Поляков Вячеслав Геннадьевич — работал в Городце врачом-гинекологом;
теперь живёт в Канаде.

(рассказ)

Эта история приключилась ещё в первый год нашего пребывания в Афгане. Дивизия стояла тогда на юге в предгорьях, неподалёку он маленького кишлака. В паре километров от нашего лагеря начиналась пустыня, и днём в палатках невозможно было дышать. В единственном колодце, который выделили нам местные, вода была мутноватая и с горько-солёным привкусом. Воду возили автоцистернами за 10 км. Привозная вода была пригодна в пищу и для других надобностей, но качество её было ненамного лучше. Правда, медбату воду возили в первую очередь без лимита, и на кратковременный душ один раз в день персоналу хватало, что хоть как-то спасало от изнуряющей жары. Славик сменился после ночного дежурства, принял душ, поблаженствовав прохладной с утра водой, перекусил и завалился спать…

Ему снилась родная Волга. Славик в одних трусах сидел на мостках, где обычно женщины полоскали бельё, ноги в воде, в руках удочка, и они с дружком Санькой наперегонки таскали пескарей. Санька опережал Славика на три пескаря.

Пробуждение было не из приятных. Его трясли за плечо: «Товарищ военфельдшер, товарищ военфельдшер». Славик открыл глаза: за плечо его тряс скуластый вестовой из штаба. В первые годы солдатиков в Афган старались набирать из среднеазиатских союзных республик как наиболее близких по менталитету. А этому солдату Славик пару месяцев назад удачно вскрыл огромный чирей, с тех пор солдатик называл Славика только по военно-медицинской специальности и никак иначе.

— Что случилось? — со сна хрипловато спросил Славик.

— Товарищ военфельдшер, Вас к замполиту…

— Сейчас буду.

Славик сел на койке, потёр лицо ладонями и начал одеваться…

— Значит так, Висков, — инструктировал замполит. — Мы здесь с братской миссией и должны оказывать революционному афганскому народу любую посильную помощь в построении социализма…

Потом он, видимо, увидел что-то в глазах Славика и перешёл с официоза на нормальный язык.

— Короче, утром на КПП примчался староста кишлака и потребовал кого-либо из начальства. Начкар, проинструктированный в плане… Ещё короче: тут недалеко остановилось какое-то кочевое племя. Они тут тыщи лет кочуют по пустыням от Пакистана до Египта и обратно. А у жены старосты какая-то родня в том племени, седьмая вода на киселе, но по ихним законам родней мамы. И кому-то в этом племени срочно требуется медицинская помощь, кому и какая — не говорят. Врача послать, сам знаешь, не можем. Ты же парень опытный: медучилище с красным дипломом, в поле поработал — так что тебе и карты в руки. С твоим непосредственным начальством я договорился. Проводника староста даёт. Поедешь на БТРе, в сопровождение пятерых десантников дадим.

— Товарищ замполит, по такой жаре, под бронёй? Может на УАЗике?

— На БТРе староста настоял, потому мы тебе пол-отделения десант-ников и даём. Подумали, если он на БТРе настаивает, — лучше перебдеть. Да и тебе спокойнее будет. На сборы даю десять минут.

Конечно, замполит лукавил, когда говорил, что не может послать врача. Приказали бы — и послал, как миленький. Славика послали потому, что у него была одна особенность.

У него на руках никто никогда не умирал. Все знали, что если раненый или больной попадал к Славику, то он обязательно довезёт его до полкового медпункта или до медсанбата и живым передаст врачам с рук на руки. А дальше уже всё зависело от возможностей врачей и от судьбы. Но и потом его подопечные чаще всего выживали, если не наступала какая-нибудь трагическая случайность наподобие внезапного кровотечения, которое врачи не успевали остановить, или присоединившейся инфекции.

Все от рядового до генерала знали эту его особенность и в неофициальных ситуациях уважительно звали его «Геннадич». А врачи просто пользовались этой его способностью, направляя тяжёлых раненых и прооперированных в его палату. А иногда и прямо просили посидеть около проблемного пациента до тех пор, пока не минует кризис. Славик не отказывал никому и никогда, даже если по графику у него был выходной.

Сначала врачи, да и другой персонал пытались выяснить у Славика как он это делает, но тот ничего объяснить не мог. Может быть, подсознание само регистрировало малейшие тревожные симптомы в изменении внешнего вида и поведения пострадавших и выдавало сигнал: ВНИМАНИЕ! ОПАСНОСТЬ! А может быть, ещё что-то подсказывало ему как правильно поступить в каждом конкретном случае, Славик не знал, он просто делал то, что считал нужным сделать и не особенно задумывался над этим… А когда его начинали ругать за необоснованный перерасход особо дефицитных или дорогостоящих медикаментов, просто стоял и молчал. Ну, а через пару месяцев его ругать перестали.

БТР остановился на склоне небольшой низины, по которой в правильном порядке распределилось около сотни юрт. Проводник велел поставить его правым бортом к стойбищу передом в ту сторону, откуда они приехали. Всем приказал от машины не отлучаться и обращаться к местным только через него. Водителю было приказано сидеть на своём месте, остальным разрешалось присесть в тени брони, но оружия из рук не выпускать.

По периметру стойбища гарцевали на арабских жеребцах джигиты с автоматическими винтовками в руках.

Как только замолкли двигатели БТР, к нему приблизилась группа туземцев. По-восточному поприветствовав, что-то коротко спросили проводника. Тот указал на Славика. Его ещё раз поприветствовали отдельно и жестами пригласили следовать за ними. Славик вытащил из люка свои сумки, которые тут же были вежливо, но настойчиво подхвачены из его рук, и быстрым шагом вся группа направилась куда-то в глубину стойбища. В центре его стояла самая большая и богато орнаментированная юрта. Но Славика повели не в неё, а в юрту по соседству, и все сопровождающие удалились. Тут же открылся полог, и две фигуры в парандже знаками приказали заходить внутрь. Славик подхватил сумки и шагнул в прохладный полумрак.

Его провели ещё через какие-то занавески, завели в хорошо освещённую комнату, и только тут Славик понял, что происходит.

В комнате присутствовали пять или шесть женщин, все наглухо задрапированные в национальные одеяния, все с закрытыми паранджой лицами. У двух выходов стояли ещё две фигуры в паранджах, ростом повыше Славика и раза в два пошире его. На возвышении вроде небольшого помоста или большого стола лежала молодая девушка, практически девчонка лет 15-16, бледная, лица Славик не разглядел: при появлении его лицо закрыли паранджой. Между согнутых в коленях, разведённых и прижатых к животу ног девчонки висели ножки и нижняя половина туловища наполовину рождённого ребёнка. Ножки иногда шевелились, а мышцы животика иногда напрягались, видимо, в попытке вздохнуть или закричать.

— Шевелится — значит живой, — это была первая мысль, мелькнувшая в голове Славика после секунд-ного ступора. А руки уже сами сбрасывали куртку, распаковывали сумки, доставали стерильную укладку.

— Так, тазовое предлежание, то есть ребёнок рождается не головой вперёд, а тазом, а может, и ножное, сейчас уже не определишь, да это уже и не важно, но, скорее, тазовое. Действительно, запрокидывание ручек, потому и родить сама не смогла, но пульс в пуповине прощупывается, это хорошо. Сердцебиение ребятёнка (тьфу, тьфу, тьфу, не сглазить бы) хорошее — начали… Обе ручки вывели. А вот теперь всё делаем как можно быстрее. Тянуть бережно и плавно, та-ак, пошла, пошла — есть, готово! Плод превратился в новорождённого! Положить пацана на стол, блин, отсоса нет, салфетку! Салфеткой освобождаем ротик пацана от слизи. Чего же он не орёт-то?

Но тут мальчишка чихнул, хрюкнул, кашлянул и выдал ТАКОГО ревуна, что все тётки вокруг заверещали по-своему громче его. Славик взял было зажим, чтобы пережать пуповину, но стоящие рядом две матроны в паранджах вдруг залопотали чего-то и стали оттеснять Славика от ребёнка, а третья уже тащила откуда-то прокипячённые нитки, похоже из бараньих жил, и какой-то ножик, видимо, ритуальный. Обращалась она с этим с такой сноровкой, что Славик не стал возражать — вдруг у них это что-то святое? Тем более, что асептику вроде соблюли. Пуповину быстренько чем-то помазали, перевязали, пересекли, и утащили ребятёнка куда-то вглубь юрты. Там загремели тазами, послышался звук льющейся воды, значит всё делали правильно, тем более, что пацан периодически подавал свой команд-ный голос. Внезапно снаружи началась суматошная стрельба.

— Ребята?! — вскинулся Славик. Стреляло не менее сотни стволов, по звукам АК и М-16. Но крупнокалиберного башенного и взрывов гранат не было слышно, да и стреляли похоже, по всему стойбищу. Тут одна из тёток-башен около входа сделала Славику успокаивающий знак, и он вернулся к исполнению своих обязанностей.

Правило номер один: пока не отошёл послед — роды не закончились. — Славик показал цербершам пальцем на обрезок пуповины и сделал тянущий жест правой рукой. Церберши не шелохнулись. Уже смелее Славик проверил симптомы отделения последа — все были в наличии. Намотав на палец левой руки конец пуповины, выделил послед. Проверил целость его и оболочек — всё было цело. Проверил матку — матка сократилась, кровотечения не было. Славик показал на низ живота родильницы и сказал: «Айс, айс». Странно, но его поняли. Быстро притащили полукруглый глиняный горшок, положили на низ живота чистую тряпицу, на неё поставили этот горшок и налили воды из кувшина. Удивительно, но здесь, в пустыне эта вода была ледяная.

— Восток — дело тонкое, — подумал Славик, отошёл к своим сумкам и стал снимать халат. Церберши залопотали, замахали руками, притащили таз, показали, что всё надо скидывать сюда. Не успокоились, пока он не сложил в таз перчатки, халат, фартук и даже маску с шапочкой. И тут же утащили всё это в глубину юрты. Больше этих вещей Славик не видел. Затем одна из женщин внимательно осмотрела его майку, руки и лицо, видимо в поисках пятнышек крови, ничего не нашла и успокоилась. Затем Славику принесли воды, полили на руки, он вымыл руки и лицо, вытерся полотенцем, которое сразу же после использования также утащили в глубину юрты. Славик оделся, взял свои сумки и сказал: «Ну, поехали?». Одна из привратниц подошла к нему и надела на запястье серебряный браслет с какой-то надписью арабской вязью и сжала его. Браслет обжал руку не туго, но плотно и снять его было уже невозможно. Славик уважительно покосился на руку женщины. Рука была в перчатке. Затем последовал приглашающий жест на выход, но уже через другую дверь. Славик пошёл за великаншей в парандже.

Выйдя на свет божий, Славик удивился: перед ним стояло, похоже, всё взрослое женское население стойбища. Славик никогда в жизни больше не видел так близко от себя такого количества «гюльчатаек». Женщины окружили его плотным кольцом и повели в направлении БТРа. Вокруг этого кольца из женщин бегал молодой джигит, что-то кричал, размахивая сразу двумя кинжалами. Славик сразу подумал, что это молодой отец.

— Надо же, как радуется, — подумал он, — даже местный вариант лезгинки танцует. — Славик улыбнулся и помахал джигиту рукой. Джигит забегал ещё быстрее. — Значит, сильно жену-то любит, — решил Славик. В сторонке стояла, как понял Славик, группа кунаков влюблённого джигита, все с автоматами. Так они все вместе: Славик, окружающие его женщины в паранджах, танцующий джигит и группа кунаков поодаль, добрались до БТРа.

В дислокации ребят произошли изменения: на броне сидели Курбаши с пулемётом и старшина Бойко с автоматом на коленях и тубусом «Мухи» под рукой, автоматные стволы остальных десантников выглядывали из бойниц правого борта. Башня с крупнокалиберным пулемётом была повёрнута в сторону стойбища, из люка выглядывал встревоженный проводник. На броне лежал упитанный барашек, набитые чем-то большие матерчатые сумки и наполненные бурдюки.

Женщины подвели Славика к БТРу, вежливо, но настойчиво показали, что погрузиться нужно именно под броню в десантное отделение, и даже помогли захлопнуть за Славиком люк. БТР, рыкнув моторами, сорвался с места. Некоторое время их ещё сопровождали всадники с автоматами, затем отстали. Только после этого проводник успокоился и даже начал улыбаться.

Отъехав десяток километров, БТР свернул в небольшую ложбинку и остановился. Старшина Бойко постучал по броне прикладом: «Вылезай, славяне, обед». Все полезли на свежий воздух. Постелили брезент, начали раскладывать содержимое хурджунов. Там были свежайшие лепёшки, вяленое мясо, сушёные фрукты, сыр, сладости и ещё что-то восточное. Причём, всё вкуснотищи неимоверной. Все ели и закатывали глаза от удовольствия. Только вот проводник всё посматривал квадратными глазами на серебряный браслет на запястье Славика.

— Геннадич, ты чего там натворил-то? — спросил Бойко, — как пальба началась, мы думали — всё, амба. А потом местные появились, натащили всё это богатство, и мы поняли, что жив курилка.

— Ничего не натворил, роды принимал.

— Да ну? И как?

— Как, как? Принял.

— А чего этот кинжалами махал?

— Не знаю. Радовался, наверно. Курбаши, спроси у проводника: чего этот джигит кричал-то?

По мере того, как проводник говорил, глаза Курбаши становились всё круглее.

— Он говорит, что это был муж той женщины, что рожала. И по законам их народа, за то, что ты видел его жену голой и трогал её руками, он должен был тебя зарезать. А женщины племени взяли тебя под свою защиту. С этим браслетом ты можешь свободно ходить по всему Афганистану, ты под защитой этого племени. Это очень сильное племя. Воины этого племени всегда были грозой пустыни. Мы видели только один клан этого племени, а их сотни.

— А как же муж?

— Женщины племени взяли тебя под свою защиту. Рядом были их мужья. Если бы он хоть пальцем тронул любую из этих женщин, мужья убили бы его. И теперь, когда муж имел возможность тебя убить, а ты невредимым ушёл от него, он не имеет права мстить. Наоборот, он будет защищать тебя, если кто-то захочет причинить тебе вред. Ты под защитой племени. Таковы их законы.

— Да, Восток — дело тонкое…

— Ну а кто родился-то? — спросил старшина.

— Мальчик.

— Во! За это надо выпить. Они ж нам семь бурдюков вина погрузили! Сечёшь? По бурдюку на брата! Пятки-то обмывать надо, — весело вскричал старшина Бойко.

— А замполит?

— А замполит как раз все бурдюки у нас отберёт. Так что, сейчас надо. А замполиту скажем, что местные напоили. А мы отказаться не имели права, потому как братство народов, понял? Курбаши, тащи бурдюк!

Курбаши улыбнулся и полез на броню.

Во всех бурдюках оказалась чистая, как хрусталь, прохладная, божественного вкуса вода…