Репродуктор

А ведь ещё совсем недавно он
В квартирах говорил охотно с нами
(Как нынешний мобильный телефон) —
Обыкновенный радиодинамик.

Он, как и мы, всегда при деле был
От утреннего до ночного гимна.
И каждый из жильцов его любил,
К нему влеком симпатией взаимной.

Мы помним годы грозные страны,
Когда его бумажный чёрный конус
Со сводками информбюро с войны
Не меньше почитали, чем икону.

Поздней на очереди целина,
И космос, и большие стройки века.
И узнавала от него страна
Про подвиги простого человека.

Но замолчал навечно, лишь в стране
Капитализма занялись сполохи…
Сегодня он в квартире на стене
Как призрак закатившейся эпохи…


Слово о природе

По лозунгам — её мы берегли,
И по плакатам — тоже все любили.
Но только душу матери Земли
Экспериментов пробами губили.

Всё чаще поднимается рука
На то, чего дано природой свыше
На день сегодняшний. И — на века —
На всё, что мы едим, что пьём, чем дышим.

До крайности теперь доведена
(А кое-где до полного трагизма).
За это и не мстит ли нам она,
Нередко вызывая катаклизмы?

Так не довольно ли считать себя
Непререкаемым царём природы,
С размахом царской щедрости губя
Её поля, луга, леса и воды…


Память

Честь воздаётся.
Венки возлагаются —
Память о павших в боях
Не стирается.
Парки, селения, школы и улицы
В память о них на земле именуются.
Сердце живых
Этой памятью ранится.
Мира она
На планете посланница!


* * *

«Будет дождь», —
Известили по радио.
И часа полтора спустя
Он рассыпал струи и градины,
В крыши, в спины, в асфальт молотя.

Отшумел!
И повисла радуга
Аркой красочной в высоте…
А я помню сообщения радио
О налётах,
Не о дожде…


Ожидание длиною в жизнь

Нет!
Это не вздор.
И не пища для слухов досужих.
Это рассказ о жене,
С той Великой войны ждавшей мужа…

До смертного часа ждала,
Словно чуда:
А вдруг он и правда вернётся оттуда.
Живой. Невредим,
Вопреки похоронке,
Вернётся домой, на родную сторонку.
И скажет ей,
Сбросив шинель у порога:
«Ну, мать!
И неблизкая вышла дорога!»…

…Её на осеннем рассвете не стало.
Как будто она, отдыхая, лежала.
Впервые лежала спокойно и тихо.
На крыше тревожно кричала грачиха.
В окошко восходом простенок задело,
Где между икон фото мужа висело…
Тот дом разобрали.
Лишь память его сохранила.
Там целую жизнь
Ожидание любимого было…


Красная Рамень

Этот лес, что стволов медью вызвонен,
Этот хвоей пьянящий лес —
У меня неподдельный вызвал он,
Уважительный интерес.

Здесь в гудящую высь нацелены
Не года, а прямо века:
Стосаженные сосны с елями
Упираются в облака.

Первородная жизнь, кондовая,
Не затронутая рукой:
Близ деревьев — грибы пудовые,
Если ягоды, то — рекой.

А уж сколько пернатой братии —
Никому никогда не счесть.
Невидимки поют старательно
Песни все, какие ни есть…

Неужели и тут поднимется
У кого-то опять рука,
И с разбойной пилой «обнимется»
Эта диво-краса тайга?

И останется только пнистая
Безобразная местность сплошь?
Так во имя чего же чистого
На земле, человек, живёшь?!..


На реке

(этюд)

В белоснежной рубашке бакен
Со своим — в кумачовой — братом
Подают теплоходам знаки,
Обозначивая фарватер.
Знай качаются на воде,
Чтоб не быть на реке беде…
потешка-байка, нескончайка
Так ли. Иначе ли —
Всё-таки начали.
Стали сначала
Вить из мочала.
А потом — из пакли.
Этак ли. Так ли.
Вили и вили,
Соседей дивили:
«Ай, как всё ладно!
Ай, да как складно!»
Свили. Повесили.
Гульнули весело.
А пока шла гульба,
Загорелась изба.
Лишь спасли на заре
Один кол во дворе
Да на колу мочало…
Начинай сначала:
«Так ли? Иначе ли?
Снова всё начали…»
И т.д.


* * *

А жизнь, торжествуя,
Возносит ростки
Сквозь камни
И льды,
Сквозь снега
И пески…

Хоть слаб он
И хрупок
На внешность,
Росток,
Но неистощим
Его силы
Исток.

Покудова корни
Питает земля —
Вовек зеленеют
Луга и поля!..


Начало

Ткнулась грудью ладья в золотую прибрежную косу.
И другие близ княжьей, толпясь, занимают места.
И, поднявшись почти к облакам по крутому откосу,
Князь воскликнул, взглянувши окрест: — Ле-епота-а-а!..

Повелел князь дружине деревья валить для засеки.
А за ней — строить избы, и резать по ним кружева.
— Здесь мы Русь, — молвил он, — утверждаем отныне навеки,
дабы там жил в спокойствии град наш срединный — Москва!

(В то суровое время дружине и князю непросто
предстояло исполнить весьма благородную цель:
заслонить свои отчие земли надёжным форпостом
от набегов племён степняков с понизовских земель).

А над Волгой гулял и шумел камышом вольный ветер.
И крикливые чайки вились над хрустальной волной.
День сентябрьский по-летнему тёпл был и солнечно-светел,
разукрашенный щедро багряностью и желтизной.

Мирный звон топоров расколол вековое дичанье,
И горела на солнце шеломов соратников медь.
Доносилось из чащи ворчливое зверя рычанье,
И глядел на людей с любопытством отшельник медведь…


Прохор

Старик вздохнул и пожевал губами,
Раздумчивость ладонью стёр с лица.
Потом, уже последними штрихами,
Поставил мету: «Прохор с Городца».

На стенах скорбно проступают лики.
Но стынет их создавшая рука.
Старик не знал, что он — уже великий,
Что имя старика вошло в века…


Плотники

Шабаш! Топоры воткнули
В обрубок бревна у крыльца,
С коленей стружку стряхнули
И вытерли пот с лица.

Наладили самокрутки,
Присев, затянулись всласть,
Любуясь, как летним утром
Жизнь новой избы началась.

А самый старшой в артели,
Сощурясь, — в который раз! —
Пока остальные сидели,
Прикидывал что-то на глаз.

Потом, взяв в руки топорик,
Потюкал им по доске,
На крышу взобрался. И вскоре
«Запел» петушок на коньке!


Дорога

И копыта её топтали,
И морщинила колея,
А она всё бежала в дали,
В неизведанные края.

Сколько видела разных судеб,
Столько слышала на веку,
Как её проклинают люди
В водополье или в пургу.

Знать, такая она, дорога,
Что иной и не может быть.
От отеческого порога
Начинают её торить…


Античная сюита

* * *

То время люди умалить не склонны,
Извечна тех событий полоса.
Изобретенье греками колонны
Равновелико, что и колеса!..

Дискобол

С тех пор, как Мирон изваял его,
То стал он вроде тренера атлетам,
Уча их технике броска, при этом
Не делая, буквально, ничего.

* * *

Немало дали миру
/И — навеки!/
Античные и римляне, и греки.
Многоэтажка наша,
Между прочим,
Изобретёна древнеримским зодчим…

Пифагор Регийский

Он изваял не бога, не атлета,
Не гордую осанку их и позу,
Создав шедевр из местного сюжета:
«Мальчик, вынимающий занозу»…

Нефертити

То время с нами не сожгло мосты,
Не порвало связующие нити.
Стал эталоном вечной красоты
Для многих женщин образ Нефертити.

* * *

Любое новое лежит в забытом старом,
Хотя бы взять, к примеру, дельтаплан:
Ещё в глубокой древности Икаром
Испытывался он в одной из стран.


Яблоко

У яблока удел не однозначен:
Оно и плод, который сладок, сочен.
Однако, полагают, между прочим,
С его подачи на планете начат
И род людской. Народонаселение.

Оно же стало «яблоком раздора»,
Когда с пометкою «красивейшей» Эрида,
Стремясь меж избранными вызвать ссору,
Подбросила с завистливой обидой
То яблоко трём греческим богиням
Прекрасным Гере, Афродите и Афине.

Оно ж, упав на голову Ньютона,
В ней пробудив учёность Исаака,
Знамением ему явилось. Знаком
Открытия великого закона.
Закона о всемирном тяготении.
Да, видно, не могло и быть иначе!
Удел у яблока — не однозначен…


Веснянки

* * *

Распахнулось и — ударило
Неожиданным теплом.
Пo-над крышами испарина —
Закурился каждый дом.
Что хрустальными сосульками
Утром свешивалось с крыш,
То закапало, забулькало,
Зашуршало, точно мышь.
Зачирикало, закаркало,
Заиграло, наконец,
И взлетел на тополь парковый
Важный грач — весны гонец.

* * *

Ах, эта поздняя весна —
Непредсказуема, как дама,
То солнцем одарит она,
То сыплет снегом в стёкла рамы.
Но с нетерпением ждём вновь
Её прихода — хоть какую!
На крыше голуби, воркуя,
Поют голубкам про любовь.

* * *

В кустарники берега тычась,
До боли сдирая бока,
Свою ледяную наличность
Расходует срочно река.

* * *

Ещё ото льда не избавилась Волга,
Уже пережившая зимнюю стужу.
Как гусь, тосковавший о плаваньи долго,
«Открыл навигацию» в первой же луже.


Старый Городец

Вдоль оврагов — по обочинам
И по верху, и по дну —
Домики рассредоточены,
Как срубили в старину.

Очень крепко в землю вросшие —
И не скоро вход найдёшь —
Так бывают запорошены
Вишнями весною. Сплошь!

Выжив божьими молитвами
От прадедовских икон,
В мир глядят, дождём умытыми,
Зраками резных окон.

Хоть иные неказистые,
Но с шершавых крыш и стен
Современность ловят истово
Блюдцами телеантенн.


Рассказывают: городецкие купавки — это цветки папоротника

Городецкий узор

Ночь коротка на Ивана Купалу —
Час полутьмы, вот и вся её власть.
Лишь одна зорька в Узолу упала,
Тут же другая над ней занялась.
В тихую эту таинственность ночи,
В промельке лёгком её темноты,
В зарослях диких овражных обочин
Папоротник раскрывает цветы.
Как он цветёт? — не явился ни разу

Тайный цветок любопытному глазу,
Но, говорят, кто отыщет его,
Тот обретает со счастьем родство.
Мастер! Тебе похвала, что тот цветик
Взял из поверья ты в буднюю явь.
Цветик на донце впервые на свете
Дивным узором расцвёл, засияв.
И до сегодня он, красочно звонкий,
Душу ласкает и радует взор,
На поставце, на ларце, на солонке,
На сундучке — городецкий узор…


Набережная Революции

(бывшая Александровская)

Теперь князь Невский встал на пьедестале.
Но были времена, как пьедестал
Державно занимал «товарищ Сталин».
А до него — царь Александр стоял.

Истории крутые повороты.
Их каждый помнит Волга — мать река.
И верится в одно, со всей охотой,
Что Невский здесь отныне на века!


Вечерняя песенка

Кружатся чайки над озером Спасским,
Меркнет за шлюзом заря.
Вечер пришёл — и прохладен, и ласков —
В бронзовости сентября.

Музыку тихо из парка доносит
Чуткая синь-полутьма.
В душу врывается ранняя осень
Песней — и сводит с ума.

Слышится смех. У Кольцова колодца
Всхлипнет баян и замрёт,
Нежно гитара ему отзовётся.
Ей вдалеке — теплоход.

По тротуарам влюблённые пары —
Стук каблучков и сердец.
Гаснут окошки, и вот засыпает
Мой городок Городец.

Ночь опустилась. Над озером Спасским
Яркие звёзды зажглись.
Замерло всё до рассветного часа,
Но продолжается жизнь…


* * *

К чёрту комнатную неволю —
Шторный плен в четыре угла!
Затеряюсь в лесах на Узоле,
Растворюсь в них, сгорю дотла.

Все сплетенья троп рассекречу,
Вороша листопада медь.
Будут звёздами листья на плечах
Рыже-розово пламенеть.

Я отведаю с чёрным хлебом
Терпкость огненную рябин,
Запивая студёным небом
Из ручьёв среди моховин.

От дождя под старым остожьем
Схоронившись, измокну весь.
Вот тогда и за дело можно,
За стихи и за книги сесть!..


* * *

Какая солнечность! Какой денёк!
Что хочется и жить, и делать дело —
Взлететь на гребень крыши, на конёк,
И птицею распеться ошалело.

Или такие выдумать стихи,
Такие в них насобирать словечки,
Чтобы в серёжках деревца ольхи
Невестами прошлись вдоль синей речки!

И с чувством вдохновения прочесть
Те вирши, души чёрствые тревожа…
Такие дни нечасто в жизни есть,
И чем их меньше, тем они дороже!..


Годы

Ох, как сдала!
Не та уж стать.
И голос стал намного глуше.
Исчезла «мода» вслух мечтать.
И взгляд из-под ресниц притушен.

Набухли жилки на руках,
Проворных некогда и гибких.
Лишь ямочки, что на щеках,
Всё те же,
Те же при улыбке!..


* * *

В этом доме погашены окна.
В нём давно уж никто не живёт.
Паутины седые волокна
Затянули заброшенный вход.

А когда-то тут жизнь не старела —
Были песни и радость от встреч.
И живущих кормила и грела
Добродушная русская печь.

Я в такое почти и не верю,
Что в иные, грядущие дни
Распахнутся сосновые двери
И за окнами вспыхнут огни…

…Но сегодня мне сердце согрело
Воскрешение дома судьбы —
Боковое окошко горело,
Шёл дымок из прозябшей трубы!..


* * *

Отлюбилось. Отцвелось. Отпелось.
Сузился друзей и близких круг.
И куда-то подевалась смелость.
И всё чаще в плен берёт испуг.

Знать, осталось ждать уже недолго.
И, наверно, неспроста по мне
На закате иволга у Волги
Не поёт, а плачет в тишине…


Россыпь лет

Всю череду прожитых лет, —
Со дня рожденья и поныне, —
Взять и рассыпать, как букет,
Полузавянувший в кувшине.

А из рассыпанных цветков,
Как из ушедших лет, — для дела, —
Извлечь лишь те, чьих лепестков
Тень увяданья не задела.

Лиловых, алых, голубых —
Во вновь составленном букете
Пускай немного будет их,
Но ради них я жил на свете!..