М.Ю. Лермонтову

Кровавая меня могила ждёт
Могила без молитв и без креста…

М.Ю. Лермонтов

Поручик, поручик, куда Вы спешите?
Зачем Вам мятежный Кавказ?
Любите, страдайте, кутите, грешите
Презрев Высочайший Указ!

Под новенькой буркой погоны блеснули,
Качнулся усталый возок.
Зачем Вам, поручик, чеченские пули,
Коварный и льстивый Восток?

Куда же, куда Вы спешите, поручик?
Без Вас Шамиля усмирят!
Неужто покладистей, да и покруче
Поручиков нет у Царя?

А дальние проводы — лишние слёзы,
Дороги не будет назад.
И Вас провожают кресты и берёзы,
Да бабушки любящей взгляд.

Прощайте Тарханы, задумчивый берег,
Балы и гвардейский бомонд.
Как воздух горяч, как беснуется Терек,
Как мрачен чужой горизонт.

Дуэль неизбежна, как смена дозора,
Как этот последний рассвет;
Загладить не сможет нелепую ссору
Разряженный вверх пистолет.

Противник серьёзен, такой не промажет,
А как же, дуэль — так дуэль.
Спокойно прицелясь, наверное, скажет:
«Ну что, отшутились, Мишель».

А Вам всё лежать под намокшей шинелью
Покуда придёт тарантас…
Убийство тогда называлось дуэлью,
Разборкой зовётся сейчас.

Александру Блоку

Идут века, шумит война,
Встаёт мятеж, горят деревни.
А ты всё та ж, моя страна,
В красе заплаканной и древней.

Александр Блок

Революция, как гидра трёхголовая,
Скоро будет пожирать своих детей,
А Россия, и босая, и голодная
Спешно строит односпальный мавзолей.

Были выдворены, сосланы, расстреляны
Те, кто в списки неугодных угодил.
Почему же это я тревожу Ленина?
Да хотя б за то, что Вас он пережил!

Отпустила Вас судьба не дальше Питера,
Не втянула в этот жуткий карнавал.
Не могли тогда Вы знать, что и у Гитлера
На штандартах красный цвет преобладал.

Как хотелось объявить кремлёвской мафии
Вас Поэтом революции всерьёз! —
До того уж вы ей здорово потрафили
Знаменитым «белым венчиком из роз».

Но Христос не исповедовал насилие,
Не обучены и Вы такой игре.
Ах, какие были в Шахматово лилии,
Как дышалось, как писалось на заре!

Пруд заросший и сирень непроходимая
И любительских премьер мятежный жар,
Воля дикая, восторг, поля озимые,
И под старой липой вечный самовар.

А у Зимнего — ни мата и ни выстрелов,
В тупике запломбированный вагон.
И цыганка всё поёт, звеня монистами,
И садится Незнакомка в фаэтон.

Наломали дров, что белые, что красные,
Забывая про бесчестие и честь.
Только Вы могли любить Россию разною,
Мудрым Гамлетом приемля всё как есть.

Ваши даты машут траурными крыльями,
Превращаясь в юбилеи вновь и вновь,
Чтоб вернуться к Вам стихами и картинами, —
Тема вечная, как Смерть и как Любовь.

С.А. Есенину

Всё встречаю, всё приемлю,
Рад и счастлив сердце вынуть.
Я пришёл на эту землю,
Чтоб скорей её покинуть.

Сергей Есенин

Златоустый и златоглавый,
Не воитель и не герой
Со скандальной повенчан славой
И крещён кабацкой Москвой.

Всё так просто и всё так ясно,
Только кто ответит сполна:
То ли жизнь прожита напрасно,
То ли ярче звезды она.

За санями позёмка вьётся,
Расплескала песню гармонь…
Он ещё в табуне пасётся,
Несказанный розовый конь.

Первых строк несмелые шпоры
Скоро тронут его бока.
Никакой ещё Айседоры
У рязанского паренька.

Завизжат восторженно дамы
От шокирующих манер,
Всё глядит на дорогу мама,
И ещё далёк Англетер.

А закат горит, пламенея,
И черёмуха так цветёт…
Он по лугу, не по Бродвею,
Босиком в легенду идёт.

По мотивам «Смутных дней» И.Бунина

Вот встанет бесноватых рать
И как Мамаи всю Русь пройдёт…

И. Бунин

Холостым ударила Аврора,
Сдвинув исторические вехи.
Символом разрухи и террора
Стали комиссарские доспехи.

Прежних революций атрибуты —
Будто затаившаяся мина,
И обломки барского уюта
Тлеют головешками в камине.

Смутные о немцах разговоры,
Очереди, митинги, аресты,
И кувшином дьявольским Пандоры
Мнится Кремль, святое раньше место.

«Отбирали книги на продажу» —
Запись восемнадцатого года,
Ничего подлее нет и гаже
Этой битвы с собственным народом.

«Злобные нападки на Советы»,
«По живой России панихида»…
Одного не поняли газеты:
Это безысходность и обида.

Собирали деньги на поездку —
Так напоминающую бегство,
А ночами, словно бы в отместку,
Видится заснеженное детство.

Нобелевский счёт в парижском банке,
Речи, поздравления, банкеты.
Только вот на доллары и франки
Не купить обратного билета.

Не купить просёлки и овраги
И капель с пасхальным перезвоном.
Можно только чистый лист бумаги,
Да приют последний за кордоном.

Марине Цветаевой

Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.

Марина Цветаева

Не было вовсе Елабуги,
Были Париж и Москва…
Девочка мчится по радуге,
Звёзды вплетая в слова.

Милые праздники детские,
И Рождество, и Покров,
«Нива», стихи декадентские,
Вычурность девичьих снов.

Рифмы слетают доверчиво
Стайкой непуганных птиц,
Льётся до позднего вечера
Свет из-под тёмных ресниц.

Светлое, доброе, нежное,
Всё улетит в никуда.
Плата за сны безмятежные
Несоразмерно крута.

Встречи какие пророчили
Всплески нахлынувших рифм!
Встретили юные дочери
Голод, разлуки и тиф.

Так уж положено исстари:
В драке лежачих не бьют.
Что же лубянские рыцари
Мужа в застенок ведут?

Скорбно заплатите подати,
Пряча глаза под вуаль,
И до финала досмотрите
Этот нелепый спектакль.

Как не меняй декорации —
Фарсом останется фарс.
Не приняла эмиграция
Русская, русскую Вас.

Снова судьба беспощадная
Будто с цепи сорвалась.
Скоро осколки снарядные
Сына отнимут у Вас.

Спета последняя ария,
Занавес вовремя дан…
Не было вовсе Татарии —
Был впереди Магадан.

Михаилу Булгакову

В белом плаще с кровавым подбоем,
шаркающей кавалерийской походкой…
вышел прокуратор Иудеи Поитий Пипат.

Михаил Булгаков

Если б Понтиий Пилат
Образумил тупую ораву,
Или кто-то другой
От Голгофы Спасителя спас…
Михаил Афанасьевич,
А большевистские нравы
Проржавевшим штыком
Достают временами и нас.

Ваш герой поседел,
Но на митингах здорово лает,
И не надо уже
По трактирам для публики петь.
Он джинсовку одел,
Демократом себя называет,
Жаль, что Вы на него
Не успели намордник надеть.

Как Алёша Турбин
Вы душою и мыслями чисты,
И чудак Мышлаевский
Над Вами подшучивать рад.

Михаил Афанасьевич,
Разве враги коммунисты?
Но Андреевский спуск
Оказался для Вас крутоват.

Белой гвардии боль,
А под Киевом где-то Петлюра.
На погоны легла
Отступления горькая пыль.
Михаил Афанасьевич,
Что Вам дала диктатура,
Кроме права писать
Про окрашенный кровью ковыль?

И тиранов, и гениев
Скроют могильные плиты.
Все мы смертны, увы,
Но сейчас разговор не о том.
Вот и Мастер ушёл,
Но осталась его Маргарита,
Патриаршьи пруды,
И, конечно, таинственный дом.

Иосифу Бродскому

И увижу две жизни
Далеко за рекой,
К равнодушной отчизне
Прижимаясь щекой.

Иосиф Бродский

Далеко она от Вас теперь, Россия,
Где назвали Вас опасным безработным.
Уж давно привычной стала ностальгия
По метелям и дождям её кислотным.

Живы в памяти крещенские морозы
И российское глухое бездорожье,
Телефонные полночные угрозы,
Демонстрации и съезды скоморошьи.

Кумачовые столы на грязной сцене
И накачанные мальчики у входа:
«Даже если этот стукнутый и гений,
Всё равно — потенциальный враг народа».

Эмигрантские тревоги и печали
Притупили боль прижизненных кремаций.
В душу Вам тогда изрядно наплевали,
Но не стоит на убогих обижаться.

После августа * у нас — как после свадьбы.
Где по пьяни обесчещена невеста
Боги ссорятся: с Олимпа не упасть бы,
И дерутся. как плебеи, из-за места.

Коммунист зовётся нынче демократом,
Бизнесменом называется барыга;
Вас печатают, но больше «Самиздатом» —
Третьей власти стародавняя верига.

А народ… А что народ, не унывает,
Анжелику он читает и Ремарка,
Брагу делает и атом расщепляет,
Сигареты продаёт и иномарки.

Так же слушает Вивальди и частушки.
Или Шнитке, что мудрёней, но престижней.
Посмеялся бы сейчас над нами Пушкин,
И как Сахаров, отправился бы в Нижний.

И хотя мои стихи не без изъяна,
В них ни разу не помянуты Вы всуе.
А ещё спасибо Саше Мирзояну,
Что озвучивал Вас, в общем-то, рискуя.

К берегам своей безрадостной отчизны
Ваш корабль, когда-нибудь, да и вернётся.
Вам, Высоцкого признавшего при жизни,
Слово доброе, конечно же, найдётся…


* Август 1991 года.

Памяти Б.Л. Пастернака

Напрасно в дни великого совета,
Где высшей власти отданы места
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.

Борис Пастернак

Который год горит свеча,
Тревожа совесть.
Как хорошо крушить сплеча
Чужую повесть!

Или, набравши в рот воды,
Тайком креститься,
Когда послушные суды
Начнут глумиться.

Его заклятые друзья,
Не усмехайтесь!
Уж, коль вернуть его нельзя,
Так хоть покайтесь.

Как с ним Россия обошлась —
Казалось бредом,
Но во сто крат сильнее вас
Он был ей предан.

Шагал под минный вой статей
С эпохой в ногу,
И вас, как сукиных детей,
Жалел немного.

Судьбе своей не изменив,
Успел немало,
Но как бездарен детектив
Его опалы!

Он был по рыцарски красив,
Подняв забрало.
Неповторим его мотив,
Трагична слава.

Не удержался он в седле,
Такое дело…
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Борису Корнилову

Усталость тихая, вечерняя
Зовёт из гула голосов
В Нижегородскую губернию,
И в синь семёновских лесов…

Борис Корнилов

Ты молод, плечист и застенчив,
Таких только Волга родит.
И встречный пока что не встречен,
И целая жизнь впереди!

На нивах хлопочут комбайны,
Давно уж не ходят в лаптях,
Но Керженец древнюю тайну
В глубоких хранит омутах.

А Керженец — речка из детства,
Он строг, как раскольничий скит.
Но нету надёжнее средства
От горьких ребячьих обид.

И, может, забросив рыбалку,
Весло и предутренний клёв,
Часами ты слушал русалку
Под музыку синих лесов.

Прорехи житейской изнанки
Отсюда ещё не видны,
И первого сборника гранки
Пропахли дурманом сосны.

Но волость становится тесной,
Прощай, деревенский уют.
Текут бесконечные рельсы,
И новые зори встают.

В досаду надменной столице
Докажет провинция ей,
Что мало поэтом родиться,
Не выстудить душу важней.

Своей сумасбродной отчизне
Служил ты, как только умел.
Ты так торопился по жизни,
Что пропасти не углядел.

Тебе не досталось Гражданки —
Тогдашних мальчишек удел,
А лечь под немецкие танки
По воле Вождя не успел.

Как верил ты в «Русское чудо»,
Как звонко гордился страной!
А дальше писать не буду.
А дальше — тридцать восьмой…

Владимиру Семёновичу Высоцкому

Пророков нет в отечестве своём…

Владимир Высоцкий

Нас, счастливых и обихоженных
Дрожь прохватывала порой,
Если пел о путях нехоженых
Твой охрипший в пути герой.

Дрался ты со шпаной арбатскою
И о фронте — только мечтал,
Но под песни твои солдатские
Не один взгрустнул генерал.

Мы с тобой и на «Вы»-то не были,
Ты прости уж за это «Ты»,
Но в твоей приблатнённой небыли
Столько было злой доброты!

Не терзаясь похмельной жаждою,
Ты дурачился и шутил,
Каждой ролью и песней каждою,
Ненавязчиво нас учил.

Персонажи твои нетрезвые
Были в чём-то трезвее нас,
На плакаты, теперь облезлые,
Ты не тратил ни нот, ни фраз.

И в тумане, приторно-розовом,
Сквозь трусливый и злобный лай,
Со своею ухмылкой серьёзною
Любовался на этот рай.

Оборвав ремни безопасности,
Задыхаясь в крутом пике,
Первым пасынком был у гласности
В благолепном нашем мирке.

За дипломами и медалями
Не гонялась твоя звезда,
Поздно имя твоё ей дали мы,
Закатившейся навсегда.

Без страховки, один над пропастью,
Бьют лучи с четырёх сторон…
Стал и болью нашей и совестью
Твой простуженный баритон.

Булату Окуджаве

А всё-таки жаль,
Что в Москве нету больше извозчиков…

Булат Окуджава

Неистов и упрям
В арбатстве и добре
Певец прекрасных дам
И листьев в ноябре.

Изыскан он и прост,
Судья, но не палач,
И как грузинский тост
Возвышен и горяч.

Крылатому коню
Аккорды он дарил,
И через всю страну
Троллейбус синий плыл.

Надежды старший брат,
Разлуки горький сын,
Во весь Охотный ряд —
Гитарные басы.

На весь Тверской бульвар,
От Пушкина до звеёд
Его негромкий дар —
Ответ на чей-то SOS.

Ни Брест и ни Кабул
Не знали двух солдат,
Связали их судьбу
Володя и Булат.

Один в огне сгорел,
Другой стрелять не смог,
А кто-то поседел,
А кто-то в землю лёг.

Пиратствуют такси
Где властвовал лихач,
Рассохся клавесин,
Состарился скрипач.

И, обмакнув перо
В московскую зарю,
Уже крадётся рок
К его календарю.

Но шарик голубой
Не взмоет в облака.
И не трубит отбой
Горнист его полка.

Александру Розенбауму

Пусть в вихре нот чудесных
Соединяются сердца и песни,
Пусть тучи слов
От зла укроют нашу землю.

Александр Розенбаум

Я люблю этот голос
Взволнованный и глуховатый,
Эти песни люблю,
Хоть согласен я с ним не всегда.
В них афганский песок,
И Андреевский флаг полосатый,
И расстрелянной Ладоги
Чёрная злая вода.

Прошагал он по белым ночам
Долговязым мальчишкой,
Триумфальными арками
Питерских старых дворов,
Возвращая долги
Кораблям и отважным братишкам,
И воспев Ленинград
От дождей до фонарных столбов.

Для людей, не для славы,
Не ради оваций и денег,
Он больную страну
Подпирает надёжным плечом.
Жизнь не так уж плоха,
Если есть у меня современник,
Что людские сердца
Открывает гитарным ключом!

Юлию Киму

Встанешь с видом молодецким,
Обличишь неправый суд,
И поедешь со Жванецким
Отбывать чего дадут.

Юлий Ким

Имя римское ношу,
Остальное — всё корейское.
Стать бессмертным не спешу,
Сочиняя песни дерзкие.

И к событиям не глух,
Я давно уж стал читаемым,
Что, конечно, режет слух
Всем Проханово-Куняевым.

Я не Цезарь, я поэт,
Работёночка не пыльная:
Лавров нет и крови нет,
Только кляксы есть чернильные.

Ни копья и ни коня,
Ни щита и ни охранника,
В арсенале у меня
Лишь очки и «Паркер» старенький.

И гитара на ремне,
Как оружие возмездия,
Злые рифмы в колчане,
Да весёлые созвездия.

Отдыхать от ратных дел
Цезарь в бани шёл с гетерами,
У меня же — Орготдел,
Или встреча с пионерами.

Утром он бредёт в Сенат,
На челе его страдание,
А меня опять пилят
За неявку на собрание.

Между оргиями он
Донимал германцев с гуннами,
Мой же слушатель сражён
Атакующими струнами.

Ося Бродский убеждён,
И, пожалуй, с ним согласен я:
Коль в империи рождён —
Жить в глубинке безопаснее.

Цезарь не был бы убит,
Скрывшись в горы от товарищей,
Был и я бы меньше бит
Указующе-карающей.

Ты мне, Кимушка, прости,
Графоманство откровенное,
До кониа ты их прочти,
Эти строки вдохновенные.

Может, скажешь про меня:
Иванов, мол, доморощенный,
У чужого, мол огня
Ты пригрелся, гость непрошенный!

Каждой новой песни жду
(Чтоб ты только не обиделся)
Как наверное, в аду
Грешник ждёт энергокризиса.

Как каникул ждёт студент,
Как влюблённая влюблённого,
Как лукавый Президент,
Ждал Союза обновлённого.

Всякой накипи готов
Век раздать по индульгенции,
Но из сотен островов
Есть один — Интеллигенции.

Вот и всё. На том стоим.
Прочь наветы и сомнения!
Потому что Юлий Ким —
Это совесть поколения.

Саше Башлачёву

Поэты в миру
После строк ставят знак «Кровоточив».
К ним и Бог на порог,
Но они, верно, имут свой срам.

Александр Башлачёв

Наверно, поспешил
Ты всё-таки родится;
Был ясным горизонт,
Да скользкой колея.
Немыслимый накал
Не может долго длиться,
Помноженный сто раз
На зыбкость бытия.

Тебе Высоцкий дал
Надрыв и бесшабашность,
Есенин подарил
Берёзовую грусть.
А рок-мотив, ну что ж,
Ведь это только частность,
Всего лишь проба сил,
Дань возрасту чуть-чуть.

В редакции, в пути,
Под нудную летучку,
Под холостяцкий быт,
Под шарканье толпы
Вязал ты кружева,
А чаще плёл колючку,
И первым на себя
Примеривал шипы.

Не вымученных строк
Дозволенная дерзость,
Не образов чужих
Измятая постель —
Мятущейся души
Шальная запредельность,
Оборванной струны
Немая канитель.

Последняя зима
К тебе уже спешила.
И високосный год
Не выпустит руля.
А горькая страна,
Она тебя простила,
Но не простит себе
Россия февраля.

Тебя без посошка
Проводят одногодки,
И вечность отразит
Незнаемый твой плёс.
И мёрзлая земля
Расплавится от водки,
От яростных стихов,
От поздних горьких слёз.

Александру Вертинскому

И тогда с потухшей ёлки
Тихо спрыгнул жёлтый Ангел
И сказал: «Маэстро бедный,
Вы устали, Вы больны»…

Александр Вертинский

Пахнут Родиной хризантемы,
Дням унылым потерян счёт.
Отголоском былой богемы
Ветер в сопках чужих поёт.

Жёлтым ангелом бой проворный
За кулисы несёт графин,
С ностальгией в своей гримёрной
Вновь артист один на один.

За стаканом рисовой водки
Он на миг прикроет глаза,
И Пьеро, усталой походкой
В довоенный вернётся зал.

Гимназистки с криками «Браво!»
Будут астры к ногам бросать.
Позади — Париж и Варшава,
Впереди — да если бы знать!

Умилённо вздохнут старушки
И мужчины потупят взор,
А за Бугом грохочут пушки
И крестьянин берёт топор.

Надевай, Россия, погоны:
Лошадей не воротишь вспять.
Краснозвёздные эскадроны
Будут душу твою топтать!

Ты велика не только хлебом,
Нерушима, как Третий Рим,
Что же тесно под этим небом
Непутёвым детям твоим?

Сколько будет бед и страданий,
Крови, слёз, разбитых сердец,
Всё познает рыцарь скитаний,
Не предавший страну певец.

Сан-Франциско и Палестина,
И шанхайских кварталов дно,
Где ты, маленькая балерина?
Как всё это было давно!

Отрешённость больного жеста
Никуда из песни не деть.
Как устал он, бедный Маэстро,
В позолоченной клетке петь!

Юрию Визбору

Длинной-длинной серой ниткой
Стоптанных дорог
Штопаем ранения души.

Юрий Визбор

Пахнут соснами песни Визбора
И морзянкою озорной,
И написаны не для избранных,
Это значит, для нас с тобой.

По-над Сретенкой, по-над тундрою,
Над безвременьем наших дней,
Песни добрые, песни мудрые
Нам становятся всё нужней.

Переулками, перелсками,
век без устали им бродить.
Ни с ансамблями, ни с оркестрами
Струны тихие не сравнить.

Что отмерено, всё отпущено,
Пламя жаркое и зола.
Песни Визбора пахнут тучею,
Что слезу над ним пролила.

Александру Галичу

И плевать, что на сердце кисло,
Что прощанье, как в горле ком.
Больше нету ни сил, ни смысла
Ставить ставку на этот кон.

Александр Галич

Сам себе и прокурор и адвокат,
Сам себе и прокурор и адвокат,
Сам себе и прокурор и адвокат,
Сам себе и декабрист и демократ.

Сам себе и Гумилёв и Пастернак,
Сам себе и эмигрант и патриот,
Диссидент, антисоветчик и враг,
Да ещё российских бардов оплот.

В Соловках седые камни не спят,
И могилы у Кремля нарасхват.
И ещё запрет на песни не снят,
А ещё, который Галич, распят.

Про погоду, про природу пиши,
Подпевалам подпевай для души.
По указке, по Цековской дыши,
И сухарики по тихой суши.

А вокзал похож на стылый барак,
И таможенники как кумовья;
Опусти, страна, скорее свой флаг,
Это совесть уезжает твоя!

Отправляется в последний этап,
Да недолгим тот окажется путь.
Как посмел он, взбунтовавшийся раб,
За родимую колючку шагнуть!

А мотив его неспешный звучит
И на кухнях, и у дальних костров;
А Лубянка, та по прежнему бдит,
Но бессмертие — сильнее замков.

Памяти Игоря Талькова

Они уходят, не допев куплета,
Когда в их честь оркестр играет туш
Актёры, музыканты и поэты,
Целители уставших наших душ.

Игорь Тальков

Он не Дантес, но такой же подонок,
Кто расстрелял недопетую песню.
А децибелы рвались из колонок
Вслед за душою его в поднебесье.

Не промахнуться бы в сердце большое,
В сердце, вместившее столько России!
Можно слепить из Иуды героя,
Но не воскреснут глаза голубые.

Мудро, и может, немного наивно,
Он говорил: «Я вернусь непременно».
С Чистых прудов погрустневшие ивы
Все уж глаза проглядели, наверно.

Он и рождён, и убит не случайно,
Верил в страну, потерявшую Бога;
Знал он, казалось, какую-то тайну,
Глядя с подмостков печально и строго.

Сколько ушло их, ребят настоящих,
Старую истину высветив чётче:
Не прославляющим власть предержащих
Век отпускается вдвое короче.

День рождения Андрея Макаревича

Ты помнишь как всё начиналось?
Как было впервые и вновь?

Андрей Макаревич

Андрей Макаревич, Заволжье, 2008 год

Всё очень просто
И без проблем,
Заместо тоста —
Немного тем.

Отцовский старый
Магнитофон,
Битлов гитары,
Короткий сон.

Четвёрки этой
Крутой разбег
Прошил кометой
Наш затхлый век.

Провинциалов,
Простых ребят
Внесли в анналы
С Армстронгом в ряд.

Аккордов шпоры,
Фанатов вой
Как мушкетёров
Вели их в бой.

Под эти сказки
Взрослели мы,
Их водолазки
Белей зимы.

Гитары рокот,
Ударных гром,
Сияет Сопот,
Горит диплом.

Архитектура,
Прости, прощай,
Свои эпюры
Сама решай!

Но выбор сделан,
Дымят мосты.
Уходит Леннон —
Приходишь ты.

Годов застойных
Грядёт пора,
Стихов крамольных
Из-за бугра.

Ликует серость,
Берясь за плеть,
И расхотелось
Писать и петь.

А у ломбарда —
Как у шинка;
Чего ж вы, барды:
Кишка тонка?!

…………

Богов чугунных
Изъела моль,
А в умных струнах
Таится боль.

Не может слово
Сойти на нет,
«Машине» — снова
Зелёный свет!

А борзописцам,
Что вечно лгут,
Из «Синей Птицы»
Не жрать рагу.

И ливерпульский
Иссяк родник,
У рока русский
Теперь язык.

Ты помнишь дачу,
Опальный рок,
И ту поддачу,
Где пили сок?

Тебе, Андрюша,
Не привыкать
Хулу послушав,
Своё играть.

Легла дорога,
Как нотный лист;
Талант — от Бога,
От чёрта — риск.

Не остановит
Тебя ГАИ,
Блажен, кто помнит
Хиты твои!

Как говорится,
Дави на газ!
«Машина» мчится,
И — в добрый час!

Олегу Митяеву

И в дымных разговорах,
Где незачем кричать,
Мы сверим наши истины до точек.
И утром нам не надо будет
Мчать в «Союзпечать»,
Где «Правда» ждёт нас
Штабелями строчек.

Олег Митяев

Олег Митяев, Заволжье, 2004 год

Поговорим давай с тобой,
А то уедешь в Таганай,
Иль с Дэ-ДэТэшною братвой
Ворвёшься к Кукину на чай.

Или с Тарасовым вдвоём
Опять на Грушинку махнёшь,
Или с гитарой босиком
На крышу выбежишь под дождь.

С улыбкой доброю Булат
С необжитых своих высот,
Как умудрённый старший брат,
Наверно, скажет: «Ну даёт!».

Ты там смотри не простудись,
Ведь не поймёт тебя народ,
Когда пронзит тугую высь
Твой кашель, а не твой аккорд.

Поговорим о том, о сём,
На кухне встретивши рассвет.
Тихонько Визбора споём,
Помянем тех, кого уж нет.

Поговорим с тобой за жизнь,
Про Перестройку и Застой.
Я наточу потом ножи
Твоей соседке холостой.

На звонкий бардовский Олимп
Пришёл ты, как к себе домой.
Но никогда потёртый нимб
Пускай не кружит над тобой.

Хоть лицедеи говорят,
Что у тебя от них гастрит,
Я уважаю тех ребят,
Зато и ты не лыком шит.

Ну Кукин — ладно, тот всегда
Корпоративностью грешил:
И сам теперь кинозвезда,
И друга тоже приобщил.

Но Макаревич всех хитрей:
Уж как тебя превозносил!
Не экономил свой елей,
А вот на «Смак» не пригласил.

Всё это, впрочем, ерунда,
У барда заповедь одна:
Беда страны — моя беда,
Иначе песне грош цена.

Когда с Арбатского моста
Открыл пальбу геройский танк,
Некстати, но и неспроста,
Я вспомнил твой «Осенний парк».

По счастью не застали мы
Ни сорок первый, ни ГУЛАГ,
А над Челябинском дымы —
Социализма отходняк.

Знамёна красные в пыли
Теперь лежат на чердаке;
Мы столько лет к вершинам шли,
А оказались в тупике.

Пора свершений позади,
Давно почил СССР.
Банкиром сделался бандит,
Торгует жвачкой инженер.

Я — не взаправдашный поэт,
И ни колючек мне, ни роз;
Я только отражаю свет
И малых и великих звёзд.

Пускай в стилистике грешу,
И с рифмой часто не в ладах,
Но я, упрямый, псё пишу,
И удаётся иногда.

Моё нахальство извини,
На пародийность не сердись.
Ещё «Митяевские дни»
Не раз украсят нашу жизнь.

Так ты особо не серчай,
Ведь иногда и сам шалишь.
Про нимб, смотри, не забывай,
Да ты, никак, дружище, спишь.

2010 год