Евгений Расторгуев. Стихи. 2007

От нас останется ещё одно облачко. Завтра
оно растает…


Единственному спутнику жизни — моей жене Тамаре Гусевой
её трагическому уходу



* * *

Несуществующие цветы…
Вы расцвели в душе поэта,
средь снов
несуществующего лета,
и по холмам над Волгой
разбросали стебли,
и пёстрой каруселью
букеты завили…
И запах ваш средь запахов чертополоха
в ветрах дурманил
ночи тьму…
Вы сохранили для меня,
с рожденья моего,
всю роскошь игр воображенья,
в фантазиях,
придуманных,
несуществующих
цветов.

Несуществующие цветы…
Мой стол рабочий…
Мы видели…
“Ты жучишь мне…”
Лишь на картине можно увидать
О!
Таинственный пришелец вечер…
В тот вечер…
Стрижи!
Чтобы увидеть муравья…
Свет утренней зари…
Хожу паяцем…
Что живопись?
Шкаф…
Мы в юности…
Мы — мужики…
Хожу по закоулкам памяти…
Откуда ждать письма?
Как маленький, смотрю…
Жизнь…
Я не люблю последний день календаря…
Средь детских лет…
Так хочется мне…
Теперь сказать мне некому…
Я помню…
Прошла…
Был храм разрушенный…
Каким-то чудом…
У каждого…
Я отворил окно…
Родились оба мы…
Ты говорила: “Приезжай!”…
Паром последний…
Стояли мы на берегу…
Сегодня…
Теперь я путешествую…
Как часто, чтоб преодолеть…
Что лучше Лето иль Зима?
Цыган, похожий…
Я — Есмь!
Как мы завидовали…
Взял чуточку белил…
Два ангела сидели…
Ступенями по старым временам…
«О чём грустишь?»…
В общественном саду…
Исчезнуть…
Свеча горела…
Сегодня католическое…
Я трусом стал…
Твой ангел…
Я плачу по ночам…
Прошедшее…
Июнь ещё не наступил…
Под музыку шарманки…
Недаром древом…
Я тайно приходил…
Над Волжской гладью…
Предвестницей разлук…
Они мальчишки были…
Румяный ангел…
Я стал бояться белого…
В каком-то городке…
И мне всё кажется…
Ты так ещё хотела…
Вокруг болота нашего…
Я подружился с карасём…
Я не заплачу, если все…
Тик-так — бегут часы…
Над Волгой…
Была натянута верёвка…
У Волги на песках…
На небе…
Я начал жизнь…
Три крошечных слепых…
Мы заняли какой-то городок…
В ночь Новогоднюю…
Любила ты…
Хозяйство Городецкое в упадок…
Он в старом зеркале сидит…
Ночами ярмарка шумит…
На плитке керамической…
Среди лугов…
Бумага белая…
Мне показалось…
Всё дальше от меня…
Май голубой!…
Художник…
Хочу узнать…
Мазок последний…
Гурзуф…
Лунатики — луны канатоходцы…
В разлёте…
Пред днём рожденья…
Не дай мне Боже…
Так грустно слышать…
Сосед был Петя…
Ещё хожу, преодолевая боль…
Какие речи, кто произносил?
Все говорят…
Остался я один…
Бутылки…
Громадное окно в Париже…
О! Тальники!…
Куда бежит бобыль…
Старый флаг…
За всех за нас…
Сквозь занавеску на окне…
Сиены…
Снежинка белая…
Цветок…
Босою ногой…
В Гурзуфе средь камней…
Весь город в золоте…
В церковном хоре…
Ночные шорохи…
В музее зритель…
Я по твоим…
Свет месяца неясный…
Поговори со мной…
Шаги в ночи…

Расторгуев Евгений в мастерской, 2007 год

* * *

Мой стол рабочий
утренний рассвет!
Кладу я на него
листок бумаги.
Не надо мне
ни ручки,
ни карандаша,
зарёй я вывожу
на небе строчки,
как чайка розовой ногой,
у волжской кромки
в золоте песка, выписывает крестики
и точки…
Проснувшееся утро стирает ластиком рассвета,
написанное в ночь…
И вспомнить силишься…
Но ветром
ритмы
точно челн уносит.
Сквозь веко мутное
гляжу,
окошко
кажется мне озером туманным
и где-то по нему,
в расплыве силуэта
идёт Христос
и машет
мне
рукой…


* * *

Мы видели,
как падает звезда,
сорвавшись с высоты,
и гасит свет в кустах
за дальней речкой.
И след её мирского увяданья
всё длится
средь
ушедших лет…
…А небо в брызгах звёзд цвело
и соловьи звенели,
руладами переполняя ночь.
Мы видели
сквозь тайну мирозданья
звезда полночная,
прощаясь, из жизни уходила…
Сидели мы
рука в руке…
Ты ничего не говорила…


* * *

«Ты жучишь мне!» 1)
Романса польского
слова ты напевала,
бренча гитарой на одной струне…
Потом
пошла знакомить с родителями…
Отец был чёрен,
словно воронёнок,
а мать была бела,
как рафинад…
И сквозь фарфоровую белизну,
рассветом розовым,
горели щёки.
А ты была смугла
загаром волжским…
Отец был русским.
Полька мать…
Ты полукровок.
Романс по-польски ты умела
напевать,
да вряд ли мать тебя учила…
Она сама,
живя в России,
всё забыв,
хранила где-то
в глубине души
те прежние слова…
Родители
в своём противоположье
друг друга дополняли,
как ларец и замок,
что должен был хранить
добро.
Отец был болен,
и пошли несчастья.
Семья осталась без отца…
В Прибалтике и Польше
родственники были…
И письма, но не часто,
приходили.
Но связей не было…
Романс в воспоминаньях
остался.
«Ты жучишь мне!»
ты говоришь мне!
Но я —
Но я молчу.

1) Слова из польского танго 1933 года Wszystko mi jedno («Мне всё равно»).
Композитор Бялостоцки З., либретто Шмарагд Л.


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Лишь на картине можно увидать
застывшую волну
в своём могучем беге,
иль остановленные облака
над морем или дальнею горой,
и молнию,
прочерченную белой краской…
Но грома не слыхать…
Так письма старые хранят
оттенок речи
того,
что близок был тебе.
Слова как в хрустале,
реликвией
от прошлого остались.
Фонографом звучит их музыка
в ушах…
Интимности и смех застыли
и можно снова ими
любоваться…
И годы человека , что ушёл,
сохранены.
Вот это в юности…
А эти мысли в горе иль в обиде,
в просьбе,
в нетерпенье,
скорее увидать тебя…
В любви!

Полуистлевшая бумажка
хранит кусочек жизни, —
души ещё живой…
…Ещё ручей бежит по камешкам
и шумом будоражит утро,
питает тальники…
Они ему весенней зеленью,
склоняясь , отвечают.
А ниточка дождя от белых
облаков
несёт божественный небесный
разговор.
…Мне письма от тебя —
тебя живую
сохраняют…
… И обернувшись от окна…
И своего ухода…
Ты:
«Здравствуй , Ёжик!»
снова говоришь…
Но капелька слезы
мне мутит глаз
и я нечётко различаю
твои черты…
Бумажный шелест писем
в воспоминания уводит,
твой
показавшийся реальный силуэт…


* * *

О!
Для тебя играет Пан
на дудочке своей
в кустах прибрежных…
Его мотив зовуще-нежный
разносится по утренним
волнам…
Ты
в шепотах молитв
по тальникам прошла,
и тысячи свечей
весь берег окропили…
Оранжевый рассвет
по облакам спешит
и продолжает Пан
играть за Волгой
для тебя
душевный свой
мотив.


* * *

Таинственный пришелец вечер
под сводом обагрил
обвалы облаков…
Закрасил алым цветом до горизонта
притихшую реку.
Последний луч его ушёл
обхаживать
другие веси…
Белёсый месяц вывел стаи звёзд,
и, как овчар, стал искорки костра
гасить
и, огражденья ночи отворив,
впустил её в свои пределы,
накинув одеяния для сна,
и голубым окрасились
дома,
река, напившись синьки,
заиграла искорками
звёзд,
ночь,
погасив последние огни,
накрыла город наш
контрастным покрывалом.


* * *

В тот вечер
мне шестнадцать лет.
Тебя увидел я
впервые…
Высокий воротник
и муфты белый цвет,
и в талию пальто,
и чёлки локон из-под шапки…
Закат плясал по маковкам
дерев…
Внизу аукались гудками пароходы,
и тихий голос голубой природы
звон колокольный
по Волге
разносил.
В вечерней темноте
улыбку
можно было только угадать,
как у цыганки,
среди карт гадальных
счастье найти…
Из-за кремлёвских стен
луна лимонно-жёлтым
нам светила.
Ты руку вынула из муфты…
И из ладони —
выпустила первую звезду…


* * *

Стрижи!
Мечта ушедших лет
раздолья Городецкого,
у осыпей оранжевых песков
и шума птичьих крыл…
Я в старости
истрёпанный Пьеро
изъеденного ветром балагана,
ищу мучительно
средь белых облаков,
хотя б одну черту
от ласточки былой…
Но пятна чёрных нор
безжизненно глядят
средь осыпей холма
в упругое пространство…
Осенний день кристально чист,
как лист бумаги,
не маранной стихом,
и волжская волна,
на цыпочках ступая,
в низовья завивает
последний свой водоворот.


* * *

Чтобы увидеть муравья,
мне надо
зиму пережить
иголкой не исчезнуть в стоге сена…
Иль с тучки не пролиться
отчаянным дождём…
Увидеть муравья,
ползущего меж трав!
Всего лишь!
Жизнь нитью паутинной
истончилась.
И слабый ветерок
порвёт её…
Ты помнишь снегопад,
как он
Цветным калейдоскопом
обрушился на нас.
Оранжевые блики солнца,
бельчатами
по веткам заплясали…
И ты, глаза пуша, сказала:
«Весною будущей
увидим муравья!
»
И ветер
весело швырнул в лицо нам
синий снег.


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Свет утренней зари
всё реже
заглядывает мне в окно…
ноябрь пылит
дождливою порой.
Повяли дерева,
и осень
сменила свой убор,
взяв в руки чёрный зонт.
Ушла за горизонт,
на юг
к теплу…
Стекло заиндевело от дождя
и серый день
жильцом ко мне
нежданным поселился,
расположившись по углам,
и ветер
лист последний
бросил мне в окно…
Ждём первый снег…
Ладошкой мягкой
зима
загладит черноту земли.
И сотни ангелов в полёте
рассыплют нам
небесный свет,
гирляндами его развесят по деревьям,
и запах первый,
сочный,
снежный
галчонок принесёт.


* * *

Хожу паяцем
манекеном деревянным…
шарнирами
скрипят шары, то ног , то головы…
Не пробежать по травке
ангельской походкой…
Рукой-крылом по воздуху взмахнуть…
Увы!
Туман,
которым раньше любовался, —
теперь пылит глаза.
Через слезу — пейзаж,
как в радуге я вижу,
и подношу его к глазам чтоб рассмотреть.
Мне кажется порой —
за ближнею горой
не разберу,
то ангельские крылья
иль электрический фонарь
дробит сетчатку глаз…
Хожу паяцем,
плету верёвкой ноги
и молодость моя
переселилась в сны,
где я листаю
прошлых лет страницы —
страны,
в которой я забыл
от счастья ключи.


* * *

Что живопись?
Бег босиком по облакам…
Иль утром солнечным
по каплям
сбор росы в бутылку…
Иль шум от нарисованной травы.
Иль цвет дыры в баранке,
иль спозаранку вчерашний
сон
Рассказанный ежом?
Откуда живопись приходит?
Кто дарит колорит?
Кто линию ведёт твоей
рукой?
Поди узнай
тех тайн секреты?!
Один лишь ветер
мог бы разгадать…
И рассказать тебе…
Поди
поймай его!


* * *

Шкаф
в комнате моей
закрыт и нем.
И надо бы пересмотреть,
и что-то выбросить,
не поднимается рука…
Душа твоя в нём продолжает
жить!
Шкаф в комнате закрыт,
но по ночам
я слышу разговоры:
«Вот этот шарфик я надену
на концерт…
Куда-то брошь я положила,
а тут она нужна
её мне не хватает…
Перчатки и бинокль…
»
И так всю ночь.
Шкаф с виду только нем…
Он памятник
моей любви,
где взбалмошность
соседствовала с вдохновеньем…
В нём каждое мгновенье
закончено
трагическим концом…
Он ,как корабль, в глубинах вод
хранит во времени
все разговоры прошлых лет.


* * *

Мы в юности
загадывали
счастье по звезде…
И в ночи лунные
друг другу, тайны поверяя,
на неё смотрели…
Ты видишь ли её теперь?
Зарос наш сад…
И голос птичий умолк.
И светлячок в сиреневых кустах потух…
Но к вечеру на небе
всё так же
светит
прежняя звезда…
Ты видишь ли её…


* * *

Мы — мужики…
Но ты в походах
умела вровень с нами груз таскать…
И добывать жильё…
Тебе дал тайну Бог,
дружить с народом
и с бомжем , и с секретарём…
на дальних землях,
где ходили штормы
Баренцева моря,
не зря мы
опирались
на тебя…
Там , где под ногой,
то скользкий камень,
то болото,
гнус раздирает руки и глаза
и холод пробирает тело
ты всех подбадривала смело,
луча лучами глаз…
И солнце в тучах выходило,
сушило наши робы
и от брезента поднимался пар,
а ты нам Пушкина читала
и говорила:
«Мужики!
Ещё полкилометра.
И у рыбацкой тони — этюды будем вновь
писать…
И рыбу есть…
И отдыхать…
И вновь любимым делом заниматься..
Ну!
Поднимайтесь и берите рюкзаки!
»…
И шли мы няшею,
шаг в шаг ступая.
А ты как божий проводник,
вела нас в тонущий в пространстве
горизонт.
А я —
растерянный чудак.
Ту память обронил
на Севере меж кочек
с голубикой и малиной…
И проросла она на сопках,
и ей уютно красками пылить
по серым небесам…
Средь нас
иных уж нет ,
а кто остался , я думаю,
спасибо скажут мне,
что написал я эти строчки,
воздав тебе
ту малость лести,
что в тостах говорят
за праздничным столом.


* * *

Хожу по закоулкам памяти,
но мысль о смерти не встречаю…
Ведь даже в старости
не модно с ней
дружить.
И немощи из каждого угла
голодным взглядом в душу смотрят..
А за окном весна
вьёт каруселью облака.
Приподняла зрачок зелёный
травка…
Кобальтом голубым сияют небеса
и дышит грудью фиолетовой земля…
Я медленно иду
притихшими шагами
по красоте…
Роскошествует май!
И шаловливый ветер у облака,
взяв белой краски,
в календаре
закрасил
чёрное число ухода моего.
А ангел — подсмотрев,
унёс с собой тот лист…


* * *

Откуда ждать письма?
От облаков?
Их горизонт развеял…
От трав?
Так осенью повяли травы…
От вод, что заблистали
ушедшей голубой
слезой?
Так русло высохло
и вод не гонит ветер.
Откуда ждать письма?
Коль нет тебя на свете,
и почтальон
конверт из рук не передаст…
Не высыплет из сумки —
говор и смятенье,
и шум лесных дубрав
и облаков
полёт,
И горний свет
Души,
и блеск
твоей слезы…
Так хочется — средь
бега ветерка
Ещё хоть раз
тебя
увидеть…
И слово , словно
ветер, услыхать.


* * *

Как маленький, смотрю
на краски:
Вот это кадмий красный,
а это кобальт голубой,
и охры золотистый цвет,
как угли от затухшего костра…
А дальше все белила,
цвет
колыбели детской,
накрытой простынёй…
Простые краски,
но в подарке
чёрной нет…
Пусть ночь, отнявшая тебя,
уходит,
и чтоб в душе
рассвет
сиреневый
скорее наступил…
И ты , чтобы в игре
глаза прикрыла
мне ладошкой
и на ухо шепнула:
«Мой Ёжик! И я хочу
с тобою краски посмотреть
в Раю мне может что-то пригодится.
Вот это фиолетовый кобальт,
а это кадмий золотой,
как солнце…
Свет зелени, сияющий в окне
зелёный перманент…
»
…И грустно стало мне…
и я подарок
от себя подальше отодвинул…


* * *

Жизнь,
как шалаш для рыбака;
тут есть
и соль,
и лук,
и хлеб,
и небо,
и песок,
а если повезёт,
и дымом можно насладиться
от костерка,
где в котелке
кипит и булькает
уха.
Жизнь — из души твоей шалаш.
А белый пароход,
тот что проходит рядом
средь акварельных берегов,
на нём
и музыка,
и танцы,
и блеск волны,
идущий за кормой,
но счастье у тебя,
где соль
и лук,
и хлеб,
и много неба…
И уха, и запахи её.


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Я не люблю последний день календаря,
когда последняя заря свивает
розовые строчки
пред расставаньем,
когда Бетховена играет
оркестр в последний раз…
А дальше — тьма…
Последняя слеза…
Последние слова…
И путь последний,
последняя заря уже невидимая глазом,
не ощущаемая сердцем красота…
Я не люблю последний день календаря,
когда ты в чёрточку
между двух дат
вмещаешь жизнь свою…
Что Рай?
Когда ты рек разливы оставляешь.
Шум тростников
И россыпи песков…
Дождей прохладу…
И мне не надо вечности,
написанной убористым шрифтом
и заключённой в твёрдую
обложку…
И бесполезно у Всевышнего просить отсрочку
в последний день календаря,
когда кровавая заря
в последний раз выводит мне
земную строчку.


* * *

Средь детских лет,
когда двурогая луна
раскачивалась ввечеру на небе,
чертёнок голубой из нашего болота
меня сопровождал…
Он каверзы подстраивал,
бросая пыль в глаза,
иль на реке
водою
брызгал на мои сандальи…
Хвост подставлял,
чтоб я упал с горы…
Оглянешься,
а он в улыбке
скалит зубки
И в сумерках вокруг
Бросает светляков…
Чертёнок голубой из нашего болота
стучал по окнам
мне
и, вызывая в сад,
зелёным огоньком
плясал по веткам вяза,
в малинниках,
запутавшись
валежником хрустел…
Двурогий голубой пострел
хотел на дружбу
навязаться…
Но я взрослел.
По вечерам, аукаясь,
его не находил.
Струился воздух в испареньях
над болотом,
луна дрожала перед ночью душной,
но больше
маленький чертёнок
из тростников
ко мне не выходил.


* * *

Так хочется мне
повторить спектакль
по пьесе,
что ты в юности создала.
Ты королевы роль
себе избрала…
А я — оранжевый от лампы свет
средь сумерек
заставил,
преобразить лохмотья в бриллиант..
И вспыхнул бант огнями золота
среди твоих волос,
и шлейф от платья
ручейком кобальта
засиял…
А я стоял
среди толпы
несуществующих статистов
себя пажом вообразив,
чтобы средь темноты
твоей руки
коснуться…
И не хотел проснуться,
чтобы,
не пропустить
ещё не созданный
финал…


* * *

Теперь сказать мне некому:
«А помнишь?
Отец, ещё был молодым
и с нами вместе ладил
на рыбалку,
а бабушка
откуда-то пришла и принесла
резную прялку,
которую хотелось мне иметь.
А помнишь наши разговоры?
»
Теперь все умерли
и некому сказать:
«А помнишь, как щавель мы ели?
И уток выводок летел…
За ближними кустами было
их гнездо,
и Волга по ногам босым
у нас
плескалась…
И вдалеке плыл колокольный
звон…
Он шёл неспешно
девичьей походкой,
то затухал и прятался в холмах,
а то косою звонкой
воздух заплетал,
и долетал до нас басами
к этим облакам,
лугам,
заливам
и кустам…
Хотелось шапку бросить в небо,
упасть в траву,
зарывшись с головой в цветы,
и кислоту от щавеля
почувствовать в гортани…
»
«Вы помните!»
Кричу я в облака…
Молчит пространство…
Воздух замирает…
Не отвечает даль
и эхо тонет
в вышине.


* * *

Маме.

рисунок Расторгуева Е.

Я помню,
как ты серый шарфик
сохраняла.
Перчатки длинные,
из страусовых перьев
белое боа…
Ты с офицерами в нём танцевала
в балах последних
довоенных лет…
Убиты были все в четырнадцатом…
Кто выжил —
погиб в гражданскую войну,
Как брат отца Евгений…
Он офицером был
и в девятнадцатом убит…
Меня назвали в честь него
в двадцатом…
От времени того
осталось
лишь твоё изображенье до венца.
Жених увёз тебя
от гибельного плена…
В твоей судьбе
река
в мгновенье превратилась
в сельский ручеёк,
где заросли ольхи
и голубой осоки…
…И облака,
стоящие весёлым табунком
у маковок церквей…
Об жмых ты руки быстро исколола.
Тут поросята,
овцы
и корова…
…И никаких балов!
Что было на твоей душе,
не знает даже Бог…
Ростов Великий…
Дачи…
А тут Нижегородские холмы…
На них татары
русских распинали на крестах
и потому Погост
село назвали.
А белое боа,
перчатки длинные
и шарфик газовый
как память сохраняла
и иногда
на них смотрела
в воспоминаньях перебирала…
Пока ту память
не изъела
моль.


* * *

Прошла,
махнула мне крылом,
и в ветре серебристом
край платья я поцеловал…
То было утром
В поле чистом.
На стронциановом раскате
неба
месяц догорал…
Ушла за тёмную полоску леса,
мне бросив из крыла
белёсое перо,
которым я теперь
пишу стихи в часы ночные
в задумчивой тоске
и жду,
что в будущем рассвете
не в снах,
а на яву, —
увижу я следы твои
средь вспыхнувшего неба,
и синеву бездонных глаз
зальёт
далёкий горизонт…


* * *

Был храм разрушенный
над Волгой…
Стояли две стены…
И долгий
Пароходный крик гудка
гудел внизу.
На росписи былой,
с повреждённым взглядом,
в хитоне белом,
забрызганный осенней грязью,
с рукой благословляющей
Христос стоял.
И дали в мареве осеннем
голубели…
Ходили по дороге голуби,
ища зерно…
И кучи кирпичей
с отбитой штукатуркой,
где очерк,
то руки,
то глаза
громоздились на горе.


* * *

Каким-то чудом
эхо донесло мне
голос твой…
Он сохранился в тальниках
Заволжья
в любовном шёпоте свидания
со мной.
Тобой оброненная фраза:
«Чрез годы неужели
мы не сможем увидать
звезду,
которая в сиянье
нам шлёт привет!
»
Ты крикнула волнам:
«Не может быть!»
И эхо
Быть!
Жить!
Плыть!
Бессчётно повторило.
Сквозь снег и вёсны,
влетая ,то в окно, то в дверь,
ночами в сны…
Сквозь утренний рассвет
мне эхо через годы доносило
те давние слова,
когда-то в детстве
брошенные
в Волжский водоём
Быть!
Жить!
Плыть!
Всегда вдвоём.


* * *

У каждого
своя страна…
У одного в поклоне
пейзане на дорогах.
А у другого нет дров,
чтоб печь топить
и в комнате мороз.
У некоторых страна
видна,
но только через почту…
Живя в Америке,
в воображенье видится страна!
По телевизору,
или в газетных
бреднях —
одна страна…
А если грязь месить
своей подошвой —
другая…
А маленькая божья птичка воробей
стучит в окно
чирикая:
«Что знаете вы лежебоки,
о дорогах,
в которых трудно отыскать
зерно…
О небе — облаках его,
с которых можно
воду пить?
»
У каждого своя страна,
и каждый старается найти
песчаную косу,
чтоб реку перейти,
не замочивши ног…
Но оступившись тонет
в омуте бездонном…
Земля — родит,
земля и погребает…
Для многих — мачехой бывает
своя страна.


* * *

Я отворил окно
и в жизнь свою
впустил кусочек ветра
и сливки белых облаков…
Рассвета
утреннюю тонкую прозрачность…
Пусть в комнате
моей
концертами зальются
птичьи голоса…
Краса на цыпочках
глаголицею прокрадётся…
Сиреневым настоем
запахнут небеса…
Я отворил окно, чтоб
солнечный котёнок
на подоконник лёг,
и золото своё погладить
дал рукой,
и электрическими искрами
в стихи мои вбежал…
Любила ты
при первых днях весны,
оконную оклейку оборвав,
впустить к нам в комнату
две тонны ветра молодого,
чтоб он
бумаги,
занавески
расшвырял,
юлой пройдя по полу,
хлопнул дверью…
И пробежав ногой босой
по коридору,
сквозь кухню
выскочил в окно.
Любила первый клейкий запах
от берёзы,
размяв в руках,
вздохнуть весёлый дух…
И взглядом утонуть
в прозрачных небесах
лениво-тающего горизонта…
Я тайную черту переступил…
Задумчиво гляжу на стёкла
растворённого окна,
ища в игре теней
неясные виденья
примет
прошедших дней
твоей
весны…


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Родились оба мы
в эпоху смут и
революций…
Бумажкой лакмусовой
окунулись в Волжскую волну…
И детство окропили
от её прибоя…
Среди легенд старообрядческих
в Авдеевском лесу
искали мы к себе тропинку
и в ярмарочном плясе,
не в сказках — наяву,
медведь по улицам ходил
в обнимку с оперным цыганом
с отливом плисовых штанов
и яром кумаче.
Разгульный НЭП, промчавшийся
на тройке,
пылил дорогами и пряниками
пах…
В смазных, начищенных до блеска
сапогах с гармониками
появились усачи…
И пристань завалили воблой…
Но ненадолго.
Красноармейские шинели
повели
под бабий плач
кого-то
в каталажку…
Поблажка быстро кончилась…
Кумач с плеча цыгана
пошёл на красный флаг…
А мы читать учиться
начали по спискам на заборах…
И кто-то лоб крестил,
свою фамилию не находя…
Мы видели с тобой,
живя на Волге в разных
городах,
не на картинах классиков, —
воочью,
как пары обнажённые
под лозунгом:
«Отбросим стыд!» ходили…
А в небе пролетали дирижабли,
которые теперь и в книжках
не найти.
В земле,
как в крепкой гуще,
чтоб выпечь куличи,
в народе пыл пылал…
Кто горлопанил на трибунах,
а кто свой огород копал…
Чинил поветь.
Пахал.
Чтоб на зиму зачины сделать.
В волнах качались барки…
Везли по ярмаркам:
арбузы,
мёд,
муку.
И ветер низовой
на мачтах у причала
флаг красный
весело трепал…
Мужик мочился в Волгу
и головой качал…


* * *

Ты говорила: «Приезжай!».
Но адрес
впопыхах
мне написать забыла…
И снег,
что ты мне подарила,
упал к моим ногам.
И кони детства —
голубые кони,
умчавшись в облака,
растаяли вдали…
И призрачные корабли
без парусов,
без капитана
ушли неведомо куда…
Сказала ты мне: «Приезжай!».
Я в снах мучительно ищу тот адрес,
что ты
при нашем расставанье
подарила ветру…
А мне забыла подарить…


* * *

Паром последний
за Волгу уходил…
Он в сумерках вечерних
в сиреневую точку
превращался…
И увозил
Стук сердца твоего…
Ушёл паром последний…
Зелёный огонёк на катерке,
то слева,
а то справа,
звёздочкой затерянной
вдали качался…
Всё дальше скрип парома…
И говор…
И ржание коней…
Лишь взгляд последний,
мне брошенный
из-за перил,
на много дней
в душе моей
остался…


* * *

Стояли мы на берегу,
цыганка пела
под гитару.
И вдалеке мигал,
как звёздочка в ночи,
огонь костра…
Она
твоей душе была сестра!
И так же
жизнь свою
проигрывала в песне,
как ты в пастелях
утопила жизнь свою…
Безвестные стоят они
за шкафом,
Хранят открытия
и трепет сердца,
но скрыты от людей…
Как этот необычный голос,
плывущий в воздухе
вечернем,
оставленный
на Волжском берегу…


* * *

Сегодня
облако, похожее на Ангела
с оторванным крылом,
ко мне в окошко залетело,
и голос человеческой мольбы:
«Художник,
почини моё крыло,
лететь мне надобно
к воротам Рая!
»
И облако заполнило
всю комнату мою…
… И в комнате запахло
Раем!
Пришлось работу бросить,
взять кисточки,
палитру,
и красками, как по лёвкасу,
своим искусством
новое крыло намалевать.
Я за работу попросил:
«Найди мне душу близкую
в Раю,
и передай ей —
горсточку песка речного,
пусть вспомнит
зелёную струю
у тальников…
И жилку голубую на руке,
держащей горсть
созревших
чёрно-бархатных черёмух
».
И выпустил я облако в окно…
…Оно крыло раскрыло…
и превратилось снова
в Ангела,
махнуло мне
неведома откуда
появившейся рукой…


* * *

Теперь я путешествую,
но лишь во снах,
в стране чужой под утро
просыпаюсь…
Распаковав нехитрый свой багаж,
иду по улице средь говора чужого,
поодаль море плещется
и чайки ходят средь людей…
Их розовые лапы
следов цепочки оставляют
на авто…
Я на каком-то бьющемся
как в лихорадке
фанерном самолёте
лечу над морем.
Пилот его сажает
на поле из цветов…
Ты средь встречающих
рукой мне машешь,
кого пришли встречать другие
не пойму…
Раз я один на самолёте пассажир…
И катится, как колесо из пара,
облако…
И мы на нём,
в пространстве белом,
среди песчаных отмелей
находим дом
в три этажа…
Прислуги нет…
Но завтрак приготовлен
и кофе, и пирог,
разрезанный на дольки…
но съесть не успеваем…
Жираф на третьем этаже стучит в окно…
Он гидом нам сегодня будет…
В своей стране…
А мне всё кажется —
по детству я иду,
а шкура у жирафа,
средь золота рассыпчатых песков,
напоминает склоны Волжских гор.
Оковы сна разорваны….
И не дают
мне досмотреть красоты той страны,
а главное несчастье,
что давит грудь мою, —
В одной стране я вещи,
а в другой — твою улыбку потерял.


* * *

Как часто, чтоб преодолеть
пространство.
Рука, писавшая письмо,
была проводником,
а птица — почта,
путь
по воздуху
торила…
Любила ты
меж строчек
мне
Ёжика нарисовать
и глаз его,
что точкой
обозначен,
в словах всегда лазейку
находил,
то подмигнуть,
то уколоть
колючкой…
Он улыбался мне
последнею строкой
и язычком заклеивал
письмо…
Я отвечал тебе: «Твой Ёжик!»
и на конверте рисовал
Ежа.
В преодолении пространства
этот росчерк
нас объединял…
В нём был Урал,
и Городец,
и Волжский Нижний,
наконец —
Париж!
Без улиц и без крыш,
мгновенье заключённое
и нарисованное
на парапете
Александрова моста…
И где б мы ни были,
чтоб нас ни разлучало,
была ты та ж,
что и в начале
из начал,
когда ты Ёжика
впервой нарисовала
и «Здравствуй Ёжик мой!»
впервые
вывела строкой…


* * *

Что лучше Лето иль Зима?
Тут зной,
а там мороз
И синие дорожки…
Здесь кущи зелени,
цвет краски изумрудной…
Разбавь белилами немного,
и в солнце зазвучат
ультрамариновые тени.
Звенящий жаворонок с высоты
любуется макетом из детских кубиков-домов
в аквариуме из деревьев.
…В тебе то лето, то зима
проглядывает ненароком.
В глазах твоих костёр,
в душе морозный день…
Ждёшь оттепель…
Ан нет! Пурга уже пылит в глаза,
а там гроза нежданно наступает…
Бывают дни,
природа отдыхает…
Ты смотришь в облака…
Они грядой идут,
с собой уносят грозы,
и солнце из-за туч
сияет вновь.


* * *

Цыган, похожий
на медведя.
Медведь, похожий
на поводыря,
идут по улицам зелёным…
Бушует лето по садам.
В рубашке алой
бородач-цыган
бьёт в бубен с лентами…
Медведь-артист
изображает бабу,
жеманится
и вертит задом,
взрывая смех…
И ходит по воду.
Печёт в печи блины,
и кроя морду просит пятаки.
Ему приносят,
кто конфеты,
кто калачи…
Собравши медяки в суму,
по улицам горбатым
уходит цирк
в полуобнимку,
среди безумно
белых облаков
по Детству
моему…


* * *

Я — Есмь!
Я — Бог!
Я создал землю —
но свою…
И Рай,
где поселил
живые Души…
и звоны Китежа
из Светлояра
на землю возвратил.
…И населил своим народом.
пусть эти чудаки
на счастие живут!
Гудошники фланирующие
по утренней природе…
Красавицы в холмах,
поднявши очи к облакам,
и пьющие из них
живительные воды…
Полуабстрактные фигуры.
Где нет ни рук, ни ног,
но смотрит глаз налево и направо,
имеют право жить
на выдуманной, красочной
земле…
земле…
И радостно бывает мне,
что в небесах
моих
букеты расцветают
и птицы неизвестные
летают,
и распустив хвосты из смальты,
искры голубые
на землю мне бросают…
Художник
Рай себе
из жизни создаёт!
Уйдя от дней былых
в неведомые дали
неведомым живёт…


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Как мы завидовали
жизни за чужим окошком!
Полуподвалье тёмное
кровавилось геранью…
Ступеньки мокрые
не на Олимп вели… Как в штольню.
В трещину земли,
но и у нас такого Рая не было…
Луна нам освещала
угол парковой скамейки…
Война окончена…
Окончен институт…
А жизнь щенком скулит
приблудным у забора…
Не скоро мы найдём жильё…
Не скоро
отвердеет шаг
и дрожь в душе пройдёт…
Не скоро сапоги сменю я
на штиблеты,
а давние общежитейские приметы.
На рынке обменяю
на воздуха глоток…
Как мы завидовали по утрам
тем людям,
у которых есть заботы…
И документы есть.
С пропиской и жильём…
В витринах еды разброс
и есть охота,
да денег нет.
Работы нет, раз нет жилья
и заявлений пуда два,
да нет ответа…
Один чиновник мне сказал:
«Ты был на фронте, пришёл б без головы,
так вмиг
жильё бы получил
на кладбище на дальнем!
»
Печально жизни резюме!
Ответ отвальный спрятал я в карман…
Ночуя тут и там
в приятельских углах,
ходя по переулкам
до луны…
Как мы завидовали
жизни за чужим окошком!


* * *

Взял чуточку белил
и положил на холст…
И создал свет…
И заиграло утро,
и белых облаков
весёлые стада,
как дуновенье ветерка,
над дальним горизонтом
побежали…
И чуть кобальта голубого
зацепил,
возникла,
в росе прохладной,
распачканная пальцем
пожня…
Добавил охры золотом песков
залив плеснул
средь голубой реки…
И чернью обозначил
лодку с фигуркой рыбака
пейзаж готов.
Так мало надо красок…
Но чтобы Бог
работе
пособил
и чуточку своей
фантазии
добавил…


* * *

Два ангела сидели
у моей постели
и мне мешали спать…
Они то спорили между собой,
то в бок меня толкали
и рвали сон
На мелкие куски…
Сквозь дрожь ресниц
звездой зелёной
над ними свет по комнате
блуждал
и вместо циферблата,
забравшись сквозь окно,
Луна
белёсым отблеском пылила,
и маятник в качаньях
мой сон
минутами дробил…
Два ангела
в ночь Покрова
своею облачною
белизною
напоминали,
что где-то
красавица
Зима
развесила гирлянды снега
и к нам вот-вот придёт…
Два ангела мешали спать,
Я им сказал: «Послали вас
мой сон оберегать,
а вы затеяли между собой
то спор , то разговоры
И разные осколки сна
сорите мне в глаза…
подите прочь
обратно в облака!
И дайте мне
роскошной осенью
ещё неделю насладиться
»
…И утром
на столе
от них остался
листьев золотой букет
в подарок.
Напоминанием, что
два ангела,
действительно,
не в снах, а наяву
сидели
у моей постели.


* * *

Ступенями по старым временам
часы песочные
с ладоней сыплют
Волжские пески,
дробя по жизни
годы и минуты.
…Скрип коридорных половиц,
и пыльные кладовки…
В настое сумерек
скрипичный звук отца…
И милые черты
то бабушки, то мамы…
разговоры,
обрывки фраз, рассвет
с экрана стёр
дом,
сад,
болото, где средь тростников
сияли, как желтки, от солнца караси.
Осколки прежних дней
душа,
как память, собирает
и пахнет дым от очага
туманами времён.


* * *

«О чём грустишь?»
Спросил я рыбку,
вильнувшую серебряным хвостом…
«Грущу о камышах,
исчезнувших у переправы.
о солнечном луче,
растаявшем в глубинах вод…
О комарах, которых нынче
мало…
О скорых льдах…
О холоде ночном…
Да мало ли о чём грустить
нам можно…
»
И рыбка, поглядев в глаза мне,
уплыла,
вильнув серебряным хвостом…
Пестрели в небе облака,
песок хрустел,
вода мочила мне подошвы.
И рыбья грусть
корабликом бумажным
под ветром
уплыла за алый горизонт…


* * *

В общественном саду
под вязом
вечерами
играл для танцев духовой оркестр.
Звенела мишура…
Кружились пары…
Сквозь листья пролетев,
упала жёлтая звезда…
На Городецких танцах
в общественном саду
сияли медью трубы,
Вальс голубые сумерки качал…
А я стоял,
стараясь
отыскать в моём воображенье
средь пар танцующих
случайно промелькнувший
в танцах
силуэт…


* * *

Исчезнуть,
испариться,
в игру вступить
во избежание бед
и извести изменчивый предел,
или в душе зажечь последнюю
надежду
и завещать тебе
игристый горизонт…
Глубокой синькою залить
иконный лик в июне…
Исчезнуть
и забыться,
испить
исповеданье,
и ключ — в глубокий водоём
забросить,
чтоб искру памяти,
как свечку, погасить.


* * *

Свеча горела…
Не свеча, а лампочка
под потолком
без абажура.
И в жёлтом свете
зеленели чёрные чулки
и туфли, сброшенные у кровати…
И одеяло на полу…
Шептала ты бессвязные слова,
и матово сияли груди…
Была весна,
и пахло бархатно берёзовым
листом.
Луна в открытое окно
сквозь темноту и тучи,
пробравшись в комнату,
своим зрачком бесстыжим
смотрела
на любовную игру.


* * *

Сегодня католическое
Рождество.
Людвига — отмечала…
Ты тоже говорила:
«Я — русская!
Но половинкой
полька…
по матери…
»
В Ольштыне — братья были,
и редких писем путаная вязь,
где среди русских —
польские слова
случайно приходили…
И ездили…
И видели…
И говорили…
Но дальше встреч
знакомство не пошло…
В костёле
с ксёндзом повидались
и, получив из рук его
по просфоре,
дорожкой из камней,
скульптурами его и садом
восторгались…
И голубей кормили…
Быт чужой в восторг
не приводил.
Уехав — позабыли.
Россия,
расстелив половики полей
нас встретила опять
своей любовью…
Стихи Аполлинера хороши,
но Пушкин наш
в России жил,
стихи его
нам ближе…


* * *

Я трусом стал…
Я стал бояться
шутить,
смеяться,
и даже улыбаться…
Над чем смеётесь, господа?
Тут каждый день
Убийства,
тут каждый день пожар…
Крушеньем пахнет…
То самолёт разбился,
а то этаж у дома обвалился…
впору
лишь правительству шутить.
А нам
прожить бы тихо до кончины,
и есть причина — я один!
А надо бы объединиться…
Да с кем?
С защитниками пива иль собак?
Или защиты блох…
Или Свободы…
Отчего?
Так разнообразно стало…
Запутаться легко!
Не выдумать ли партию
для члена
одного…
И съезд соорудить
с повесткой
и брошюрой…
Да боязно бывает иногда…
Тут независимость… И прочее…
Вдруг спросят: «Над кем смеётесь, господа»?


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Твой ангел,
он остался на земле…
Ночами душными
крылом тревожа сон,
ко мне приходит…
Кудрявым юношей его я увидал,
и ревновал,
как к новому
знакомцу…
Он разный облик принимал.
На Севере среди пурги торил
вперёд пути
и ангельским дыханьем
нам руки согревал…
Прозрачным утром,
весело смеялся средь тальников ольхи,
смотря, как ты средь розовых паров,
идущих от реки,
купалась.
Твой ангел
до дней последних
тебя сопровождал…
При расставанье в поезде
он глаз не поднимал
и душу мне смутил
своим молчаньем…
Мы из вагона вышли вместе.
Тебя он отпустил
в последний путь…
И иногда
теперь
ко мне ночами прилетает…
Слезу его
я на щеке своей
поутру нахожу.


* * *

Я плачу по ночам…
Днём
жалость уходит облаками.
но к вечеру,
как пред грозой,
запрудою невысказанных слов,
жизнь,
бабочкой летящей на свечу,
сгорает…
Так растворилась ты
среди ночных теней…
Я плачу по ночам
в бессилье отыскать
шаги твои
по мартовским
снегам
в осколках душных снов,
средь слов
непроизнесённых…


* * *

Прошедшее
на тройке бешеной
перед глазами пролетело,
бросая
пылью снежной мне
в лицо…
Что было — растворилось
в розовом тумане…
И кони пронеслись…
И колею засыпал
свежий снег…
Мне говорят: «На будущее уповай!
смотри
в рассвет начавшегося дня…
»
А я в метель
на Чёрной речке
иду под пулю.
Подставляю душу ветру…
А прошлое?
Конём гривастым
копытит синий снег…


* * *

Июнь ещё не наступил
и ты ещё жива…
Звучат колокола…
И письма с просьбами идут
ещё по почте…
Сирень цветёт…
И рыбка золотая плещется
в пруду…
Ты пишешь мне:
«Скорее приезжай!»
Ещё душа твоя наполнена желаньем,
но облака уже сгущаются над Волгой,
и копится гроза.
Мой маленький и ласковый
зверёк…
Остался ты
лишь в запахах цветов…
Цветы повяли…
И душа твоя ушла
в воспоминанье…
Звучат колокола…
…Но для меня —
июнь ещё не наступил…


* * *

Под музыку шарманки
крутится рулетка…
Не в Монте-Карло,
на базарах Городца…
Средь круга из гвоздей
гусиное перо
бежит,
раскрученное рукою смелой.
Средь выигрышей:
мыло духовое,
бритвенный прибор,
флакон духов,
игральных карт колода
и мелочь всякая…
Но есть
пятёрка золотая,
что привлекает всех.
Средь игроков тут больше
мужиков,
уж очень хочется
им выиграть
пятёрку…
Но толку что
просаживать рубли,
раз выигрыш не йдёт!
Азарт и музыка
подстёгивают раж…
И кони ржут
забытые возницей,
и поросячий визг несётся
из мешков…
Улыбку щерит
посреди рулетки,
мазилой намалёванный
купец…
И Городец,
базарным гомоном,
по Волге
катит волны смеха,
очередную жертву гонит
от рулеточной игры…
Кому-то,
верно,
мыло достаётся!
…Зелёный чёртик
весело смеётся,
за шест завивши
длинный хвост
он зазывала балаганный,
показывая всем язык
честит народ своей скороговоркой…
В ошмётках ваты
над холмами
от Волги катятся
на дрожках облака…


* * *

Недаром древом
родословную зовут…
Ветвисто, точно дерево весною…
Кто происходит,
от кого?
Кто был богат,
кто беден?
Кто долго жил,
а кто убит?
Иль умер молодым,
об этом цифра говорит…
Тот умер раньше
эти после,
и этот
или тот был
кем-то мне…
Свидетельства истлели…
Меж сорняков
разрезан сад и дом,
и люди в точках,
как на деревах
сухие листья…
Успокоеньем не блещет мысль
и смысла вряд ли можно обнаружить
покуда
мало радости нам подарила
жизнь,
а горя
целые запруды…
Родных сметает ветром,
как грачей,
и падают они,
как яблоки в саду…
В ночи тревожно кличут совы..
От древа родословного
остался лишь
сухой скелет ветвей…
Они в воспоминаниях,
как трещины
секут бумагу…
И взоры близкие когда-то,
чернилами распачканы в ночи,
а выцветшие цифры
бывает трудно разобрать.


* * *

Я тайно приходил
к заросшему пруду,
чтоб каждый вечер
в его неясном отраженье
наблюдать
упавшую с небес
зелёную звезду.
Она влекла своей игрой
средь камышей,
то прячась в тень,
то снова
блеском глаз твоих
в темнотах возникая.
Я приходил в вечерний час,
как на свиданье
чтобы увидеть среди колебанья
ряски,
звезду,
смотрящую
мне в очи
из лунного пруда…


* * *

Над Волжской гладью
в высь вставали
облака…
Вершины их зенита доставали,
а низ
подошвы щекотал у наших ног..
Мы у воды
лежали.
Товарищ мой
в руках пересыпал
песок…
И странно
облака напомнили
мне Нью-Йорк,
когда туманным утром
луч первый перламутром
по чёрной полированной
поверхности
бежал
и огненной лавиной заливал
зеркальные пролёты
чёрных окон,
и, перепрыгивая через
щели меж домами,
летел в толпу,
дробясь
с соседних этажей…
Друг мой в задумчивости
вдаль глядел
и медленно, средь выдоха от папиросы
сказал: «Они мне лес напоминают
и пихт и сосен шумное качанье,
оврагов глубину,
мхов бархатный ковёр…
»
С его ладони сыпался
песок
и Волжский ветер
кольца дыма относил и
сигаретный огонёк
весёлым зайчиком
плясал в его руке.


* * *

Предвестницей разлук,
нарушив тишину пути,
гроза над нами
разметала тучи…
Последний раз летучим поцелуем
поцеловал
прохладу глаз твоих…
Но взор твой
не сумел от молнии
спасти…


* * *

Моему дяде Евгению

рисунок Расторгуева Е.

Они мальчишки были
и шли в бои,
кто за любовь,
кто за Россию,
за дождь,
за белые как сахар
облака…
И необстрелянными погибали,
без смысла
и часто, имена свои
не оставляли…
И Души их
толпа солдатская
топтала…
И кровь Сиваш под ветром
уносил…
Зачем ты жил,
мальчишечка
безусый?
Любил подружку
с золотой косой…
Дарил ей крестики сирени,
себе ж
креста дубового
не заслужил…
Они мальчишки были
и трупами в грязи остались..
Над ними вороньё
не ласточки вились…
Лишь облака поплакать
собрались
да мы
в воспоминаньях,
несмелых,
тайных,
в минуты горестные
видим
души их
и, разговаривая
обнимаем
в душных снах…


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Румяный ангел
на краю обрыва
глядел за Волгу
в дремлющие были…
Закат угас,
и средь небесной пыли
свечёй звезда
над миром воссияла…
Румяный ангел улыбнулся чуду,
откуда-то на крыльях ночи
вечерний Благовест
по Волге пролетел…
И ангел , распрямив крыла
почти неслышным
звуком отозвался.
исчез
в весеннем воздухе
средь
запахов луны…
А я случайным наблюдателем
остался
следить за тайной тишины.


* * *

Я стал бояться белого
грунтованного полотна.
Оно
как будто на меня
Христовым оком
смотрит,
и краски положив,
я взгляд его
сотру.
И в пляске красочной
красавицы и кавалеры
весёлою гурьбой
близь Волжских струй
пойдут
в оранжевых и голубых
оттенках,
и облаков, плывущих карусель
завьёт стада,
похожие на птиц
иль на игривого коня…
Игрой своею уведёт меня
от белизны холста,
его
Божественного взгляда…
Я стал бояться
нетронутости
белого
холста.


* * *

В каком-то городке,
а может быть в селе,
иконописец жил…
Носил на босу ногу рваные
опорки
и щеголял одёжкой,
подбитой рыбьим мехом,
а если заводились гроши
на краски изводил,
на доски,
на мел да клей.
Дни проводил в работе…
Сам резал и строгал.
Лёвкасы наводил.
И кисточки вязал.
Тёр краски на яйце,
клал капельку на ноготь,
чтоб цвет определить…
И помолившись перед древнею
Иконой,
садился у окна…
И под рукой его
лик Богоматери
с младенцем
возникали…
Она смотрела грустными глазами
на жизнь его…
Он кашлял кровью алой…
Глаза слезились от угара,
и пальцы обжигал нагаром от свечи.
Хлеб зачерствелый грызли мыши…
Но счастлив был.
Сегодня
Складку на хитоне
Завершил…
А жить ему осталось
Считанные дни,
Чтоб лик младенца довершить
И доску натереть
олифой…
В какие-то года
не Дионисий
не Рублёв,
безвестный мастер умер.
И сам и близкие его
ушли…
И память стёрлась,
дни его забылись…
А Богоматерь
до сих пор
всё смотрит
в глаза других
глазами, созданными
им…


* * *

И мне всё кажется,
я словно Дант,
создал
свой образ
Беатриче —
реальную мечту!
Была иль не была?
Иль стороной пройдя,
рукой махнула
издали
и
растворилась
средь розовых туманов…
Была ли Беатриче
лишь Дантовским созданьем?
Или живой,как ты,
в дорожках занесённых
то снегом,
то осенним оранжевым
листом,
по строчкам проходя,
печатала следы…
Мой стих, тихонько проскользнув
меж вами,
твой образ с Беатриче
смешал, —
соединив обоих вас,
а я остался
средь снегов пустыни
белой
в своих обрывках фраз.


* * *

Ты так ещё хотела
рисовать…
Цвела сирень,
сад силу набирал
и яблони в цвету
разбрасывали почки…
Невидимый «девятый вал» беды
ждал за углом…
Ты так хотела рисовать!
Писала: «Приезжай,
Скорее!
»
Через забор невидимое око
лучило солнечного утра
взгляд
и небо было безмятежно
тихо…
И сон ещё глубок…
Но гари огненной комок
подкатывался незаметно
к сердцу…
Обуглившись в душе моей,
застряла пустота
и вздох твой «Рисовать!»
мне не даёт покоя…
Глаза закрою…
И сирень бросает
лепестки…
И ветер шаловливо
пылит у входа
белые цветы…


* * *

Вокруг болота нашего
кто шорник,
кто учитель,
а кто рубашки шил, кроил,
тачал, отглаживал пальто.
Пёк пряники другой.
И коммунистов не было
тут каждого спроси —
мечты о новой жизни у лягушек
были,
чтоб их не съели
караси…
Мальчишки-шалуны
ходили с красной тряпкой,
горланили частушки,
в них — славили Махно…
«Охальники!» кричали бабы,
и грязной мокрой тряпкой
били по ногам.
В низинах — пароход
кричал охрипшим басом…
По вечерам оркестр играл
в общественном саду…
Куда я ни пойду теперь,
то вальсы, то фокстроты
в ушах моих звучат.
Подряд шли ярмарки,
на карусели и взрослые,
и дети
скакали на конях…
И пахли пряники ванилью…
Грязь
после дождика
ручьями мутными
к болоту нашему текла.
Светла была заря за Волгой
и пахли воблой пристаня,
и долго
глинистой опокой
мы на песках, купаясь,
пачкали тела…
Текла вода, как дни
средь звонов Троицкого храма,
и хрипа пьяных мужиков
в гармоничьей игре…
Хотелось вырваться
в рассвет!
С низовий доносились голоса
через листки газет,
что там другая жизнь,
Уж будоражит лето…
Смотря на пароход
в веселье и огнях,
летела ласточкою мысль
в просторы вольные…
Река,
в своём теченье,
неизвестностью влекла
и говорливо
в плеске волн
мечту мою
манила…


* * *

Я подружился с карасём
из нашего болота…
Утрами хлеб я приносил,
и сквозь осоку ему крошил…
Он ожидал,
сияя золотою чешуёю,
и глаз его блестел от утренней
зари.
И были счастливы мы оба
дружбою своей…
Я мог его рукой погладить,
настолько он мне
доверял…
Наевшись,
махал хвостом,
как будто говоря:
«До завтра! Хлеб твой очень
вкусен!
В болоте, кроме головастиков,
мне не с кем
время проводить,
а ты большой, как монумент
Египта!
»
Иль мне послышался сей разговор?
И долго думал я, идя домой,
откуда он упомянул
Египет?
Да может быть ему сто лет!
И к нам из Нила он приплыл,
в болоте нашем поселился
и научился говорить…
Так я решил!
…И хлеба вдвое
стал носить…


* * *

Я не заплачу, если все
изменят.
Я не заплачу, если все
уйдут…
Остался б
только
день
морозно-белый,
как варежки твои…
И на берёзе смуглой,
в пляске говорливой
на ветках воробьи.
Малютка воробьёнок
на руку б сел,
клюя зерно,
и хитрым глазом
весело мигал…
Я не заплачу —
в душе не остаётся
слёз
и выпито вино,
а облака, сопровождающие
нас,
ушли за горизонт…
И в снах — палач
налаживает гильотину…
«Не давит ли кадык,
Когда лежите вы?
».
Услужлив он…
Кому то казнь свершил…
Течёт по стоку алая струя
звучат колокола…
…И следующий я…


* * *

Тик-так — бегут часы,
бесстрастно
отбивая время…
Вчера был молод
завтра ты
старик!
Так-так!
Умрёшь мы будем
дальше длить
существованье
с другим
дни,
месяцы,
года пуская в пыль…
Так-так!
Бессрочный механизм
колёс,
пружин,
и стрелок,
он циферблатом белым
бесстрастно смотрит
на меня.
Шагает маятник…
Тик-так!
Так в солнце облака
проносятся над нами…
Так быстрая река
другую воду льёт у берегов,
так стёртые слова
в клочках воспоминаний
вьёт ветер,
но не может возвратить
улыбку милых уст…
Так-так,
так-так,
так-так
мне бьёт в последний раз
железный механизм…


* * *

Над Волгой
колокольня
на горе стоит.
В ней обвалились стены,
и кровью,
среди белой штукатурки
кирпич навалом
в зелени истоптанной травы.
Сквозь дыры чёрные
с глазницами пустыми,
в отрёпанных одеждах,
как перед расстрелом
на откос, —
ряды Апостолов
выходят
их раны пеленают
облака
и ветер пыль с их лиц
стирает…
В хитонах их волна
струится
разливом голубца…
Листом железа
ветер,
точно колоколом, бьёт,
зовя их в путь…
Идут они по водной глади,
и слёзы
брызгами дождя
им падают на грудь.
А в горе аркой радуга
горбится,
выстраивая лестницу
для них…
Незрячими глазами оглаживая
Русь,
босой ногой нащупывая
ступеньки,
цветастой радугой
Апостолы
уходят от земли…


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Была натянута верёвка
меж двух столбов…
Внизу народ шумел.
И в пачке голубой плутовка,
с шестом оранжевым,
переступая ловко,
шла Ангелом
порочным в небесах…
Белели балансёром ноги…
И красный бант играл по ветру
в волосах…
В руках у клоуна
с раскрашенным лицом
дробили воздух кастаньеты.
Весёлый пароход по Волге проходил.
Базар волной плескал
и ржали кони, соря на землю
золотой овёс…
А в высоте, над этой жизнью,
шло голубое облачко с
оранжевым шестом…
Случаен миг глаза закрою,
и вижу вновь застывшую улыбку,
накрашенного
рта
под бело-серебристой маской…
Плеск Волги
и толпу, разинувшую рты.


* * *

У Волги на песках
Венера
голая лежала…
Плескались волны
и чайки,
Белизной своею
оттеняли прелести
её…
Над нею облака вились,
как на картине
Тициана…
И много голубого в фоне
было.
Окрестности шептались…
А рядом
белый пароход
неспешно проходил.
Туристы спали средь своих
Венер…
И было очень рано…
Один поэт картину эту
увидал,
стихи его, написанные
спешно,
в воде у Городца
я на листке, прибитом
к берегу, нашёл.
Была ль она живая?
Кто видел?
Может, даже чайки
нарисованными были,
и поэт
картину эту,
вообразив,
в стихи переложил.
И все поверили,
Что, как в картине
Тициана,
у Волги на песках
Венера голая лежала…


* * *

На небе
красная луна висит в окошке,
её мальчишка
на листе намалевал…
И маме подарил…
Она сказала: «Разве может красной
Быть луна?
»
Наивный маленький художник,
на кисточку, взяв жёлтой краски,
закрасил ею красную луну…
И в небе у меня цвет золота
погас…
Луна обиделась, ушла
и спряталась за облаками…
И в комнату мою рассвет плеснул
зелёную струю и
тени синие забрались на кровать,
и веки, щекоча,
запачкали весь сон,
в котором я увидел
красивую и красную луну.


* * *

Я начал жизнь
по общежитьям…
Кончаю в общежитии в Раю..
Тут кофе подгорело…
Тут газ не выключен…
Разбросана посуда…
Покуда крылья присмотрел,
другой, примерив их,
унёс…
Овсянку ,что я ем,
рассыпали на птичий корм…
Другую не достать —
нет в райском магазине…
Побудка ,как на фронте
при тревоге…
И ноги болят,
когда нет лёгкого крыла.
А в общежитье женское,
нас ангелы не допускают,
и даже среди райских
облаков,
сквозь щели в них,
подсматривать
не разрешают.
Рай кажется мне
общежитием земным…
С него я начал жизнь,
дни здесь я доживаю.


* * *

Три крошечных слепых
котёнка
остались мне…
Мать кот очередной увёл.
Три бархатных комочка
тычутся в мою ладошку
и просят молока,
но соску не берут.
Своим ораньем душу раздирают,
их жаль до слёз…
И так и эдак я пытался
накормить их,
и тыкал мордой в молоко,
в открытый рот плеснуть пытался…
Но тщетно!
Ничто не помогало.
Я притащил тулуп…
Они, согревшись, пытались
спать,
напомнила им шерсть в инстинкте
материнский бок…
Я молоком полил шерсть
около
мордашек,
и вдруг
один из шустрых
начал шерсть сосать,
и, видимо, сказал
своим братишкам
на им одном понятном
языке…
Отталкивая друг друга,
улеглись рядком
и, чмокая намокшими губами,
принялись взапуски пить молоко…
И несмышлёнышей
я выкормил, глаза у всех у трёх
открылись…
В мозгах их маленьких
вдруг мысль зашевелилась,
что надо, видимо,
спасибо
мне сказать!
Куда я ни пойду, три маленьких
котёнка
шествуют за мной
и в ноги тычутся,
просясь в ладошку словно в колыбель.
Животные бывают благодарны
человеку,
иной раз более, чем люди
меж собой…
И если в Рай и кошки попадают,
то где-то там среди кустов
в Раю,
мяукают
и родственники
дальние мои.


* * *

Мы заняли какой-то городок
(войди в былую дверь воспоминаний,
пойди проверь, что это был за городок!).
Я поселился на пустой квартире…
Был пол усыпан гильзами от автоматов.
Валялась каска и мундир немецкий.
Балкон разбит,
но был камин…
И мебель, чтоб топить камин ,была…
откуда-то
мышонок появился…
Он крохотный и несмышлёный был,
и, головой крутя,
смотрел и любовался
на меня,
а иногда
мне на сапог
бесстрашно залезал,
и я его качал…
И в дружбе жили мы —
солдат
и крохотный мышонок.
И мама, верно, у него была,
но никогда никто
не появлялся…
И я его чем мог кормил.
Но вот в один из вечеров
я хлеб оставил на столе,
прикрыв клочком газеты,
и этот хулиган
в нём дырку провернул…
Не съел — испортил хлеб…
Не чувствуя вины,
он пуговками глаз
смотрел
и улыбался,
и требовал,
чтоб я его на сапоге качал…
Я был предельно зол…
Он заметался
и в угол бросился…
В углу на лапки задние
он встал
по стойке «смирно»,
передними прикрыл глаза…
И жалко стало мне,
я сапогом швырнул его,
и больше — он ко мне
не возвращался…


* * *

В ночь Новогоднюю
бумажный ангел,
тобою нарисованный,
сидел
на краешке моей постели.
Я с ним пытался
говорить
но он молчал…
То, видимо, луна
белёсыми лучами
сквозь занавеску нарисовала
мне пастельный
силуэт,
несуществующего ангела
из давней сказки…
И он напомнил мне —
такую ж ночь…
Балкон…
И тень решётки на стене…
И шёпот
то ли ветерка,
то ль крыльев в воздухе,
прошелестевших,
и нас, заговорённых
чарами луны…
Сказала ты:
«Я видела,
Как ангел пролетел!
»,
и лист бумаги взяв,
его нарисовала.


* * *

Любила ты —
Моранди.
На фотографии
стоим мы близь него —
по сторонам у
раннего его автопортрета.
Ты держишь
яблоко в руке,
как будто говоря:
«Замкнул он круг исканий!».
Из дальней дали солнечного дня
расправленную белизну,
на холст нежданно бросил,
и белое на белом
засияло вдруг…
Всего лишь ряд бутылок —
он в храмы превратил
и ветер,
и пески Италии своей,
он, кистью распластав,
касаньями отметил.
Вздохнуло полотно.
Мы смотрим,
как легко
душа его поёт —
полёт в небесной тверди
жаворонка нежный.
Разбросанный,
прибрежный
у моря искрящийся,
как дуновение — пейзаж.
От моря — запахи.
Голубизна — от неба.
Сияние — дали в облаках…
Как будто нимфы только
пробежали,
и Пан
средь кущ зелёных
на дудочке
призыв серебряный послал..
И ветром по душе,
с вершины гор
Италию свою,
на маленьком холста
кусочке,
он нам
до Бога
распростёр.


* * *

Хозяйство Городецкое в упадок
приходило
И сыростью и тленьем
дышали погреба…
Кладовки, заваленные рухлядью,
закрыты были,
и по ночам там мыши
поднимали возню и шум
и грызли всё в труху…
И денег не было,
чтобы хозяйство
возродить.
Детей орава требовала пищи
и одёвки.
Отец крутился сколько мог,
чтобы спасти семью —
решили дом продать,
и руки положа на стол, отец
сказал: «Там за рекою строят
Комбинат,
барак дадут…
Не хитёр скарб — поедем
»
Уехал он один.
Мы рыбой бились, выброшенной
из воды на лёд…
Потом он нас позвал… И это
был тот крест дубовый,
поставленный на прошлой вольной
жизни, а в новую мы так
и не вросли…
Отец то тут, то там работал —
но семья хирела…
Какие-то реликвии от прошлой
жизни —
вроде скрипки
и мраморного пресс-папье,
иль дамских безделушек —
долго сохранялись,
а ценное, что захватили
меняли на крупу…
Мать стала торговать
в ларьке конфетами,
по две — на полкопейки…
И были счастливы квартиру
получили в щитковом доме,
продуваемом ветрами,
где Бабушка устроилась
в кладовке,
а ей почти сто лет…
В Советах доживала жизнь,
и тайно всё совала нам,
то пряник, то конфету,
как птица, сохранённое добро
и силы таяли — горохом
рассыпалась благополучная семья.
Как все, мы плыли прахом
по беде,
не славословя и не
аплодируя Отчизне…
И пусть
сказаньями библейскими
останутся — те узелки
от нашей прежней жизни
на будущем
Божественном суде.


* * *

Он в старом зеркале сидит
за амальгамой.
Сквозь муть старинного стекла
показывает мне
рога,
мохнатый свой язык,
кривой оскал своей улыбки
и зыбкое дрожанье красных век…
То чёрт — не человек!
И разговор наш в доме Городецком
происходит у старого
комода , где зеркало висит.
И сумерки лиловый вечер водят.
Звезда
средь вяза нашего дрожит
и жёлтым зайчиком
пылит ему в глаза зелёный свет…
То старый чёрт, пришёл он
неожиданно,
залез за амальгаму,
в глубь зеркала,
проделав коридор и темноту
оттуда
к нам в комнату нагнал,
пытался влезть мне на кровать,
но я его согнал:
«Пошёл ты к бесу!» — я ему сказал…
На языке своём он мне ответил…
Я смысл не разобрал,
мне чёртовский язык
был незнаком.
Как чёрт он чёрен был.
Лохмат.
Махал хвостом. В палитру влез
и кадмием испачкал хвост…
Понюхал — нос испачкал красным.
Сказал я: «Хватит!
Я спать хочу
»
Вечерняя луна постель мне стелет,
ты убирайся снова в зеркало
своё.
И он ушёл…
Но утром голубым
в стекле зеркальном
его я не нашёл…
Оно бесстрастно
день грядущий отражает,
а вместо чёрта
вижу
собственный портрет.


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Ночами ярмарка шумит
вокруг моей постели,
и крики зазывал мешают
мне уснуть…
«Вот пироги горячи!
Вот алы кушаки!
Вот кованы крючки для рыбы!
Вот обновы!
»
И снова повторяют всё
подряд,
десяток, сотни раз…
Над Волгой плещут чайки,
волну крылом секя,
кропя водой мой лоб…
Дрожит окно от ржания коней…
И в сумерках
идёт красавица —
бус,
лент,
монет набор
на ней,
звенит и искрится
вся в звоне карусельном…
Сквозь мглу — большое око,
подмигивая, смотрит
на ярмарочную возню,
подсовывая колокольный звон
от Спасского собора,
что над горой
рукою-колокольней
вцепился в облака…
Волна вздымает
мне подушку,
на ней уносит в даль меня
от говора людского.
…И сон
смежит
мои глаза.


* * *

На плитке керамической
мы нарисованы с тобой,
обнявшись…
С косою ты…
А я кудряв и мил.
Мы смотрим друг на друга,
но глаз у нас
один…
И
звёздочка над нами
как на рисунке детском.
Художник ночевал у нас
и в темноту ушёл…
А в благодарность
на плитке керамической
два
наши
профиля
оставил.


* * *

Среди лугов
мы рисовали лошадей…
Звенело солнце в травах…
Красивый жеребец
облюбовал кобылу,
которая вилась вокруг него…
И не смотря на нас,
любовью занялся.
Невольно я
в смущенье
отвернулся.
И солнце, улыбнувшись мне,
в голубизну меж туч ушло…
Ты наблюдала,
как своим предметом,
он, играя,
за ней бежал,
и ржаньем, видимо,
ласкал
и призывал,
и, гриву распустя,
в любви своей старался…
И солнце,
выглянув из туч,
вновь засияло.
Зарокотав раскатом,
прокатился гром
и капля первая дождя
нам на этюд
упала…


* * *

Бумага белая
и тучи
клубятся мрачные
на ней,
а молнии удары
оранжевый растек
по черноте…
Внизу валы
бутылочного цвета
и маленький корабль,
что ими поглощён.
Со всех сторон
коричневый туман
рукой распачкан…
Всё белое внутри,
а свет
покрыла тьма.
Вода от акварели
затекла на стол
и захлестнула бумагу
чувством. Фантазией своей
художник недоволен
и рвёт рисунок на клочки…
А за окошком
расплескалась
Осень…
И краски так прозрачны
и легки.


* * *

Мне показалось —
небо стало розовым,
перевернувшись с севера
на юг,
и воробьи — павлинами
выклёвывают с рассвета — алое
зерно…
Мне показалось —
что скелеты —
деревьями
средь лета стали,
на чёрном небе,
белизной своею заблистали.
Лес в паутину превратился,
а ветер — застыл как студень,
можно
подавать к столу…
Берёзы, словно клавиши рояля,
стали в ряд
и музицируют без пианиста…
Неистов муравей —
стремясь чрез душу
добежать до шара головы…
И сам я превратился в нечто,
чему названия не подберу.
Устроил
эту кутерьму…
Во снах хожу по улицам её
и наслаждаюсь детскою игрою…


* * *

Всё дальше от меня
крылатый
бриг уходит.
Плывут волной за бортом
облака…
В тумане я не разберу,
кто машет мне платком,
так много
отъезжающих от жизни.
Архангел-капитан и ангелы матросы
увозят души праведников
в Рай!
Уходят паруса
за дальний горизонт…
Накрапывает дождь,
вокруг начало лета.
Остался я один
на пристани
«Земля».
Не оказалось в кассе
для меня
билета…


* * *

Май голубой!
Надену майку.
Верхи дерев
зелёной
краской
мальчишка намарал
и строчку застрочил
велосипедным колесом
средь поля одуванчиков
молочных…
В нагорье — нагота земли
покрылась
надвигающимся лесом…
Белёсый свод небес
со мной
весной заговорил…
И крыл своих надломом
Ангел сизокрылый,
карабкаясь по тучам,
над водной гладью
перебросил арку
и в беге радугу
над миром засветил.


* * *

Художник
вдруг
увидел,
чем пахнет голубая краска,
и звон её и радость
испытал…
Взял холст
и небо голубое написал,
и птиц полёт,
и шум деревьев…
В кустах нарисовал
играющего Пана
на свирели,
нимф пляшущих в тумане
у реки,
совсем не то,
что каждый мог
увидеть…
Художника клянут…
От жизни он ушёл…
А он сидит в промёрзшей
мастерской…
И ангел
перед дверью
стоит в охране,
меч подняв…


* * *

Хочу узнать
о бабушке моей,
которая
жила
на улице с названьем
«Церемоновская заверниха»…
Осталось дома два,
но в них другие люди —
её не знают…
Выходит —
память коротка.
Меняется в реке вода
и облака,
что проходили над тобой —
уходят…
Молчит Спаситель,
дел непроворот,
И обо всех он вряд ли
вспоминает…
Никто
не помнит и
не знает,
что жила когда-то молодая,
на улице с таким
смешным названьем —
Бабушка моя…


* * *

Мазок последний
кобальта голубого —
уходит с горизонта…
И в печке жизни — дрова заката
разгораются оранжевым
огнём.
Пылают облака…
Луч тонкий
полоску леса дальнего
поджёг
и, быстро пробежав — погас…
Река покрылась
серебром,
а берега её — ультрамарином.
И вечер — серою вуалью
землю затянул.
Последние аккорды в небе
доигрывал оркестр,
и маленькая тучка —
розовыми «Ми»
звучала,
но дальний звон колоколов
погнал её
с померкнувшего неба…
И кто-то щедрою рукой
десятки звёзд
просыпал на зенит…
И прилетевший ангел
вымел с горизонта
застрявшие осколки
разбитых облаков…


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Гурзуф…
Тень чёрная
под лодкой…
Кривые улочки и сотами
дома
и вертикали сосен
В парке у Раевских…
Щенком кудлатым в борт шаланды
плещут волны
и воздух йодистый
дыхание бодрит.
Гурзуфских дней
серебряная вязь
глаза закрою —
вижу
тень чёрную под лодкой,
пены кружева…
Танцуют по волнам,
как на пирушке,
кораблики далёких
чаек…
Твой след на голубом
песке…
Слова,
босой ногой
начертанные:
«Здравствуй,
Пушкин!
»


* * *

Брату Виталию

Лунатики — луны канатоходцы
по детству моему,
с закрытыми глазами,
безвольно руки опустя —
идут вглубь лунного колодца.
Незрячим взглядом смотрят на луну,
она им лучик подаёт…
И вот
через окошко иль с балкона
они навстречу ей шагают по лучу…
Мой брат с лунатиками дружен был.
Я видел
лунными ночами, он, как сомнамбула,
с закрытыми глазами
пытался выбраться в просвет окна.
Луна звала…
Мы видели, как за спиною
вырастали два белые крыла.
Я не разрушу детства сон,
Он дорог мне и снится до сих пор
с лунатиками ходит брат
ночами при большой луне
по крышам нашего посёлка.


* * *

В разлёте
ветрового поля
не отыскать оброненное слово
и не найти полёт от ангела,
задевшего
крылом своим
хрустально белый снег…
Лишь
новый ангел,
спустившийся с высот,
следы твои найдёт
и осенит тебя,
в моих воспоминаньях
на дальнюю дорогу
крылом своим
задев хрустально
белый снег…


* * *

Пред днём рожденья
твоего,
из голубого сновиденья
явленье
твоего лица, как на картине
у Дали́.
Букет цветов вдруг превратился
в знакомый профиль…
И роза красная,
как чёлка надо лбом…
Фарфоровое блюдо —
в платье превратилось,
и глаз средь ночи
прожёг ночную мглу
горячим огоньком.
Шагами лёгкими
пройдя вокруг стола,
ты села
на кровать.
Тихонько мне сказала:
«Сегодня наступает
день моего рождения,
хочу с себя
букет нарисовать…
Я нарисую брови
точно листья
и чёлку розой красной
и платье
Всё в горошек мелкий,
зимой спускающийся снег…
Чтоб запах от него
наполнил комнату
воспоминаньями
о
прошлом…
»
Твой голос
и слова…
…Луна через окно
пятнает пол…


* * *

Не дай мне Боже
умереть зимой,
хотя мы зимы снежные
любили оба…
И гроб,
средь снега.
под берёзой —
так живописен.
…И галки слетаются смотреть
на нового пришельца,
и золотым пятном священник,
и голубым дымком елей.
Но всё же, Боже,
не дай мне умереть зимой!
Из-за людей дрожащих,
их пожалей!
Какая красота
в дорожках средь крестов,
и скромных и богатых
дворцов и хат,
отживших жизнь людей…
И воробьёнок любопытный
заглядывает в гроб
и щурит глаз,
и хочется сказать ему
В чирике:
«Поднимись!
Давай с тобою
пробежим среди сугробов.
Мы оба любим жизнь и красоту!
Что ты лежишь среди цветов?
Зимою пахнет день!
Ты календарь наш.
перепутал,
сейчас
по первопутку мягок снег,
и сани и телеги
оставляют колеи…
И в них — овёс — он вкусен!
В товарищи я смог б
тебя принять!//
»
Наивному малышке — любо всё…
Но суждено — лежать мне мёртвым,
и слушать —
вместо книг
Священника
скороговоркой,
за деньги
отпускавшего меня…
А белые снежинки,
что ты держала на ладошке
в детстве,
неясный кто-то
сверху
сыпал мне в лицо…


* * *

Так грустно слышать
разговоры:
«Ты выглядишь неплохо!»
Разве я картина?
Неплохо,
но не хорошо…
Я помню Рубинштейна, —
случайное знакомство.
Он был писателем,
и что-то кажется
писал…
Мне по утрам звонил:
«Что нового?
Как жизнь?
И как здоровье?
»
Я был предельно молод…
Он стар…
И может быть, себе
напоминал,
что мы ещё на свете оба —
существуем!
Потом он замолчал…
Картину
можно реставрировать,
но человека
воскресить
не удаётся.
Средь Рубинштейнов,
этот Рубинштейн
отменным человеком был…
Он с Ксенией Некрасовой дружил…
Издал стихи её,
чужого сына от неё
поднять пытался…
На фронте был…
А в памяти остался —
голосом
из трубки телефонной:
«Что нового?
Здоровье как?
Ведь на дворе весна!
»


* * *

Сосед был Петя —
я звал его Петро.
Был у него щенок.
В щенячьем возрасте мы оба
были…
Он говорит: «Пожалуйста!
Возьми его на время
и воспитай,
чтоб он борзою был!
Я прочитал, как бегают
они стремглав
за лисом или зайцем!
»
Он говорит: «Пожалуйста!
И звать его Борзой»!
»
Щенок мохнатый ласково
мигает глазом,
обычная дворняжка,
вертит мохнатой головой
и руку лижет мне…
И может, думает, как Петька,
что я его в борзую
превращу.
Но я не Бог!
Из вислоухого щенка,
породы не дворянской,
создать любою тренировкой
породу гончей,
красой своею затмевающею
всех собак…
Он говорит: «Пожалуйста!»
И я беру щенка и наливаю
молока,
пусть пьёт…
Авось!
Под нашим — двойственным
надзором…
Поможет Бог!
И в день один — придя в закут,
мы выведем на свет —
борзую, необычайной
красоты!
Мальчишек милые мечты…
Но нам простительно,
мы оба —
в щенячьем возрасте
с соседом Петькой
были…


* * *

Ещё хожу, преодолевая боль…
Мои шарниры — точно
петли старые
скрипят,
уколы в сердце множат,
и не хотят сдаваться,
как солдаты
на отведённом рубеже…
Должны бы на музейной полке
лежать…
Под стёклами, мечтая,
отдыхать…
Но через силу,
боль преодолев —
идут по тротуару.
За воздух запинаются,
но всё-таки идут!
Суставам старым
лечение не помогает.
Земля взрастила их,
поглотит —
только срок придёт.
Ещё немножечко…
Ещё два метра до пригорка…
За ним такой красивый вид!
И тайна необычная лежит…
Так хочется мне
прикоснуться к тайне.
Я стар!
Но старость не помеха,
когда под шагом болевым
шумит
зелёная трава…


* * *

Какие речи, кто произносил?
Забыл!
Кто чем заведовал в политике?
Не помню…
Но по ночам встают
над Волгой облака
и тёмный изумруд воды,
где ходят рыбы голубые…
И рыжие усы отца…
Его улыбка…
И окающий разговор…
Не помню я событий в этот год,
и кто писал газетные
подвалы,
и кто главенствовал
в каких-то комитетах…
Но помню, как горячи
были пески
под нашими телами…
И мамин жест руки уютный
на моих кудрях…
Все мелочи
врезаются, как шрамы,
и не заживают,
покаты жив…
Как руки пахнут клейкой
зеленью берёзы…
И слёзы первые
колышутся в глазах,
и гром в раскате
до сих пор пугает,
звеня оконным вымытым
стеклом.
И грозовые тучи уходят
с горизонта,
и снова солнца луч
колеблется в глазах…
Я говорю —
я помню —
как пароходный белый дым гудка
плыл по речной серебряной волне,
как будто бы
сегодня это было …
События страны своей
забыл,
Но в тайных закромах души —
травинку каждую
под ветром
сохранил
закладкою в своём романе.


* * *

Все говорят,
но только о своём.
Гордыня обуяла…
Порой отчаянье берет,
как человечество в продажах
измельчало…
А волки,
лязгая зубами,
ходят за горой!
На небе радуга поблёкла
и дождь прошёл,
но душно, как в Аду.
Канавами морщин —
шквал жизни
душу бороздит…
Нет сил Ковчег достроить
перед бурей…
Кругами — волки ходят под горой.
…И приближаются…
Моленье к небесам ответа
не находит…
И нарисованный Христос
Молчит,
в толпу глаза вперив.
Обрыв глубок!
И кажется порой, кругом нет никого.
И страшно…
Волки ходят под горой…


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Остался я один.
Сижу…
Дремлю,
Чтоб было мне не скучно —
завели котёнка…
Он крутится меж ног
и лазит по столу…
Куда я ни пойду — идёт за мной
и мяса просит…
Ни хлеба и ни каши не ест,
ведь он не человек,
а кот!
Создание тигровых!
А мясо пахнет мышью,
хотя мышей — во сне
он даже не видал…
В игрушке сделали ему
мышонка.
Он с ним играя временно,
бросает.
Ложится спать,
И мысль: «Хотя б во сне мне увидать
большого и живого мыша,
с глазами пуговками и верёвочным хвостом
».
И лапкой бархатной меня он гладит
по ладошке,
своим кошачьим разговором
просит,
чтоб в кухне я мышей развёл.
Ей-ей он будет сторожем отличным,
мне по утрам на завтрак
по мышонку будет поставлять.
Мурлыке я сказал: «Спасибо!
Ты кашу у меня не ешь,
так от чего я должен быть под властию твоей?
И я такой большой —
есть маленьких мышей
»
И часто средь людей
желаньями не сходимся мы в паре.
Кому-то ближе передвижники,
кому Сезанн…
И уши отвернув, один не слушает другого…
Но мы с котёнком,
минуя эти разногласья,
едим и спим…
И о политике говорим вдвоём.


* * *

Бутылки —
красотой
кому-то счастье
дарят…
У интеллигентного подряд
на полочке,
как фриз, стоят
и цветом играют в колорите,
и музыкальным камертоном
звук
стекла хранят…
Бутылок собиратель
ходит по базарам.
Выискивает формы,
как Пушкинский скупой…
Стараясь не разбить,
как драгоценность,
несёт домой в авоське.
Пусть ближние ворчат,
он ставит их
в звенящий цветом ряд —
в свой космодром,
где в звёзды подняты ракеты…
Подводных лодок синие ряды…
Сигары недокуренных
бесед,
или карандаши поэта…
Бутылок ряд
блестит,
как трубный инструмент
орган.
Стоят, как храмы, у него
бутылки…
И похваляясь средь друзей,
забыв нужду
в душе своей —
он счастлив, как ребёнок.


* * *

Громадное окно в Париже…
Две створки
жалюзи коричневого цвета…
Внизу —
квадрат мощёного двора.
Консьерж
при выходе на Рю де Бассано
с теченьем обстоятельств
о России —
напоминает старый ресторан «Распутин».
Стоят черкесы бравые при входе —
папахи белые.
Кинжалы на боку…
А за углом,
от арки
Елисейские Поля…
Мы в одиночестве
втроём живём,
в хозяином оставленной
квартире__
В громадное окно — ни облака,
ни свет луны вечерний
не доходят.
Пасьянс разнообразят
соседние окошки на стене.
На подоконнике окна
любила ты сидеть,
вздыхать парижский воздух,
идущий с Рю де Бассано,
смотреть, как синь вечерняя
спускается по стенам
и тушью заливает
двор.
Ты говорила,
что соседняя
стена
тебе Коро напоминает
в цвете,
а выщерблины камня —
озёр разливы и поля,
и тень от облаков —
под ветром рощи…
В вечерней темноте
вся комната тонула в клейкой зыби…
И лишь светилось
нашей Волжской тишиной, —
громадное
Парижское
окно.


* * *

О! Тальники!
В излучине реки
скрывающие тело…
Мелькающие груди
ты целовать давала
И говорила: «Это вот — развратная!
А это вот твоя! И хочет,
чтоб её поцеловали…
»
И тальники пушистые касались
твоей открытой бархатной груди…
А впереди в качании реки,
где омуты на чёрной глубине
то золотом, то серебром,
как в зеркале под амальгамой,
ходили окуни.
Вкруг тальников,
над нами,
белых облаков
раскидистые груды…
Фарфоровые груди,
что я целовал,
от зарослей кустов
зелёные и голубые краски отражали…
Теперь всё это как мираж,
где Волжские лагуны
и блики солнца —
чешуею рыбьей на воде,
и тальников кусты.
Под ветром,
в отдаленья средь белых облаков —
неясный проходящий силуэт.


* * *

Куда бежит бобыль
блуждающей походкой?
Из близлежащей богадельни
в казёнку направляет путь…
Блюстительная бляха —
близка,
чтоб броситься за ним…
Брюхатит бубен бой
бугристый…
В бойнице
бука —
будущность бузы…
Ей буйствовать дано…
Бумагой
букли завивать,
и бутафорию накручивать,
и бюллетенить,
как бяка всякая
буянящего бы!
…Кусты летящие когтят котят,
щенка или лисицу…
Вам — лифчик дамочки Лихой
приснился,
ночью
в лихорадке…
Лоб лобызать в лице
со страхом я
не перестану.
Твой локон, оторвавшись ото лба,
за речку улетел
и, зацепившись за кусты,
полощет
на ветру.


* * *

Старый флаг…
С ним когда, то
ходили на приступ…
Он был пулей пробит,
как герой! …
И зашит молодою рукой…
Старый флаг
брошен в грязь.
На ветру цвет поблёк с кумача,
стал белёсым.
Он не нужен теперь,
приютил его старый
больной человек…
И в пыли среди дров
и разбитых корзинок
доживает свой век…
Временами
ему по ночам
среди снов
ещё слышатся крики…
И тогда,
сквозь коричневый мрак,
он выходит вперёд…
И в горячих руках
вновь
трепещет кумач
на звенящем
ветру.


* * *

За всех за нас
молилась бабушка.
Просила бога.
Поклоны била пред иконами
вечернюю порой…
От шёпота её
качалось пламя
лампады красной,
И блики золота
в окладах
Бежали ручейком…
Я среди шёпотов её дремал
и в дрёме слышал:
«Не за себя прошу…
Ты милостив…
Взгляни, какое время?
»
И тень её крестилась,
ночь звёздная сквозь ставни
светом голубым,
как нимбом,
осеняла голову её
Окончен день…
По гнёздам улетели птицы…
Мать колыбельную
пропела сыновьям…
Смотрю с холмов прошедших
лет…
Над Волгой беспредельный
космос
раскинул свой шатёр.
Закат по розовым
ступеням
пронёс зелёную звезду…
А бабушкина тень
всё молится за нас
Христу,
как близкому по жизни
другу…


* * *

Сквозь занавеску на окне
пробрался лунный луч
и выстлал на полу узором
из серебра
красиво вытканные половики.
…На ярмарке они лежали,
средь говора людского,
телег
и ржания коней разбросанные по прилавкам
на продажу —
кусочки лунных чар и тайны красоты…
Из нитей разноцветных —
кругами,
лентами,
полосками,
расцвеченные старою рукой…
Художник Клод Моне
не смог б на полотне
красу такую
написать…
Под облаками в ветре
волжском,
среди простого люда —
они шедеврами средь ярмарки
висят…
Луна передала от детства
шёлковую нить,
сквозь занавеску бросив
ковровые дорожки…
И я прошёл средь шума
пристаней,
и плеска волн зелёных,
ковром заволжских пажитей
в тот ярмарочный город
по лунному лучу…


* * *

Сиены —
рядом с серым…
пески —
на них ракушки …
Прибоя
колокольный звон…
Вдали кораблик плещет
парусом холщовым…
Пересыпаются
песочные часы.
Дни —
чайками летят…
Душа
по кромке у воды
следов цепочку оставляет,
прибой идёт за ней,
без жалости смывает
с воспоминаний жизни —
рядом с серым
пылающих сиен
следы.


* * *

Снежинка белая
упала
на твою ресницу
и, закачавшись,
скользнула на ладонь
и капелькой повиснув —
потекла слезой…
В ней отразился
лес прибрежный,
и свет небесно-голубой…
То ангел
создал сказку красоты:
кресты необычайные
и входы
в небесный дивный Рай.
Душой нарисовал
её художник нежный,
иль Серафим, сорвав
с цветущей вишни,
бросил нам
в свой белый снегопад…
И пусть в твоём воображенье
она
останется
как тайна — та снежинка,
спустившаяся
к нам,
из Рая,
в тот выдуманный день.


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Цветок
из сада Городецкого
зимой пришёл,
чтобы напомнить
о тебе —
и с ветром заглянул в окно…
Он был сиреневый
с оранжевым оттенком…
В лучах зелёных от зимы —
он солнышком сиял.
Напомнил
летний зной,
забор из бузины,
прозрачные холмы
расплавленного лета,
и фиолетовую землю у стены,
где он, в сторонке от сестёр,
случайно вырос.
Я помню,
как ты холила его…
Чуть больше поливала…
И каждый день
поутру подходила,
следила,
как он рос,
и цвет его — хвалила…
И в память о тебе —
зимой
в распутицу,
он с дальних мест пришёл,
чтоб взгляд твой принести,
и мне
напомнить летний зной,
дорожку сада,
и рук твоих
уютный жест…
И облаков гряду
в игре берёз.


* * *

Босою ногой
ты бродишь
по кромке прибоя —
ракушки ты ищешь на бусы
средь пены
морской,
и белая чайка,
идя за тобой,
играя волной,
их
тебе намывает…
И бус голубая струя
ложится на шею
и грудь.
И волны звенят,
словно бусы,
средь пены морской
в обкате,
смываемом
ветром зелёным.


* * *

В Гурзуфе средь камней
ты ёжика нашла…
Несчастным маленьким комочком,
сожжённый солнцем, он лежал —
волной суровой
выброшен на отмель…
На плитке керамической
ты
быстрым очерком
пять ёжиков нарисовала —
весёлых,
голубых,
резвящихся средь волн.
А тот — найденный,
лежит среди камней,
ракушек
и морских коньков
в твоих воспоминаньях
о Гурзуфе,
где в голубых песках,
при лунном серпантине —
писали мы
друг друга имена…
Весёлая волна,
играя с нами,
их стирала…
Но ты следы свои с песков
с собою унесла…


* * *

Весь город в золоте!
От утреннего света
пылают дальние дома…
И кто-то
от щедрости своей —
пятирублёвик бросил,
и он монетой благородной
на подоконнике звенит.
Зенит сияет светом…
Нежно-зелёным цветом
струит расплавленный металл.
Скупой — то тут , то там
хватает золото пудами
и мой пятирублёвик
от жадности
с собою захватил,
и погасил мечту мою —
разбогатеть.
На циферблате пять!
Я спать хочу,
и отвернувшись от окна,
я погружаюсь в сон,
чтоб в нём то золото
в руках пощупать…
Но утром в кошельке —
увы!
Монет — не нахожу.


* * *

В церковном хоре
блоковских стихов
средь белых декораций —
тебя я увидал.
Следы твои сквозь душу
волжским берегом прошли,
ты посмотрела на меня
своим вишнёвым глазом
в пятнадцать лет
и подарила мне одно крыло…
И солнце розовое
след в след
пошло за нами.
Из рук твоих раскрытых
рассыпался
сияющим рассветом
белый снег.


* * *

Ночные шорохи…
Ночные тени…
Шуршание шагов
по вязкой тишине,
средь музыки луны —
орнаментами вытканных
узоров…
Неясный чей-то силуэт,
стоящий у стены.
По тёмным окнам шевелятся
садовые кусты…
На веках глаз —
ладонь твоя.
Скользящий свет
в душевном трепете,
сияющий сквозь сон…
Неясность бытия…
И ощущенье боли
невозвратимости
давно ушедших дней.


* * *

В музее зритель
видит лишь картины,
как средь могил — кресты.
Для зрителя — художник
в тумане лет не возникает
монахом в тёмной келье,
а то глаголящим в пивной,
среди приятелей кутящих,
иль женственным мечтателем,
на облака смотрящим.
И мелкие его привычки
как кисть он держит,
тормоша щетину щёк,
иль вытирает о халат
испачканные краской руки,
как набивает в трубку
оранжевый табак…
Как приходя в восторг,
ладонью в полотне
размазывает краску,
ультрамарином мажет небеса
и охрой красной берег у реки…
Ботинки выпачканы в глине.
Пиджак последний
с дырявым рукавом,
фабричным растворителем
пропахший —
бросает в угол,
но в душе
восторженные слёзы,
ему сегодня удалось
два тона положить…
А зритель ходит средь
могил
по кладбищу музея…
Мелькают перед ним
в калейдоскопе имена…
Он устаёт,
и чрез минуту
картины виденные
только что,
как облака,
меняя форму и цвета,
за горизонтом тают…
Художник
остаётся распятым
на своих полотнах
среди ночных музейных
зал…
Один!


* * *

Я по твоим
картинам
мысленно живу,
и вижу
то Гурзуф,
то Францию,
то лето в
Городце
и домики, бегущие
куда-то, наш сад
с букетами цветов,
составленными мной,
иную жизнь
в воображенье вижу.
И то,
что в них
не нарисовано…
Гурзуфские рассветы
и отпечатки
Пушкина шагов,
смываемые морем,
и сосен шум
на даче у Раевских.
Зелёную волну
под чёрною шаландой,
и чаек
крик,
как плач ребёнка,
и жеребёнка
игру с собой
среди камней…
То зимы вдруг всплывают
тех детских лет
у Бабушки моей,
когда ты приезжала —
высокий воротник,
и капор белый,
и рукавички с белой
оторочкой —
лишь
шоколадные
ресницы и глаза…
Грозу ты никогда
не рисовала,
но за Волгой
застала нас гроза…
Лил дождь
и молнии сверкали…
Как голую,
тебя
я обнимал —
на нас сухого
не было ни нитки…
Да мало ли что
не нарисовано
осталось…
Как дым от папиросы
растворившись —
оставил
только запах
в комнате
моей.


* * *

Свет месяца неясный,
робкий
по утренней росе
серебряной рукой унёс
твою улыбку
и спрятал средь кустов.
Сквозь горизонт
прокравшись, первый луч
то в розовом , то в голубом
цветеньем утра
высветил её на листьях.
ты тихо прошептала слово
и от реки, в пылящемся тумане
месяц тонкий
его унёс
и растворил
среди зеленовато-розовой
небесной высоты.
Мы, сидя молча, наблюдали
тайну зарожденья
на цыпочках
крадущегося дня.


* * *

Поговори со мной,
гитара…
Тихонько — волжскою волной,
как мать
когда-то напевала,
когда
под сумерки,
душою
очарованный луной —
отец
по струнам проводил рукой.
В те дни
среди песчаных берегов,
обрывистых холмов,
среди кустов прибрежных,
те звуки
по воде
мне танцевали менуэт…
Твой силуэт из мрака
возникал
и средь первых звёзд
на дальнем горизонте
я видел облачко,
что день последний уводило…
Поговори со мной!
Рукою, гитарист, по струнам
пробеги!
Напой мне прошлых дней
воспоминанья…
Замри в струне гитара…
И больше
ничего
не говори.


* * *

рисунок Расторгуева Е.

Шаги в ночи,
шуршаньем по бумаге,
то ангел
созданный в стихах
по комнате прошёл.
Прозрачная слеза в руках его сияет…
Глаза мои затворены…
И веки ото сна я не могу
открыть…
А комната белёсым облаком
в душе моей пылится—
У ангела слеза
свечой дрожит
невидимая взглядом,
шуршаньем по бумаге
карандаша
в ритмованных стихах…

2007 год