— Родилась на Севере, в городе с красивым названием Онега. Как и все, училась в школе, десятый класс заканчивала в Архангельске. Здесь же поступила в Архангельское культурно-просветительское училище на режиссёра, хотя, как и многие девчонки, мечтала стать актрисой. Потом была большая любовь, замужество, рождение сына…

В Городец я приехала в 1984 году и жила до 2005-го. Работала художницей на «Городецкой росписи», пока не начался этот разор девяностых. Была, правда недолго, почтальонкой в Серкове, ну а затем в редакции газеты «Городецкий вестник».

Общаться с людьми, открывать для себя внутренний мир другого человека, проживать его жизнь — что может быть интереснее? Взять, например, наших старух. За каждой — своя непростая судьба, выстраданный опыт. Не забуду, как одна из этих удивительных женщин, Анастасия Ивановна Симагина из деревни Ляпуново, сказала мне: «Посылай Бог здоровья до ста лет тем, кто без Бога живёт. А кто с Богом живёт, тому и так всё дадено». Высказывание, достойное философа мирового уровня.

Всегда хотела самовыразиться. И потом у меня всегда была тяга к чистому листу, желание написать на нём что-то стоящее. Это болезнь, но болезнь неплохая. Конечно, в детстве многие пишут стихи, писала и я в тетрадочки, передаваемые из рук в руки, — их ещё называют «Дневником друзей». Работала под великих: подписывалась то Есениным, то Блоком. Стихи были о любви, причём всегда несчастной. Писала и испытывала настоящий кайф… Сейчас компьютеры, на работе за ним сидишь довольно много. Но стихи по-прежнему пишу от руки, в тетрадочку…

У каждого поэта в душе живёт музыка, она зовёт, не даёт покоя, и в конце концов происходит прорыв. В какой-то момент ты понимаешь, что надо определиться и всецело заниматься тем делом, для которого создан. Жаль, что у меня это прозрение наступило довольно поздно…

Внешние изменения важны, но они — не самое главное. Важнее измениться внутренне, глядеть на мир другими глазами. Тогда и в творчестве, в писательском ремесле возникает новый уровень. Я чувствую, что мне это необходимо, чтобы двигаться дальше. Но пока, если честно, у меня не очень получается. Ведь мало знать законы современной литературной жизни — важно найти в ней своё место, быть в формате, обрести свой неповторимый голос. А это крайне трудно.

Чувство внутренней свободы дорогого стоит. Люди свободны в выборе одежды, в поведении, лишь бы оно не противоречило общепринятым нормам. С другой стороны, приходится рассчитывать только на себя и в большом, и в мелочах: если у меня вдруг закончилась соль, я никогда не обращусь к соседке, а побегу в магазин.

Не надо стареть раньше времени, надо быть в формате, избавляться от лени и своих комплексов. Не надо бояться «всё начать сначала, «пока не меркнет свет, пока горит свеча»…

Дмитриевская Нина


* * *

Потише, потише, потише…
Вы слышите, капает с крыш?
Давно из коротких штанишек
Вырос Мальчиш-Кибальчиш.

Он ходит с костылькой кривою,
Чахоточный, жив мастодонт.
Он прячет следы мезозоя
Под рыжий болоньевый зонт.

Курилку приписывал к смерти
Бесстрастный к смертям карандаш.
А он из подвальной пещерки
Поднялся на первый этаж.

И глохнет вечернее солнце
На тёмной его стороне,
И тонет вопёж кроманьонца
В могильной его тишине.

Ему не до сломанных сабель
Короткоштанных ребят.
Но ловит лишь бряцанье капель
Его слуховой аппарат.

Потише, дружок, успокойся.
И ты эти войны услышь,
Как в тихом порыве геройства
Срывается красное войско
И падает, падает с крыш.


* * *

Память, зренье и слух у меня.
Я всё помню, всё вижу и слышу.
Как цветут тополя, как дожди семенят,
Как рысёнок играет с мышью.

Я ухабина просек лесных,
Я одна из дорожных колдобин.
И дремучие сны под качанье сосны
Снились мне от брусник и смородин.

Я приучена к снежным ветрам,
К их веселью, покою и гневу.
К пересмешкам купав, к многословию трав,
К молчаливому белому небу.

Мне б учиться такой белизне
И бесстрастности той наивысшей,
Чтоб на этой земле оттого не болеть,
Что всё помню, всё вижу, всё слышу.


* * *

И ларчик расписной захлопнул крышку,
Похоронил сокровище своё.
Шершавый ветерок проворной мышкой
Обнюхивает жалкое жильё.

Снега сошли. Билибинские сини
В сырые подворотни уползли.
Колокола сиреневых глоксиний
Заглохли в нафталиновой пыли.

И ты стоишь средь неба и бурьяна,
К дверям закрытым прислонив батог...
Скрипит песок в суставах деревянных,
Мой низколобый, дряхлый городок.

И что тебе — мои любовь и память?
Их ливни смыли, с корнем выжег зной.
Чернеют под дождём резные ставни,
Захлопнул крышку ларчик расписной.