цикл

* * *

Все стремятся к одиночеству,
но каждый своим путём.
Одиночество пахнет снегом,
луной, тридевятым царством,
прошедшим в детстве дождём.
Шáмбала одиночеств… Лес,
почти перевёрнутый в окне
самолёта. Нужно успеть…
Не допето, не дочитано, не до отчёта,
ни до ни после не догореть.
Кружение. Нелепости. Скорости.
Реки. Подтёки чернил.
Высвечен маршрут отчаяния
лучиком одиночества,
словно искрящийся Нил.
Невидимое одиночество, неотданные долги.
Сгорающими метеоритами прочерчены наши шаги.

Я вылетаю…

Росчерк пера — тире — стрела Робин Гуда.
Я вылетаю… Морозная амплитуда
разжигает нутро, леденит простуда.
Маятник на раз-два, часы устали
тикать, перья из серой стали
заточены, но безвредны, и не нужно
вовсе махать крыльями, бить ими лужи,
клевать, гореть внутри, стыть снаружи.
Я вылетаю… ещё очень маленький…
Самолёт закутан в облако,
помню: маятник,
качели времени. Вот мне — одиннадцать,
миг — и возраст панцирем…
давит на уши; там — «Ту», здесь — глянцевый
«Боинг». Я вылетаю… но время пятится,
потóм набирает разбег — вперёд,
впадая в пятницу.
Я вылетаю, но где же мой самолёт?
Моё будущее, как ручеёк, куда-нибудь притечёт…

Баллада о стюардессе

«Боинг» — классный самолёт,
очень комфортабельный и просторный.
В нём я летел почти на окраину континента.
И долго длился мой полёт.
Птицы где-то внизу дырявили просторы,
и раскручивалась пространства лента.
Жуткий холод заполнял салон:
так шпарили кондиционеры,
что кровь вымерзала.
«Боинг» иногда нырял и даже шёл под уклон.
Турбулентность потрошила нервы.
Как в театре — бледнело ползала.
Дефилировала вдоль, отстранённых, нас
симпатичная темноволосая стюардесса,
прима воздушного спектакля,
где режиссёр, он же лётчик-ас,
не проявлял к нам интереса,
как к проигравшим на бирже маклер.
Но красиво улыбалась она,
когда мы ныряли в воздушные ямы,
разгоняя винтами стратосферные ветры,
как печальная индийская Луна
помогала забыть горе Ями,
так и стюардесса пролистывала километры,
вместе с нами выстраивала маршрутовый сюжет,
вырисовывала траекторию полёта
и мягкой, в том числе, посадки.
И хотелось сказать ей: «Iamyoufriend».
Но всё время мешало что-то,
и сзади чихали истерично гадко.
Мы приземлились под дружный хлоп.
Однако невесело встречала Азия сырая —
своим протяжным минорным аккордом.
Мне кажется, случись в полёте что,
стюардесса б заменила второго пилота, зная,
что у «Боинга» очень крепкая хорда.
Я шёл по Азии, вдыхая запах болот,
не разбавленный выхлопом бензина,
зато с большими примесями какой-то непонятной гари.
Плыло утро. В рикшах жёлтых ютился народ.
И ни разу ветром не просквозило.
На женщинах пестрели красивые сари.

Черновые записи к циклу «Время»

3

За что нас не любит время,
выталкивает из орбит?
Пушкин славянское племя
прославил и был знаменит.
Он был как бы ветром с моря,
искрой грядущего дня…
…Поэзия топит горе,
волной выносит меня
на остров пустынный и гладкий,
где камни огнём горят.
Мы прошлое любим сладким,
в будущем грезится яд.
Со смелостью Ариона
так хочется сделать шаг
вперёд… ни горы, ни склона.
И жизнь — ручейком в овраг.
А может быть, это время
хрустальным течением вниз
смывает нас. Целит в темя.
Ломает статичности принцип.

4

Время, вызревшее в зёрна,
в ту же самую фасоль,
приближается упорно
к часу ноль.
А потом шагает бодро,
оставляя на пути
урожаи, грядки, вёдра,
ряд картин,
где его запечатлели
циферблатом, ручейком.
Время взяли и слепили
в снежный ком.
И забыли, что́ слепили
в снежный ком.
А оно стекло навылет
придорожным ручейком.

5

Пушкин пространство мерит,
взглядом дали сверля.
И конь его, словно время,
летит, оставляя поля
за гранями мыслимых станций,
сёл, городов, планет.
Пределапрорвавшим дистанции
в пространстве уже как бы нет.
Мы рвём и печёнку и нервы.
И рады бы время вспять
пустить, сжигаем резервы
и всё начинаем опять.
Прорваться б в эпоху Фета,
увидеть его живым…
Жаль, что такой ракеты
ещё не изобрели.

* * *

Я любил слушать рок,
но играю по правилам джаза,
что мой школьный урок,
что какие другие дела,
и протянется нить,
 а читай, что протянется фраза.
В ней я вольно лечу,
 и надёжны два верных крыла.
Я взмываю. Поток
речевой, что твоя колесница,
хоть мерещится рок,
хоть повсюду сквозит холодком.
А внизу в тишине кто-то прячется
 сытой синицей,
сам доволен собой
 и своим золотым уголком.
Надо честно играть,
 чтоб искрились протяжные звуки,
чтоб хотелось летать
 над сверкающим миром орлом,
чтобы ветер воздушным плащом
 укрывал твои руки,
как усталая мать
 укрывает дитя под зонтом.
Я любил слушать рок —
 вот такая короткая фраза.
Но в сплетении строк
вызревает незримая связь,
как в свободной игре настоящей
 забытого джаза
возникают мелодии,
 в воздухе словно родясь.


Стихотворения середины 90-х

Как жаль…

Как жаль… Уносит листья осень,
Ложится иней на стекло,
И холод чаще рвётся в гости
Сквозь приоткрытое окно.

Как жаль… Волнуемся напрасно.
Всё происшедшее дано.
А доказать нам суждено,
Что жизнь по-прежнему прекрасна.

Как жаль, что годы — наше бремя…
И даже лютою зимой
Приходит будущее время
И нас уводит за собой.

* * *

Я стою огорошенный
Этой бурной весной,
Над листком подорожника
Извивается зной.

В пальцах листик сжимаю я —
До чего же горяч.
И, охваченный маревом,
Спотыкается грач.

Чуть забором прикрытые,
Снеговеют сады.
Тракторами изрытые,
Оспой поздней весны,

Вдалеке одинёшеньки
Расстелились поля, —
Им, наверное, тошнёхонько
Пятый день без дождя.