* * *

«…замыслил я побег»
А.С. Пушкин

Я уехать могу, и уйти —
даже дверью не хлопнуть.
Не простившись, махнуть за бугор,
за кривой косогор.
И причина не в том, что заплесневел
зонтик укропный,
Что в моём огороде
последний завял помидор.

Солнце лущит овсы,
золотит колоски и початки,
В твердокаменный Инь
благодатная падает Янь…
Но какого рожна? Я могу —
в Петропавловск-Камчатский,
Или прямо сейчас —
в непролазную Тьмутаракань.

Буду слухом причастна к свободам:
клонирован Трумен,
У Харбина замечен 731-й отряд *
Я смогу оценить этот скаутский стёб,
этот юмор,
Но, однако ж, метнусь
еднерусский какой-нибудь град.

Счастья нет на земле,
но при мне прихотливая воля:
Выбрать меньшее из,
или просто подальше быть от…
Я могу улететь, например,
в Олонец, в Каргополье,
Был бы кофе в пути
да ещё с ветчиной бутерброд.

Я свалю на затоптанный «бряг»,
на закапанный «Слынчев»,
А на счастье сварганю
рассольник с сибирским котом…
Мне по авто-волне пропоёт
отмусоленный Кинчев
И ворона мелькнёт, будто ангел,
за мокрым окном.


До неба

До самого неба бежать спозаранку!
Не слыша зазывных, охранных молитв,
С угора сигать в световое пространство,
Нырять в запредельность озёрных мокитр * .

Теряться в распластанном мире бесследно.
Какую-то тайну пытаться постичь,
Пугая стрекоз и кузнечиков медных,
Пугаясь внезапности утренних птиц.

Качаться от ветра как жиденький стебель.
Не чуя ни корня, ни мокрой земли —
И таять взаправдашним облаком в небе —
Ни зов, ни молитвы достать не могли!

А бабка стращала змеиною кочкой,
Цыганами, порчей, лесным лешачьём.
Но беленький крестик на тёмном шнурочке
Отважно попрыгивал: всё нипочём!

А бабка крепила сухими перстами,
От сна отгоняя и туки, и гнет:
«Как к хлебу и соли ничто не пристанет,
Так к нашей Маринке ничто не прильнёт».


* * *

Тёмный омут, берег тинный… Там под ивами, в тиши
Кукол делала из глины, из травинок — шалаши.

Помню, мнёшь в руке да гладишь маслянистый катышок,
С зеленцою мокрый мякиш — вот и кукла-голышок.

Светлый лес покойно дремлет. И светло, покойно мне.
И казалось, что и время спит на óмутовом дне.

Но клонился день к закату, и просились в шалаши
Мои славные ребята, глиняные голыши.

Но взаправдашно-живыми были дочки и сынки,
Как я плакала над ними, сиротинками моими,
У темнеющей реки.

Уходила в слезы сила. Сон все ближе, боль — слабей.
И я Боженьку просила: «Деда, деток пожалей».


Варвара

Сугробов ветрами надуло до крыш.
В замёрзшем пруду спит лягушка-царевна.
Здесь нет благодати да глади. Но тишь
И глушь здесь такие, что страшно. Деревня.

Пылятся в чулане хомут и узда.
Каурка издохла, заглох колоколец.
Лишь торит тропинку в сугробах нужда —
Седая Варвара бредёт на колодец.

Искусно её было сшито пальто,
Да нынче изношено, молью побито.
А ей всё едино: что — воля, а — что…
Старик на погосте, разбито корыто.

Что — дождик, что — вёдро, что — колкий снежок…
Ей всё неотвратной бедой отзовётся.
И снова скрипуче и хрипло: «Дол-жо-ок!»
Со скрипом бадейки ползёт из колодца.

Бесстрастного страх не изменит лица —
Все лиха, все грозы стряслись над Варварой:
Уж ей ли страшиться той сказочки старой,
Добраться бы с ношей живой до крыльца!

Да Муське, душе разъединой-одной
На всём белом свете —
Тех щец, что прокисли…
А небо смеркается над головой,
А снег всё летит, неотвязный, как мысли.
И горбят заботы, как вёдра с водой
На чёрном от века её коромысле.

Сосна

Это было когда-то, не помню когда —
Я ходила на ключ за водой.
И была ледянее январского льда
Та вода под сосною седой.

Волосами свисали косматые мхи.
На стволе каменела слюда.
Смоляные лодчонки сухой шелухи
Уносила беглянка-вода.

Всей дремучестью хвойной от хвори и зла
Свой родник укрывала она.
Я такой же дремучей и верной была,
Как и эта седая сосна.

Молчаливость моя ей была по душе.
И, хрустя муравьиной трухой,
Я несла в золотом берестяном ковше
Ледяное питьё с шелухой.