(бывальщина)

Пурех всегда считался большим селом. Церквей в нём было три. В простонародье их звали: Крапивенская, Духовская и Макарьевская. В этом селе на задворках, на отшибе, пониже к Мостовихе, одиноко проживал в небольшой избёнке Евсеюшко. Человек это был пожилой, убогий не убогий, но тихий, смирный, всегда он был где-нибудь в сторонке. Но речь пойдёт не о нём, а о его деде.

В своё время поговаривали об этом человеке плохое, только ведь не пойман — не вор. Вместе с братьями занимался дед Евсея казённым и частным извозами на дороге от Вознесенска (ныне Иваново) до Нижнего. Барышничал: покупал, продавал, менял лошадей.

Был он мужик с норовом. Как-то сговорились наши лошадники потягаться — устроить на Масленой что-то вроде конных бегов. А ему ничего не сказали. Забыли, наверное. Вроде как бы обошли. Узнал — смолчал, но обиду затаил.

И вот Масленица. Катанье всегда начинали в субботу в Городце, а потом уж в воскресенье продолжали в Пурехе. Миру-то наедет со всех сторон! Лошади на любой вкус — начиная с простых, рабочих лошадок разных мастей, полукровок, и до отменных рысаков. Улица в Пурехе широкая, так весь снег примнут, ям наездят. Сначала покатаются одни, их приостановят, затем едут другие…

А саночки! Каких только нет! И попроще, и лаковые, и ковром крытые. Шуму, смеху, визгу! То санями сцепятся, то лошади заартачатся, то на повороте или колдобине вывалятся все. Масленица — время весёлое, беззаботное, его целый год потом поминают.

Одна из местных старожилок Катя Варенкова рассказывала: «Страх как хотелось покататься в Пурехе на Масленице! У нас и лошадь неплохая, а вот сбруи выездной не было. Говорю соседу дяде Ивану: “Возьми меня покататься, а я вам на Пасху избу вымою”. Он и брал со своими девками. А перед Пасхой я дня три мыла у них полы да потолки…».

…Да, так вот, говоря по-современному, соревнования начались. Приготовились, тронулись… А где-то на полпути посреди Пуреха лошади шарахнулись в сторону и встали на дыбы: учуяли что-то.

Сначала не могли понять, что случилось. Но потом увидели: по дороге были разбросаны куски свежей волчьей шкуры. Догадались мужики-лошадники, чьих это рук дело, но связываться не стали, смолчали. Всё же бега были сорваны.

А вообще-то катались до первого колокола. Ударят к вечерне, и как дуваном всех подметёт — разъезжаются в разные стороны по домам.

Давно это было… А Евсеюшко наш так и жил потихоньку. Сбирать не сбирал, а от милостыни не отказывался. А когда умер, то избу его кому-то отдали. Стали прибираться и за печкой нашли какой-то не то кафтан, не то зипун старый, весь худой, заплатка на заплатке. Хотели сжечь. Подняли — тяжеленько что-то… Поднесли к свету — мать моя! Под воротником, под заплатками, под подкладкой разные драгоценности.

Всё сдали в Городец, в «Торгсин» — это что-то вроде магазина по сбору у населения золота.

Вот и весь сказ о богатстве, нажитом то ли упорным трудом, то ли воровством и разбоем. Кто его знает — поди теперь, разберись…