Майков Аполлон Николаевич (1821–1897)
Майков Аполлон Николаевич (1821–1897)

Ночь на дворе и мороз.
Месяц — два радужных светлых венца вкруг него…
По небу словно идёт торжество;
В келье ж игуменской зрелище скорби и слез…

Тихо лампада пред образом Спаса горит;
Тихо игумен пред ним на молитве стоит;
Тихо бояре стоят по углам;
Тих и недвижим лежит, головой к образам,
Князь Александр, чёрной схимой покрыт…
Страшного часа все ждут: нет надежды, уж нет!
Слышится в келье порой лишь болящего бред.
Тихо лампада пред образом Спаса горит…
Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит…
Сон ли проходит пред ним, иль видений таинственных цепь —
Видит он: степь, беспредельная бурая степь…
Войлок разостлан на выжженной солнцем земле.
Видит: отец! смертный пот на челе,
Весь изможден он, и бледен, и слаб…
Шёл из Орды он, как данник, как раб…
В сердце, знать, сил не хватило обиду стерпеть…
И простонал Александр: «Так и мне умереть…»

Тихо лампада пред образом Спаса горит…
Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит…
Видит: шатёр, дорогой, златотканый шатёр…
Трон золотой на пурпурный поставлен ковёр…
Хан восседает средь тысячи мурз и князей…
Князь Михаил перед ставкой стоит у дверей…
Подняты копья над княжеской светлой главой…
Молят бояре горячей мольбой…
«Не поклонюсь истуканам во век», — он твердит…
Миг — и повержен во прах он лежит…
Топчут ногами и копьями колют его…
Хан, изумлённый, глядит из шатра своего…
Князь отвернулся со стоном и, очи закрыв,
«Я ж, — говорит, — поклонился болванам, чрез огнь я прошёл,
Жизнь я святому венцу предпочёл…
Но, — на Спасителя взор устремив, —
Боже! Ты знаешь — не ради себя —
Многострадальный народ свой лишь паче души возлюбя!..»
Слышат бояре и шепчут, крестясь:
«Грех твой, кормилец, на нас!»

Тихо лампада пред образом Спаса горит…
Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит…
Снится ему Ярославов в Новгороде двор!..
В шумной толпе и мятеж, и раздор…
Все собралися концы и шумят…
«Все постоим за святую Софию, — вопят, —
Дань ей несут от Угорской земли до Ганзы…
Немцам и шведам страшней нет грозы…
Сам ты водил нас, и Биргер твоё
Помнит досель на лице, чай, копье!..
Рыцари, — памятен им пооттаявший лёд!..
Конница словно как в море летит кровяном!
Бейте, колите, берите живьём
Лживый, коварный, пришельческий род!..
Нам ли баскаков пустить
Грабить казну, на правёж нас водить?
Злата и серебра горы у нас в погребах, —
Нам ли валяться у хана в ногах!
Бей их, руби их, баскаков поганых, татар!..»
И разлилася река, взволновался пожар…
Князь приподнялся на ложе своём;
Очи сверкнули огнём,
Грозно сверкнули всем гневом высокой души, —
Крикнул: «Эй, вы, торгаши!
Бог на всю землю послал злую мзду.
Вы ли одни не хотите Его покориться суду?
Ломятся тьмами ордынцы на Русь — я себя не щажу,
Я лишь один на плечах их держу!..
Бремя нести — так всем миром нести!
Дружно, что бор вековой, подыматься, расти,
Веруя в чаянье лучших времен, —
Всё: лишь в конец претерпевый — спасен!..»

Тихо лампада пред образом Спаса горит…
Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит…
Тьма, что завеса, раздвинулась вдруг перед ним…
Видит он: облитый словно лучом золотым,
Берег Невы, где разил он врага…
Вдруг возникает там город… Народом кишат берега…
Флагами веют цветными кругом корабли…
Гром раздаётся; корабль показался вдали…
Правит им кормчий с открытым высоким челом…
Кормчего все называют царём…
Гроб с корабля поднимают, ко храму несут,
Звон раздаётся, священные гимны поют…

Крышу открыли… Царь что-то толпе говорит…
Вот — перед гробом земные поклоны творит…
Следом — все люди идут приложиться к мощам.
В гробе ж, — князь видит, — он сам…

Тихо лампада пред образом Спаса горит…
Князь неподвижен лежит…
Словно как свет над его просиял головой —
Чудной лицо озарилось красой,
Тихо игумен к нему подошёл и дрожащей рукой
Сердце ощупал его и чело —
И, зарыдав, возгласил: «Наше солнце зашло!»

60-e годы XIX века