* * *

У родовой кокуринской могилы
в раздумье постою.
Ты, первой гильдии купец Пётр Силыч,
навряд ли ты в раю.
Лесозаводик, склады, две-три лавки,
паром, кирпичный дом…
Божился: «Всё, от англицкой булавки,
своим добыл трудом!»

Доподлинно ль, не знаю — с сажень росту
и глоткою лужён,
Ты, прежде чем добраться до погосту,
отнёс туда трёх жен.
Был скуп не в меру, жаден — аж до дури
(до рублика рукаст).
И все в округе знали — Пётр Кокурин
снежку зимой не даст.

На думу крепок. Трезвый. Нелюдимый.
Всю чернь в узде держал.
И сыновей женил на нелюбимых,
и внуков отнимал.
Благословлял двуперстно и по святцам
потомков называл.
В народе истым слыл старообрядцем
и храм не забывал.

Коль скоро в подношеньях был исправен
и свято веру чтил,
то твой высокий, твой красивый камень
виднее всех могил.
И небо над тобой ясней лазури,
И тропочка к холму…
Покойно спи, раб божий Пётр Кокурин.
Мир праху твоему.


Путники

I

— Ты откуда, путник встречный?
— Из далеких мест.
—А что в торбочке заплечной?
— Крест, голубка, крест.

— Тяжела ль твоя поклажа?
— Хватит на сто торб.
Чем богат и что ты нажил?
— Горб, голубка, горб.

— А какие пел ты песни?
— Ветром унесло.
— Что с людьми повсюду вместе?
— Зло, голубка, зло.

— А кого любил, хоть малость?
— Этакую ж голь.
— Что от той любви осталось?
— Боль, голубка, боль.

— Кто в пути тебе подмога?
— Друг мне — лишь костыль.
— Что ты видел на дорогах?
— Пыль, голубка, пыль.

— Значит, горек, путник, путь твой?
— Склизь да камня твердь.
— Что облегчит, путник, путь твой?
— Смерть, голубка, смерть.

II

— Не сидится, путник, дома?
— Клетка не мила.
— Что в мешке твоем огромном?
— Два больших крыла.

— Тяжела ли твоя ноша?
— Что свое — как пух.
— Нажил золота иль грошей?
— Даль да вольный дух.

— Что за песни пел и слушал?
— Песни всех дорог.
— Что хранит людские души?
— Доброта и бог.

— А кого любил дорогой?
— Царских дочерей.
— От любви осталось много ль?
— Всё в душе моей.

— А богат ли ты друзьями?
— И не сосчитать.
— Что ты видел за долами?
— Свет и благодать.

— От чего же путь твой свет
— Светозарна высь.
— Что сильней всего на свете?
— Жизнь, голубка, жизнь.


Из цикла «Богема»

Её любили за глаза и речи:
глаза её — озера, речи — мёд.
Носила брошь с латинским «Время лечит»
и перстень с итальянским «Всё пройдёт».

И всем она была довольна вроде,
и вслед потерям говорила: «Пусть».
И одевалась по последней моде,
и из Сафо читала наизусть.

И где-то как-то находила силы
отправить мысль в безудержный полёт.
И корабли в озёрах глаз топила,
и источала с уст янтарный мёд.

А дома в шаль закутывала плечи
или к вискам прикладывала лёд.
Ей не хотелось знать, что время лечит,
не соглашалась с тем, что всё пройдёт.


* * *

Станет прошлое бледною тенью,
слабым эхом земного «Живи…»
Жаль, но позднее наше прозренье
равносильно презренью любви.

Будет всё так похоже на правду:
поплывут кучевые стада
по небесным лугам. Будет август,
но уже никогда, никогда

В неназначенный час звездопада
не коснётся душа облаков
От случайности смелого взгляда,
от каких-то неясных шагов.

Не разрушит песчаную ровность
ломкой щепки — пера остриё,
проклиная любви безусловность,
славя тайное имя её…

Будет всё… но убавится резвость,
промудреешь до мозга костей,
и придёт безнадёжная трезвость
после тяжких запоев страстей.

Но однажды внезапным свеченьем
всполохнутся былые года.
Ты постигнешь, какое значенье
в этом слове простом «никогда».


Ода дающему

Н.Д.

Хвала дающим за спасительность
Берущих.
Так, под гром фанфар
Я славлю не благотворительность,
Но тот разумный, честный дар,

Который не книжонкой в стеночку —
А мыслью — в сердце, правдой — в лоб,
Не шёлком лёгким вкруг коленочек,
Вкруг зябкой шеи — шерстью чтоб.

Пусть будет дар с плеча, поношенный
Пусть до даренья будет стар.
Скамьёю крепкой, чистой ложкою,
Пусть он последним будет, дар.

(И тем ценней). Необходимостью
Пусть будет мечен тот предмет
Не милостыней в дом — но милостью.
И если даже дома нет —

В бездонных закромах дающего
Найдётся, чем покрыть нужду
В ответ на голос вопиющего —
Не «как-нибудь, зайди», а — «жду».

Я чувств иных прорежу заросли,
И как молитву сотворю:
Дающему да будет радостью
Берущего — «Благо-дарю».


* * *

Что полымя, что пекло мне.
Что гусли, что гармонь.
Да похвалить-то некому:
мол, баба-то — огонь!

Умыто да причесано
баженое дитя.
Изба-то в зановесочках
Ручного, мол, шитья.

К рукам той бабы ладятся
и спицы, и топор.
Мужик вот только пьяница:
то горе, что Егор —

Всё ластушкой, всё скворушкой —
«Пожалте вам» — а глядь —
взашей того Егорушку
И на дух, мол, не нать!

Пожалилась бы: «Знаешь как
умаялась за век…»
Такая-то хозяюшка,
сыночка оберег.

Пожалилась б, да непошто
И тем жива, что есть.
Крепка своею крепостью
да волею небес.


* * *

О, робость пасмурного утра,
о, городских туманов глушь,
когда поблескивают мутно
на тротуарах окна луж.

О, как душе моей угоден
час предрассветный городов,
сон их асфальтовых полотен,
покой их дремлющих садов.

Сады… древесные скрижали:
и зим, и вёсен письмена…
в их листопадовой печали
участий наших есть вина.

Их яблок восковая нежность,
их крон трепещущая жесть,
и вся благая безвозмездность,
и вся бурьяновая месть.

Созвучны так с забвеньем ранним,
с безлюдьем чистых площадей,
с сырым асфальтовым дыханьем,
с душой недремлющей моей.


1998 год