от гладенькой попсы,
Как от дешёвой плитки шоколада,

Где осы злы, красиво не поют,
Но травы шепчут… Зверобой и клевер
Меня всегда любого узнают,
И я им тоже, тоже очень верю.