Разговаривающие человеческим языком пти­цы и зве­ря­та; цве­ты, ве­ду­щие на за­ли­тых солн­цем по­ля­нах жар­кую по­ле­ми­ку; гри­бы, в объятьях мяг­ких мхов рас­суж­даю­щие о смыс­ле жиз­ни; по­гру­жён­ные в муд­рое со­зер­ца­ние лес­ные де­ревья; обла­даю­щие ра­зу­мом за­бро­шен­ные ко­леи; на­де­лён­ные люд­ски­ми ка­чест­ва­ми дож­де­вые лу­жи… Сказ­ки? Да, сказ­ки ста­ро­го ле­са. Хо­тя, ес­ли по­вни­матель­нее при­глядеть­ся к ним, то от­личить прав­ду от вы­мыс­ла бу­дет ку­да труд­нее, чем ка­жет­ся на пер­вый взгляд! И почему-то ду­ма­ет­ся, что они, прос­тые и бес­хит­рост­ные, иног­да чу­точ­ку груст­ные, всё же зас­та­вят вас улыбнуть­ся свет­лой зас­тен­чи­вой улыб­кой — так, как улы­бае­тся неж­ная июль­ская зорь­ка, це­луя ти­хие рас­свет­ные ле­са… Так улыбнись же с нею, читатель!

Исповедь мудрой сосны

Судьба с самого начала была благосклонна ко мне. Вместе с подружками-сверстницами подрастала я в нижнем ярусе леса, заботливо опекаемая взрослой роднёй. Дни сменялись днями, месяцы — месяцами; годы — и те неспешно текли над нами нескончаемой чередой. В напоённых покоем кущах слышался лишь птичий перезвон да весёлое ауканье деревенской ребятни на земляничных полянах. Дожди умывали нас, солнце дарило свет и тепло. Затем наступала осень. Заливистые свисты зябликов и чижей в кронах сменялись свистами октябрьских ветров, догола раздевающих вчерашних расфранченных модниц. А после были долгие месяцы зимнего сна под покровом пушистых снежных перин. Лес спал — и видел дивные сны о грядущем весеннем возрождении. И оно на самом деле приходило — вместе с изумрудными проблесками юной травы среди бурых прошлогодних колтунов, с возвращением пернатых к местам родных гнездовий…

Так, незаметно, пролетели моё детство, юность, часть зрелых лет. А затем всё изменилось. Нет, после весны по-прежнему наступало лето. Просто всё чаще в наши исконные владения стали наведываться люди. Не те, что испокон веку тихо бродили борами в обнимку с лукошком. Это была худшая их разновидность, вооружённая отнюдь не корзинами, а пилами и топорами.

— Стране нужна древесина! — говорили они, — и убивали нас в десятки и сотни раз больше, нежели прежде.

Потом стало ещё хуже. Страшные, грохочущие, изрыгающие смрадный дым повозки, сокрушающие всё на своём пути, наводнили дороги и просеки, множащиеся день ото дня. Куда-то туда, в жестокое царство людей, влачили они целые горы безвольных древесных трупов, что ещё вчера были полными жизни телами моих старших сестёр…

Наконец, настал и наш черёд. Этот день до сих пор стоит перед моим мысленным взором: жуткий, до предела наполненный визгом кошмарных железяк, пришедших на смену старым ручным пилам. А ещё в воздухе висел крик. Недоступный людскому слуху, он, тем не менее, заполонил всю округу: то кричали от боли и ужаса погибающие деревья. Одна за другой, махнув на прощание пушистой макушкой бездонному небу, в которое они стремились всю жизнь, с треском и грохотом низвергались на землю мои гордые сверстницы, пока я не осталась стоять в полном одиночестве среди делянки, устланной телами павших сородичей…

Пробираясь среди поверженных стволов, они шли прямо ко мне, люди в ярко-оранжевых касках, похожие на исполинские ожившие подосиновики.

— Наверное, они оставили меня напоследок! — подумалось мне тогда. Ведь я была и стройнее, и выше, и горделивее всех своих сестёр-однолеток!

Но странно: судьба вновь оказалась благосклонной ко мне. Валить меня эти люди почему-то не стали.

– Пускай живёт! — сказал один из них, похлопав рукой по шершавому стволу.

Затем они отдыхали, дымя папиросками, ведя непонятные разговоры. А после принялись обрубать сучья с поваленных стволов…

Если бы вы только знали, какая жуткая безысходность объяла меня, одиноко стоящую среди вырубка, когда полная луна пролила зыбкий свет на пни и проплешины огромных кострищ — всё, что осталось от некогда шумевшего тут весёлого бора!..

Всесильное время, насколько возможно, затянуло старые раны. Я до сих пор стою там, где родилась, смирившись со своей судьбой, готовая ко всему. Но я уже не одинока! Невдалеке над папоротниковой порослью поднялись несколько стаек крепеньких елей. На прогалинах, поверх когда-то изувеченной земли, щедрые летние месяцы расстилают сказочные цветочные ковры. А совсем рядом подрастают мои очаровательные пушистые дочери. Великое чудо жизни, бросая вызов смерти и запустению, снова берёт своё!

Вся округа называет меня Мудрой Сосной. Почему? Да я и сама толком не знаю! Просто здешние обитатели делятся со мною заботами и тревогами, если возникает спор — просят рассудить или дать разумный совет. И я, по мере сил, никому в этом не отказываю. К тому же, я взяла на себя ответственность за лесную летопись. Как видите, её можно вести и не будучи пущенной на бумагу! Ветры и птицы приносят мне вести самых отдалённых лесных уголков, а я, в свою очередь, готова поведать это каждому, способному понимать мой язык…

Среди людей таких немного, и всё же они существуют. Хотя бы тот, кого лесной народ знает под именем Завзятого Грибника. Я знаю, что он друг лесным обитателям и никогда не поднимет на них руки. Я ни разу не видела, чтобы он умышленно обломил живую ветвь с дерева, разорил муравейник, нарвал охапку цветов. А детей тени он берёт столь осторожно и аккуратно, что иногда поневоле усомнишься: а росли ли они тут несколько минут назад? Правда, грибы-то как раз его и недолюбливают. Эти хитрые прощелыги никак не хотят понять, что являются лишь плодовыми телами Батьки Мицелия…

Что же до моего отношения к Завзятому Грибнику… Положительно, в этом нетипичном представителе людского племени есть что-то особенное! Сколько раз, когда он проходил мимо, я, созерцавшая этот мир бессчётные годы и научившаяся беспристрастно относиться ко всему, ощущала внутри какой-то необъяснимый трепет! И потому, когда во время привалов он садится, прислонившись спиной к моему комлю, я шепчу ему на ухо лесные сказки и были, стараясь передать частичку своей мудрости. И, по-моему, небезуспешно!

Порою мне кажется, что и Завзятый Грибник, в свою очередь, неравнодушен к моей особе. Бывает, что он останавливается напротив меня, смотрит на мою вершину и о чём-то мечтает. О чём? Неизвестно. К сожалению, мне не дано глубоко проникнуть в его думы…

Я, Мудрая Сосна, уже не помню точно, когда родилась. Знаю только, что это было давно, очень давно, когда Лесное Царство стояло во всей своей первозданной красе…

Когда расцветает земля

Вы видели, как расцветает земля? Нет? Тогда поспешите на приволья Большого Вырубка! Ведь именно там, необоримо хлынув из-под тёмных сарафанов Хмурого Ельника, высыпали на солнцепёки неисчислимые толпы ветрениц-анемонов.

— Вы слышали? — говорит один Анемон другому, чуть кивая белой, с лиловым отливом головкой. — Где-то там, на дальних прогалинах, уже куковала кукушка!

— Ваша правда, конечно же, слышал! — отвечает тот. — Но и вы прислушайтесь повнимательнее, мой друг: даю голову на отсечение, что там, среди берёз Урожайной Рощи, уже пробуют голос зяблики! А что это значит?

— Весна! — не сговариваясь, в один голос восклицают цветы — и кружатся, кружатся в нескончаемых хороводах вокруг растрескавшихся за зиму пней, лиственного молодняка с набухшими, готовыми вот-вот лопнуть почками, остатков талых луж…

— Эй, сосед! — подаёт голос Строчок в щегольской каракулевой папахе, обращаясь к сородичу, что вымахал прямиком у горелого пня. — Вы ещё не поменяли место жительства? Не эмигрировали из наших палестин? Говорят, сюда намедни уже наведывался Завзятый Грибник! А что это значит?

— Новый грибной сезон уже открыт! — со вздохом отвечает тот. — Не миновать, видно, как вскорости лезть в корзину! Эх, жизнь наша горемычная…

— Не вешайте носа, сосед! Смотрите на жизнь с оптимизмом! Ведь вы только взгляните, что вокруг нас! Весна, чертовка!

— Да, и синица звенит на еловой мутовке! — с хмурого чела гриба, как по волшебству, сползает печать тревоги и озабоченности. — Смотри-ка: и зарянки уже здесь! — многочисленные пессимистические морщины Строчка чудесным образом превращаются в мягкую стариковскую улыбку… Весна!

А над полянами, словно внезапно ожившие цветы мать-и-мачехи, зашлись в первом брачном танце бабочки-лимонницы.

— Разрешите Вас на тур вальса?! — беззвучно молит он, очарованный нежным трепетом крылышек своей избранницы.

— Да, конечно! — незамедлительно отзывается та. — Я так счастлива, так счастлива, что танцую с Вами!

Но женская натура берёт своё, и она, вопреки всякой логике, летит прочь. Он несётся вослед, догоняет, пытается обнять… И они кружатся, кружатся до изнеможения под хмельной лазурью весеннего неба. Токи тёплого и холодного воздуха, причудливо перемешиваясь, то поднимают влюблённых до самых вершин нагого молодняка, то заставляют проваливаться аж до земли в нечесаных космах прошлогодних папоротников. У—ух! Сердца бабочек то взлетают на гребень волны, то стремглав падают в бездну… Весна!

Близ сосновых комлей, над алыми первоцветами медуниц уже гудит толстый, важный Шмель:

— Пож-ж-жалуйста, немнож-ж-жко свеж-ж-жатинки страж-ж-ждущему! Уж-ж-же опорож-ж-жнены? Ж-ж-жаль!

Недоверчивый Шмель убеждается, что оно и на самом деле так — и перелетает к соседнему цветку. Тот с готовностью раскрывается навстречу — и пряные капли нектара попадают прямо в хоботок крылатого лакомки, а пыльца густо покрывает лохматое брюшко. Сладкий нектар не даётся просто так, на халяву — его нужно отработать! И ничего не подозревающий Шмель, облетая делянку, жужжа, как большой вентилятор, тащит на себе целый ворох пыльцы — опылять недра иных медуниц.

А что это за суета там, в вершине густого елового шатра? Что за птахи, мелькая средь хвои рябыми грудками, копошатся там? Ба! Никак, старые знакомые — почтенное семейство певчих дроздов! И заняты они, по всей видимости, устройством добротного и уютного гнезда, того самого, в котором, в самое ближайшее время, суждено появиться на свет божий одному из наших героев.

— Тебе не кажется, дорогой, что вот здесь получилось не очень хорошо? Смотри: совсем небольшая прореха, но и она может послужить причиной сквозняка. А мне бы так хотелось, чтобы наши дети были здоровыми и красивыми! — говорит Дроздиха своему верному супругу.

— Ещё чего! Пускай сызмальства привыкают к спартанской обстановке, закаляются! Вот помню, когда я был маленьким… — и Дрозд пускается в пространные воспоминания. — Не полечу за глиной: и так все крылья отмахал — выдаёт он после длительной тирады в ответ на немой укор подруги, недовольно топорща перья на макушке.

Но куда ему долго противиться её магическому обаянию и изворотливому уму!

— Вчера мимолётом посмотрела, как идут дела у соседей, — как бы вскользь замечает супруга, смотря прищуренным лукавым взглядом — так, недурно, классное гнёздышко сварганили! Наше, правда, тоже ничего…

— Что?! У этих недотёп и пустомель гнездо лучше нашего?! — возмущённый до глубины души Дрозд прыгает по ветке, издавая громкое тарахтение. — Быть того не может!

— Слетай, посмотри! Я, пока сама не увидала, тоже надеялась, что наше — самое лучшее: ведь ты же у меня такой умелец, такой добытчик!

— Да, я такой! — Дрозд, важно распушив перья, поворачивается к супруге то одним, то другим боком. — Не я буду, если не натяну нос этим жалким хвастунишкам! — и он с бодрым посвистом во всю прыть несётся за строительным материалом. Ох уж эти женщины!

Скоро, очень скоро на дне гнезда, оштукатуренного изнутри жёлтой глиной, появятся четыре голубых с крапинами яйца. С пару недель Дроздиха будет сидеть на этих зародышах грядущей жизни, щедро даря им тепло своего тела, а потом…

Но это будет потом: храбрый дроздёнок Пинь и любопытный лягушонок Квак, искромётные хороводы “детей солнышка” и посиделки “детей тени”, мечты Дождевой Лужи и сны Заброшенной Колеи… А пока — смотри, любуйся: вокруг бушует весна, время, когда расцветает земля.

Как Пинь стал фотозвездой

Дроздёнок Пинь происходил из старинного и славного рода. Его предками были не кто иные, как певчие дрозды, известные всему лесу непревзойдённые мастера вокала. Положение, как известно, обязывает, и потому родители с самого появления на свет пытались привить ему стандарты поведения, сопоставимые со столь высоким званием. Но если голосовые упражнения давались дроздёнку без особого труда, если он ни в коей мере не страдал отсутствием аппетита, то вот с дисциплиной дело обстояло не столь гладко…

Сколько раз мама, обеспокоенная поведением сына, стрекотала ему прямо на ухо: «Пинь, не делай глупостей, не ходи на край гнезда!» — но всё было втуне. Остальные дроздята, вылупившиеся из голубых яиц, мирно сидели на дне своего уютного жилища, не предпринимая ни малейших попыток его покинуть. Но словно какая-то непреодолимая сила влекла к роковому краю их непутёвого братца! Не то, чтобы он хотел покончить едва только начавшуюся жизнь самоубийством, нет, на эти действия его толкало лишь врождённое любопытство и жажда приключений. Ведь стоило только поднять голову над плотно сплетённым бортиком чашеобразного гнезда — и вместо порядком поднадоевших хмурых еловых лап и вечно открытых клювов присных вокруг, раскрывались новые, захватывающие картины внешнего мира.

Совсем рядом задумчиво шелестели листвой на ветру красивые белокожие деревья. Чуть далее вздымались в небо стройные, медно-красные колонны сосен. На золотистых прогалинах стояли, озарённые солнцем, их юные пушистенькие дочки. А ещё ниже, над самой землёй, блистало сказочным многоцветьем настоящее цветочное царство. Соперничая с небесной голубизной, вдали играл яркими бликами кусочек глади лесного озера. Если бы кто знал, как всё увиденное будоражило воображение Пиня! И он по минутам высчитывал тот срок, когда его крылья окрепнут настолько, что он может раз и навсегда покинуть опостылевшее гнездо…

В один из июньских дней Пинь, уже полностью оперившийся, решил снова взглянуть одним глазком на мир, в объятия которого через считанные дни придётся вылетать их выводку. Неуклюже переступив через одного из братьев, он вновь высунул голову из гнезда. Но тут невесть откуда взявшийся порыв сильного ветра тряхнул еловую верхушку — и Пинь, не успев и пикнуть, перевалился через край и кубарем полетел вниз.

Однако уроки отца, хоть и преподанные в теории, не пропали даром. Дрозденок сумел-таки изловчиться, расправил кургузые крылья — и довольно умело спланировал на усыпанную отмершей бурой хвоей землю. Высоко над головой качались под ветром макушки ельника, вовсю верещали, требуя еды, оставшиеся дома дроздята. Какие-то неясные тени мелькали временами в сумраке хвойных лап — то взрослые дрозды тишком пробирались к гнезду, таща в клювах пропитание для буйной оравы. И только стоило Пиню подумать о еде, как птенец вдруг ощутил неукротимый, дикий прилив голода, словно он не ел уже целую вечность. И таким родным, таким желанным показалось ему сейчас только что покинутое жилище!

Пинь раскрыл свой жёлтый клюв и издал несколько требующих звуков, но никто и не думал тащить ему вкусную снедь. И вот тут-то птенец впервые отчётливо осознал, что он может попросту умереть от голода. Внешний мир уже не казался дроздёнку волшебным и привлекательным. Более того, от охватившего его внезапного ужаса он закричал: громко, пронзительно, на сколько хватало духу.

Рядом затрещали сучья. Дрозденок повернул голову на звук. Двое огромных существ, передвигающиеся по земле, как и он, на двух конечностях, шли по ельнику, направляясь прямо к нему!

Единственное, что Пинь сумел сделать, это замолкнуть и замереть: от страха он даже забыл, что у него есть крылья! Двое, между тем, приблизились вплотную. Вблизи они казались ещё более огромными — их рост равнялся росту небольших деревьев!

— Смотри-ка: слёток! — сказал один из них, протягивая к Пиню странную верхнюю конечность, похожую на ощипанное крыло, а затем поддел птенца в ладонь, что была размером чуть ли не в половину дроздового гнезда. — Не бойся, малыш! — прибавил он, поглаживая Пиня.

— А вон и гнездо! — пробасил второй, указывая вверх. — Оттуда, наверное, и выпал бедолага.

— Ну что, ежели такой случай, может, сфотографируемся на память?

— Годиться! А ну, давай, где тут посветлее…

В руках одного из людей (так, как узнал потом Пинь, назывались эти странные существа) появилась странная штуковина с большим немигающим глазом. Люди попеременно наставляли её друг на друга, при этом совершенно ошалевший от всех передряг дроздёнок кочевал из рук в руки. Он изо всех сил старался соблюсти фамильную честь, держась спокойно и хладнокровно, временами даже грозно взъерошивая перья. И лишь куцый хвост его, выдавая скрытое волнение, временами предательски вздрагивал…

Окончив свои манипуляции, люди отнесли Пиня обратно к его родной ели и посадили на одну из лап, так высоко, насколько они могли дотянуться.

— Посиди тут, дружок! — сказал тот, который первым взял его в руки. — На землю тебе пока ещё рановато!

Затем они ушли. Некоторое время невдалеке слышался треск валежника и затихающие голоса, потом воцарилась тишина. Лишь по-прежнему глухо шелестели вершины леса да изредка доносились сверху крики прожорливых птенцов. И в унисон им, страдая от голода и пережитого волнения, снова подал голос и Пинь…

Спустя некоторое время, когда дроздёнок уже почти совсем отчаялся, его обнаружили родители. Нет нужды говорить, что блудный сын был тотчас же окружён их заботой и вниманием, утешая птенца, они до самых сумерек таскали ему всякую вкуснятину. Правда, ночевать Пиню пришлось-таки на той же самой ветке…

Через день гнездо покинули и другие птенцы. Рассевшись по окрестным сучьям, они, в перерывах между приёмами пищи, слушали истории своего храброго братца обо всех его злоключениях. Конечно же, после всего услышанного авторитет Пиня взлетел в их глазах на недосягаемую высоту!

С той поры любопытный дроздёнок стал куда как заметной фигурой среди пернатых обитателей леса. Не только дрозды, но и зяблики, пеночки, лесные коньки, чижи и малиновки при встрече с ним выказывали всяческое к нему почтение. А живущий в кустах близ лесного озера Маэстро Соловей даже сочинил в его честь песню «Баллада о бесстрашном Пине». Как чудно звучала она на тихих вечерних зорях!

Косвенной причиной такого внимания к дроздёнку стала Мудрая Сосна. Именно к ней полетели после всего случившегося обеспокоенные родители — получить необходимые разъяснения. И многоопытная отшельница, повидавшая немало на своём веку, выслушав сбивчивый рассказ дроздов, поспешила тех успокоить:

— Не произошло ничего страшного! Напротив, вам сказочно повезло! Ведь люди сфотографировали вашего птенца, поймав его облик в ту чёрную штуковину, о которой он вам рассказывал. А это значит, что о нашем лесе и его обитателях узнают далеко-далеко за его пределами! У людей это называется “стать фотозвездой”!

И дрозды-родители улетели от Мудрой Сосны, полностью успокоенные и даже гордые за своего сына.

Вот так обычный лесной дроздёнок, несмотря на свой юный возраст, благодаря любознательности успел прославиться и заслужить всеобщее признание.

Сколько детей у солнышка

Вся эта история началась довольно прозаически. Просто в один из погожих летних дней скромный и неприметный кустик ромашки, притулившийся на окраине лесной поляне, ненароком взглянул своими многочисленными глазками прямиком в лазурную высь. В голубом небе ярко сияло круглое золотистое солнце, вокруг медленно плыли кудрявые, снежно-белые облака.

— Смотрите, смотрите: те же цвета, что и у меня! — с воодушевлением воскликнула Ромашка, словно бы озарённая внезапно снизошедшим откровением. — Жёлтое солнце и белые облака! Теперь мне всё ясно: не иначе, я в родстве с ними! Одно только непонятно, — добавила она, выдержав недолгую паузу, — отчего же я, потомок небожителей, ныне прозябаю здесь, в богом забытой глуши?!

Реплика Ромашки, конечно же, не могла остаться незамеченной. Но кто бы мог подумать, что она вызовет такой глубокий резонанс у местного растительного населения!

Первой, как ни странно, отреагировала Незабудка. Видимо, она страшно комплексовала по поводу собственной низкорослости.

— Фи, тоже мне, выискалась принцесса! — презрительно подбоченясь, фыркнула она, с вызовом тряхнув своими голубыми лепестками. — Да если хочешь знать, самый благородный цвет — голубой! Недаром же говорят: особа голубых кровей! К тому же, это цвет самих небес! А если бы их не было, где бы поместились тогда солнце и облака?!

— Да уж! Оно так, против правды не попрёшь! — в тон Незабудке поддакнули вымахавший неподалёку от Ромашки разлапистый Цикорий и одинокий Полевой Василёк, невесть какими судьбами занесённый на лесную поляну. Они были плохими ораторами, но голубой цвет их лепестков обязывал вступиться за честь мундира.

— Небо бывает не только голубым! Вы видели, каким оно было третьего дня, когда только что окончился грибной дождь, а над лесами встала радуга? Естественно, лиловым! — осторожно вставили Колокольчики, но их никто не поддержал.

Зато на носителей лазурных цветов обрушился шквал контрдоводов совершенно с другой стороны.

— Подумаешь, небо! — пренебрежительно процедил с высоты своего роста розовый Кипрей. — Когда солнца нет, то и небо чёрное. Вот настанет ночь, сами убедитесь! Значит, и солнце — главней! Да только красивее всего солнце на утренних да вечерних зорях: недаром люди ими любуются! Помните, когда последний раз сюда Завзятый Грибник наведывался, что он напевал? «Зорька алая»! А потом ещё восход фотографировал. Этот понапрасну ничего делать не станет!

— Что, съели?! — ехидно показал сотню розовых язычков Красный Клевер, желая ещё больше поддразнить обладателей голубых лепестков.

Те, и так-то не отличавшиеся многословием, от подобного нахальства просто потеряли дар речи. Тем более что лагерь Кипрея усиливался ещё и Алой Гвоздикой, и многочисленной ратью Стыдливых Земляничек, которые хоть и имели совсем недавно белые цветы, но ныне, ровно модницы в рубиновых серьгах, щеголяли ярко-красными ягодами. А если присовокупить сюда Старый Шиповник, что ещё продолжал благоухать своими дикими розами, но мог, при случае, показать и острейшие шипы… Правда, дед был туговат на ухо, а посему участия в диспутах не принимал.

Лесная Кашка, Дудник, Белый Клевер и прочие сторонники «белого» лагеря, в силу своей одноцветности имеющие право претендовать на родство разве что с одними облаками, лишь обиженно сопели, но так и не смогли привести ни одного весомого довода в свою пользу. Облака хоть и проплывали в поднебесье, но котировались на лесной поляне значительно ниже солнышка. И уже начинало казаться, что победила партия «красных». Да не тут то было!

— Уж если кто и имеет право называться детьми солнышка, так это мы! — в один голос, важно надувшись, заявили Лютик и Зверобой. — Посмотрите-ка на нас: мы — его точная копия, все золотисто-жёлтые! Наследники, так сказать, по прямой линии. Ну, там ещё боковые ветви — Бессмертник, Пижма, Майские Одуванчики…

— А мы?! Мы же тоже золотисто-жёлтые! — возмущённо запищали из-под еловой лапы только что народившиеся там грибы Лисички.

— Молчите, недомерки! — надменно пресёк их Зверобой. — Тоже мне, в родню набиваются, мелочь пузатая! Ишь ты, дети солнышка! А сами от него в тень спрятались! С чего бы это, а?!

Не набравшимся ещё житейской мудрости Лисичкам нечего было возразить, и они растерянно умолкли. Но иные претенденты на родство с солнцем умолкать и не думали, и весь сыр-бор разгорелся с новой силой…

Не знаю, чем бы всё это закончилось — возможно, и потасовкой между особо рьяными спорщиками, если бы из густых еловых ветвей не выпорхнула зарянка Огонёк.

— Послушай, Огонёк! — обратилась к ней Алая Гвоздика — Ты летаешь по всему лесу и даже побывала в дальних странах. Ты знаешь гораздо больше нас, никогда в жизни не покидавших эти места. Разреши, пожалуйста, наш спор: кто же действительно дитя солнца, а кому это только кажется?

— Не знаю, что вам и ответить, — сказала птичка, смотря добрыми тёмными глазами на жадно внимающие ей цветы. — Я ненароком слышала все ваши доводы, и многие из них показались мне весьма убедительными! Более того, мне и самой только что пришло в голову: ведь люди называют меня зарянкой за мою оранжевую грудку! А заря — это же восход или закат солнца! Значит, и я… Нет, об этом надо определённо спросить Мудрую Сосну!

И пичуга прерывистым, ныряющим полётом понеслась туда, где над пилообразными макушками подрастающего ельника виднелась пышная шевелюра мудрой отшельницы.

Ждать пришлось недолго. Повеселевшая, даже прибавившая, кажется, яркости в оперении зарянка мягко спланировала на давешнюю еловую лапу.

— Ну что, что же ответила тебе всезнающая и справедливая?! — наперебой закидали её вопросами обитатели поляны.

— Ответ Старейшей, как всегда, мудр! — бойко дёрнув хвостиком, сказала зарянка Огонёк. — И он примирит нас всех! На самом деле, дети солнышка — это всё растущее, ползающее, бегающее и летающее, всё-всё на земле. И, конечно же, наш лес со своими обитателями — не исключение из этого правила. Значит, все мы — родные братья и сёстры! Так давайте же жить мирно и никогда не ругаться!

Всех ли удовлетворил ответ Мудрой Сосны? Как знать… Только вплоть до самой осени на уютной лесной поляне царили удивительные покой и согласие.

Мечты дождевой лужи

Восток за чёрной зубчатой стеной Хмурого Ельника был объят золотисто-розовым заревом. Это солнце, нагостившееся за ночь в дальних краях, возвращалось сюда, на Большой Вырубок, готовясь подняться над горизонтом. Лёгкий сизоватый туман курился над вершинами Безмолвных Трав, плотно обступивших Дождевую Лужу, уютно угнездившуюся в глубокой рытвине в преддверии Старого Осинника. Средь их стеблей и листьев, обильно покрытых крошечными бисеринками росного пота, виднелись оцепенело вцепившиеся лапками в растительную плоть Докучливые Комары и Кусачие Слепни. На поверхности Дождевой Лужи не было видно ни малейшего движения — лишь полупрозрачная дымчатая поволока невесомо парила над водным зеркалом. Лужа мечтала…

У самого берега зацветшая ряской вода колыхнулась — и над поверхностью показалась небольшая пучеглазая голова. Несколько Юрких Водомерок, дремавших неподалёку, не желая испытывать судьбу, мигом бросились врассыпную, скрывшись в травяных зарослях. Голова издала недовольное урчание…

Лягушонок Квак вообще любил вставать рано. К тому же, вчера он не столь плотно поужинал, как хотелось бы, вот и вышел спозаранку — поискать чего-нибудь вкусненькое на завтрак. Но Водомерки ускользнули от него, а Докучливые Комары на вершинах Безмолвных Трав всё ещё смотрели сладкие утренние сны о вожделенной капельке тёплой крови. Ничего! Скоро они проснутся, и тогда… Поэтому Квак без лишних проволочек выбрался на берег и уселся там, таращась на начинающую розоветь водную гладь.

Ни малейшего дуновения ветерка не чувствовалось в оцепенелом воздухе, но по поверхности внезапно прошла лёгкая зыбь: Лужа очнулась от грёз.

— С добрым утром, Квак! — сладким голосом пропела она. — Ты, я вижу, уже проснулся?

— Проснёшься тут, когда в животе марши играет! — хмуро буркнул тот. — А вот ты чего поднялась в такую рань?!

— Мы, лужи, не спим, Квак, — сказала лягушонку Дождевая Лужа, слегка улыбнувшись, — но бывает, что временами мы мечтаем!

— И о чём это, позвольте спросить? — ехидно осведомился голодный лягушонок. — Уж не о дожде ли?

— Бывает, и о нём тоже. А бывает, что и о разном! — серьёзно ответила Лужа, словно и не заметив подначки. — Мечтаем и размышляем о прошлом и будущем, о высоком и суетном, о смысле бытия, о судьбе…

— Судьба? Это, кажется, что-то весьма неопределённое? Не будешь ли ты так любезна объяснить мне, что это такое и, главное, с чем это едят? — полюбопытствовал Квак, главным для которого было сейчас несколько отвлечься от мыслей о еде. Хотя бы на то время, что осталось до пробуждения и полётов разной мелкой живности.

— Судьба у всех различна! — глубокомысленно изрекла Дождевая Лужа, садясь, по-видимому, на своего любимого «конька». — Но у нас, луж, будущее куда более туманно, чем у кого-либо. Вот тебе, Квак, уже крупно повезло! Сначала ты был просто одной из икринок, затерянных средь моих вод, затем — Безымянным Головастиком; сейчас ты — вполне самостоятельный лягушонок. И если тебе будет везти и впредь, и ты не попадёшь на обед к Злобной Ласке или Скользкому Ужу, то уже вскоре ты превратишься во взрослую лягушку, а там…

Но монолог Дождевой Лужи был прерван самым неожиданным образом. Внезапно раздался быстро приближающийся скрипучий звук — и что-то огромное, тёмное, затмившее на мгновение голубовато-розовые небеса, сходу врезалось в её гладь, вихрем промчалось по самой середине — и так же быстро скрылось среди колонн Старого Осинника, влача за собою тугую волну рассекаемого воздуха. Две другие волны, колыхая по пути Безмолвные Травы, побежали по Луже к противоположным берегам. Проснувшиеся Безымянные Головастики в ужасе порскнули в разные стороны, ища спасения в самой гуще водной растительности. А часть Кусачих Слепней, квартировавших на Травах, немедленно поднялась на крыло — и рванула вдогон за нарушителем спокойствия. У Квака, наблюдавшего всё это, отвалилась челюсть.

— Что эт-то? — едва сумел вымолвить он, захлопывая рот, куда залетел ошалевший от паники Комар.

— Ничего особенного! — обыденным тоном ответствовала Дождевая Лужа, унимая охватившую её дрожь. — Просто Завзятый Грибник поспешает на свои исконные места. Обычная история! Так на чём мы остановились?

— На том, что я скоро стану взрослым! — напомнил ей Квак, и тут же перекусил ещё парочкой Докучливых Комаров, имевших неосторожность пролетать мимо.

— Ах, да! Ты, конечно же, станешь взрослым и женишься на самой красивой лягушке в округе. А потом твоя избранница отложит в моих водах икру, из которой вскоре выведутся Безымянные Головастики — ваши дети! В природе всё повторяется вновь и вновь!

— С этим-то мне как раз всё ясно! — промолвил Квак, на лету словив Приставучую Мошку. — Об этом я много раз слышал от своих многочисленных родственников. А вот куда я денусь, когда… гм… Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать?!

— На этот счёт существует великое множество теорий! — ответила Дождевая Лужа, блеснув ослепительной улыбкой под пронзившим её первым солнечным лучом. — Мудрая Сосна, например, считает, что души всех живых существ непременно обретают новые тела. А если живущий жаждет знания, Самый Главный может дать ему тело человека. Ведь лишь обитая в нём, можно заниматься самосовершенствованием!

Ошеломлённый всем услышанным, Квак едва не поперхнулся очередным Комаром.

— Невероятно! Ты говоришь удивительные вещи! Никогда бы не поверил, что смогу стать такой же громадиной, как этот Завзятый Грибник!

— Почему бы нет? Главное — желать и надеяться! Ведь эти две вещи, говорят, творят чудеса. А тело — всего-навсего лишь временная оболочка для души. Кстати, Завзятый Грибник тоже является сторонником этой теории! Они несколько раз беседовали с Мудрой Сосной на эту тему.

На минуту воцарилось молчание — Квак переваривал добычу и всё услышанное. А затем тоном, в котором явно сквозило почтение к такой эрудированной собеседнице, спросил:

— Ну а ты? Ты сможешь когда-нибудь стать человеком?!

— Я? Откровенно говоря, затрудняюсь с ответом! — печально улыбнувшись, промолвила Дождевая Лужа. — Разные бытуют мнения на сей счёт. Во всяком случае, сейчас у нас, луж, иной статус. Но принцип вечного круговорота существует и здесь! Ведь до того, как мой нынешний отец, Грозовой Ливень, породил меня, я миллионы раз была частицей вод океанов и озёр, рек и ручьёв, миллиарды раз — такой же дождевой лужей в различных уголках планеты. О, сколько же интересного я повидала на своём веку!

— А куда же уходите вы, когда…ну, ты понимаешь?

— Жизнь наша целиком зависит от погодных условий. Если зарядят Обложные Дожди, то я проживу долго, до самой осени, а то и предзимья, пока холода не обратят мою воду в звонкий лёд. Часть воды, конечно, впитает почва — и она уйдёт в подземные реки. А если простоит сухая и жаркая погода, то очень быстро солнечные лучи сделают мою плоть водяным паром. Поднимаясь туда, в недоступные выси, смешавшись с испарениями тысяч иных водоёмов, образуют они Кучевые Облака, что со временем переродятся в Дождевые Тучи. И вода в виде звонких капель дождя вновь устремится к земле, чтобы давать жизнь всему — от растений до людей. Смерти нет, малыш, есть Вечное Обновление! Посмотри вокруг, сколько живых существ появилось на свет благодаря моим водам, Квак!

— Много! — только и сумел сказать ошарашенный всем свалившимся на него маленький лягушонок. — А вот ещё…

Но Дождевая Лужа уже не слышала его и не отвечала. Появившееся из-за сизого гребня Хмурого Ельника ослепительное солнце отразилось на её поверхности тысячью крохотных блёсток. Парной розовый туман поднимался над вершинами Безымянных Трав — и уходил к лазурным высям. Лужа мечтала…

Квак и его друзья

Стояла на редкость чудная погода. Чопорные колонны Старого Осинника как будто подпирали безоблачный небосвод, с которого сияло яркое и горячее солнце. Трескучие Кобылки, сверкая красными и голубыми крыльями, взмывали над землёю промеж высоких куч сухого валежника. Где-то в глубинах июльского травостоя вовсю заливались Резвые Кузнечики. Оглашая воздух зловещим гудением, носились в поисках очередной жертвы Кусачие Слепни. Летняя жизнь Большого Вырубка текла своим размеренным порядком…

Лягушонок Квак сидел в тени Безмолвных Трав, по самую шею погрузившись в тёплую воду Дождевой Лужи, и предавался послеобеденному отдыху. Но хотя в его упругом животике уже переваривалось несколько десятков Докучливых Комаров, словленных поутру пучеглазым сорванцом, Квак слегка хандрил: побеседовать за жизнь было абсолютно не с кем…

Лёгкая тень невесомо скользнула в воздухе. Лягушонок дёрнул лапкой и лениво перевёл взгляд вверх. На вершине одной из Безмолвных Трав, расправив тёмно-шоколадные, с красной каймой крылья, примостилась отдохнуть бабочка-адмирал. Резвые Кузнечики как раз решили передохнуть, и на Большом Вырубке воцарилась, наконец, относительная тишина.

— Привет, Квак! — сказал Адмирал, поймав устремлённый на него взгляд лягушонка. — Как поживаешь?

— Ничего, сносно! — ответствовал тот. — Мы хоть и не в таких чинах, как ваша милость, да живём безвыездно в водной стихии. А вы вот числитесь адмиралом, а нас навещаете не ахти как часто!

— Что в чинах! Так, пустой звук. Нет нынче никакого уважения к нашему брату, — сказал Адмирал, складывая свои великолепные крылья и вновь их расправляя. — Как на воде, так и в воздухе. Намедни едва-едва увильнул от Коварного Сорокопута. До сих пор поджилки трясутся! А спустись пониже к воде — смотришь, и сцапает кто-нибудь из твоей взрослой родни!

— Насчёт родни не знаю — сказал Квак, слегка покраснев, —  а вот Коварный Сорокопут — это да! Я сам чуть не попал к нему на обед, ещё в бытность свою Безымянным Головастиком!

— Потому-то и надо держаться начеку и уметь отличать друзей от врагов! — многозначительно произнёс Адмирал, взмахивая крыльями, словно опахалом. — Рад бы поболтать с тобой ещё, но у меня уйма неотложных дел. Так что позволь откланяться!

И важный Адмирал, поднявшись в воздух, своим неровным, пляшущим полётом скрылся за стенами благоухающего травостоя.

Сновавшие вокруг Юркие Водомерки и Водяные Блохи были добычей, но никак не собеседниками. Стрекозы реяли в небе высоко над вырубком, а Безымянные Головастики хоть отличались редкой прожорливостью, но никак не словоохотливостью. Лягушонку снова взгрустнулось.

В этом состоянии и застала его пролетавшая мимо зарянка Огонёк.

— Привет, Квак! Как твои дела? Да ты, я смотрю, собрался хандрить? — сходу затараторила она, взглянув на постную физиономию лягушонка.

— Ничего, спасибо! — ответил тот, пытаясь изобразить улыбку: изо всех окрестных обитателей Огонёк нравилась ему больше, чем кто-либо. — Да я не грущу! Так, на солнышке разморило… А как твои успехи?

— Отлично! Мои дети уже выросли, покинули гнездо и стали почти самостоятельными! Правда, приходится ещё приглядывать за ними и давать иной раз полезные советы!

— Да, советы необходимы! А какой ты дала бы мне, спроси я его?

— Всегда имей надёжных друзей, Квак! — серьёзно сказала птичка. — И плати им за их верность такой же искренней любовью и преданностью. Ибо выше этих двух качеств нет в мире ничего: так говорит Мудрая Сосна! Следуй этому — и тебе, возможно, никогда не придётся грустить и мучаться одиночеством!

— Тогда мой самый преданный друг — это ты! — с жаром воскликнул лягушонок, сбрасывая с себя всяческую оцепенелость. — Я ведь не забыл, кто спас меня тогда, когда мною намеревался закусить Коварный Сорокопут!

— Я не сделала ничего особенного! — ответила Огонёк, слегка зардевшись от смущения после такой искренней тирады. — Я лишь выполняла свой долг. Но я безумно рада, что ты считаешь меня своим другом! Кстати, если хочешь, могу познакомить с сыном моих добрых знакомых. Обещал быть тут с минуты на минуту. Мне кажется, что вы с ним должны непременно подружиться. Ведь чем больше у тебя друзей, тем легче жить! Кстати, вот и он!

Ветви ближайшего кустарника чуть колыхнулись, и бесстрашный дроздёнок Пинь, бодро попискивая, мягко приземлился подле зарянки и лягушонка…

О чём беседовали трое друзей на берегу крохотного лесного водоёма? За возобновившимся в травостоях концертом Резвых Кузнечиков этого было не услышать. Но можно быть уверенным, что речь наверняка шла о хорошем, добром и возвышенном. Ибо как только скрипки Кузнечиков снова на время умолкли, Дождевая Лужа, очнувшаяся на мгновение от своих извечных грёз, счастливо выдохнула в жаркий воздух:

— Как я рада, Квак, что у тебя такие друзья!

Сны заброшенной колеи

Кое-кто думает, что сны могут видеть только люди. Смею вас заверить, что это глубокое заблуждение! Сны, хотя бы несколько раз в жизни, видят все! И даже я, Заброшенная Колея, способна на это. Тревожащие и дурманящие во время, когда расцветает земля, знойные и истомные в щедрую летнюю пору, светлые и печальные в сезон увядания… Иногда я вижу сны о недавних событиях, иногда — о своей далёкой молодости и даже рождении: в отличие от многих, я хорошо его помню…

Там, где ныне лежу я, ныне почти забытая в мире людей, многие годы назад вздымались к небу стройные колонны краснолесья. Ветры шептались о чём-то в вершинах гордых мачтовых сосен, многочисленные живые твари сновали под пологом леса. Бор жил по извечному, тысячелетиями отработанному укладу…

Потом пришли люди — и сосняк был начисто сведён. Уцелело всего лишь одно дерево, оставленное стоять посреди делянки, прозванное впоследствии Одинокой Сосной. Остальные сосны, распиленные на брёвна, навсегда покинули эти места. Тот самый миг, когда на почве, рыхлой от выкорчеванных пней, чётко отпечатался след колеса первой подводы, и стал мгновением моего появления на свет.

Впоследствии люди частенько пользовались мною, пролегающей нехоженой лесной глухоманью, и я росла и крепла не по дням, а по часам, становясь из простой просеки наторенной дорогой…Колёса расхлябанных телег сменили шины полуторок. Затем, разбивая, раздавая вширь мои колеи, покатили по мне огромные лесовозы, а то и гусеничные тягачи. Я хорошо помню, как глухо стонала земля, сотрясаемая этими чудовищными механизмами. Но думала ли тогда я, чей разум был одурманен многочисленными разговорами про тотальную индустриализацию, о беспощадно попираемых правах природы? Конечно же, нет! Сотни людских ног топтали мои обочины, но всё меньше и меньше следов лесного зверья оставалось на них… В гордыне своей я уже предвкушала, что скоро стану одной из главных лесных магистралей, но…

Почему-то все склонны забывать, что природные ресурсы не являются неисчерпаемыми. Так и спелые, кондовые леса окрест были вскорости сведены. Лишь буйно разросшееся по привольям лиственное мелколесье царило в округе. Обочины затянули мхи и густой травостой, местами к ним вплотную подступил берёзовый молодняк. Природа возвращала назад своё, отобранное у неё десятилетия назад недалёкими людьми! И хотя иные из моих сестёр-однолеток стали-таки магистралями, я из бывшей лесной дороги превратилась просто в задернелую, заброшенную колею…

Не верьте, что только люди видят сны: их вижу и я, Заброшенная Колея! А проснувшись, долго-долго над ними размышляю —  ведь жизнь в уединении, вдали от грохочущей цивилизации, настраивает сознание на философский лад! С годами ко мне пришла мудрость, и я уже нисколько не жалею о своей нынешней судьбе. Более того, я несказанно благодарна Провидению! Ну что, скажите, за радость, когда по тебе денно и нощно с рёвом носятся изрыгающие ядовитый дым повозки, а обочины покрыты куда как скудной растительностью?! На моих же — настоящее царство Жизни: травы и мхи, цветы и кустарники. В грибной сезон замшелые обочины украшены гренадерского вида подосиновиками, а рядом обильно плодятся маслята.

Среди обитателей леса у меня очень много друзей и почти нет врагов. Лишь Угрюмый Кабан, тот самый, что обитает среди зыбунов низинной крепи, время от времени вредит мне, разворачивая обочины своим рылом. Но посудите сами: какой же спрос со свиньи, к тому же ещё и дикой? И мне приходится, скрепя сердце, терпеть подобные неудобства.

Зато временами у меня бывают и приятные встречи! Например, с Завзятым Грибником. Я ещё издалека узнаю тихий шёпот шин его старенького велосипеда, так непохожий на злобное рычание машин. Иногда он следует по мне не останавливаясь, направляясь на дальние грибные угодья, иногда — собирает урожаи прямо здесь, на моих обочинах, а после делает привал, чистит и разбирает добычу. Зарянка Огонёк рассказала мне как-то, что он водит дружбу с Мудрой Сосной, а это само по себе уже говорит о многом. Ведь старую отшельницу любит и почитает вся лесная округа! А ещё про то, что он мечтает написать книгу о лесе и грибной охоте, о жизни разнообразных лесных обитателей, о чистой и проникновенной любви к природе. Если желания его осуществятся, безусловно, несколько строк в книге будет уделено и моей скромной персоне. Ведь мы с Завзятым Грибником считай что друзья! И тогда обо мне, забытой и покинутой, снова заговорят в мире людей!

А пока эти времена ещё не настали, я, Заброшенная Колея, сплю и вижу хорошие и добрые сны…

На грибных посиделках

Заревой августовский лес тих. Так тих, что слышно, как тяжёлая капля росы, не удержавшаяся на ветке куста, с глухим чмоканьем разбивается о полускрытые в лежачих туманах оцепенелые травы…

Восход всё более вступает в свои права. Шустрые солнечные лучи пронизывают неподвижный воздух, заставляют улыбаться заспанные физиономии деревьев, придают золотистый оттенок курящимся испарениям. И взору является удивительный мир, раскинувшийся у подножий деревьев, мир, сокрытый доселе синей мглой сумерек. Грибное царство — иначе и не скажешь: такое множество представителей этого славного племени угнездилось здесь, на затерянной среди кущ полянке! Приглядись к ним повнимательнее, добавь чуть-чуть фантазии!..

Вот на замшелой обочине возвышается здоровенный мухомор, важный, словно прижизненный памятник самому себе. Предмет его особой гордости — роскошная шляпа, которая, по утверждению самого Мухомора, и послужила прообразом всех остальных императорских корон…

Юркий солнечный зайчик смело скользнул по алому головному убору. В ответ донеслось раздражённое ворчание. Проснувшийся Мухомор был сегодня явно не в духе! Своё негодование достойнейший порфироносец не преминул излить на Юных Маслят, весело пищавших что-то на дне заброшенной колеи:

— Цыц, козявки! Расшумелись тут, понимаешь…

Маслята, народившиеся не далее, как вчера, от сего грозного окрика мигом смолкли, испуганно прижавшись к земле.

Мухомор удовлетворённо хмыкнул. Вообще-то, более-менее достойным собеседником он считал разве что Желчного Гриба, квартировавшего близ большой муравьиной кучи. Было ещё, правда, семейство Бледных Поганок, но обитало оно на противоположном конце поляны. А драть глотку, в расчете докричаться до них, Мухомор считал явно ниже своего достоинства. Так что Желчный Гриб, бывший, в дополнение ко всем своим прелестям, ещё и ужасным подхалимом, являлся для него идеальным компаньоном. Парочка буквально терроризировала округу, отравляя жизнь всем — от Румяных Волнушек до Долговязого Обабка…

Солнце поднималось над лесами, а грибной народ, между тем, понемножку просыпался, стряхивал с себя сонные чары, принимаясь за обыденные, повседневные дела. Их было немного: расти на дармовых харчах Батьки Мицелия, да калякать с соседями за жизнь. Правда, некоторые из обитателей полянки любили при случае ещё и пускаться в отвлечённые рассуждения. Обычно инициатором подобного являлся Долговязый Обабок. Во-первых, с высоты его роста ему было открыто многое, а во-вторых, он имел солидный жизненный опыт: в частности, успел быть немного поеденным слизняком. От этого на шляпке Обабка остался глубокий шрам, чем тот не без основания гордился. Но сейчас он стоял, полностью погружённый в самосозерцание — и решительно не хотел выходить из этого состояния. Поэтому застрельщицей на сей раз выступила изящная Хрупкая Сыроежка в щегольском малиновом берете.

— Неужели всю жизнь суждено прожить среди этих коряг?! — патетически воскликнула она, лишь только солнечные лучи проникли в подлесок, озаряя полусгнившие сучки и прелую листву. — Как дорого я б дала, чтобы увидеть поля, реки, людские селения — весь большой мир! А ещё дальние, чудные страны, о которых рассказывала зарянка Огонёк! — В голосе её промелькнули мечтательные нотки. — Тёплое море, пальмы, кругосветное турне! Где же тот принц, который увезёт меня в это сказочное царство?!!

— Как же: принц, турне! — ехидно передразнил её Мухомор. — Народятся, понимаешь, в захолустье, а всё туда же! На стол обеденный попадёшь, вот что! А то белки или мыши лесные сюда пожалуют. Те живо полберета тебе обкорнают!

— Смотри, заявится Завзятый Грибник! — едко вставил Желчный Гриб и скорчил ужасную рожу. — Будет тебе тёплое море в кадушке для солений!

— Не заявится! — с уверенностью парировал молчавший до сих пор Гладыш. — Он нынче с нашим братом не якшается! Слышал я краем уха: завязался, понимаешь, с богемой — боровиками да осиновиками с Урожайной рощи. А, говорят, с кем поведёшься…

Но слова негодяев уже достигли цели.

— Ради высокой идеи можно пожертвовать и жизнью! — истерически выкрикнула Хрупкая Сыроежка.

Она хотела было ещё и притопнуть ножкой, но вовремя вспомнила, что та накрепко вросла в пушистые зелёные мхи.

— А вы… вас и вредители не едят, — недаром прозвали желчным! А уж от вас, — так даже мухи шарахаются!

И Хрупкая Сыроежка так дёрнулась, что с углубления в её шляпке скатились наземь несколько крупных капель утренней росы.

— Ну вот, довели девку до слёз! — констатировал приподнявший прелую подстилку, не замеченный никем ранее Старый Груздь. — Не плачь, дочка! А вы — уймитесь: хватит народ баламутить!

— Верно, верно! — вновь запищали из колеи Юные Маслята.

— А вот вас, сопляков, и не спросили! — огрызнулся Мухомор. — Малы ещё старших учить! Поживите сначала с моё…

Румяные Волнушки, глупо улыбаясь, наблюдали за перепалкой. Другие грибы возмущались тихо или в открытую, грозя парочке всеобщим бойкотом. Но не так-то легко было даже всем грибным коллективом урезонить зарвавшихся поганцев! Те упрямо стояли на своём, не сдавая ни на йоту занятых позиций: всем прочим обитателям поляны, опричь них, не стоило даже и родиться на свет божий! И смысла-то в жизни грибной — ну ни на грош. В лучшем случае срежет прохожий грибник: смотри на белый свет из лукошка, пока кончину в кадушке не примешь. А нет, так съедят, источат тебя заживо слизни да личинки. А то и похлеще: поддаст кто-нибудь сапогом, — и будешь лететь-кувыркаться, пока не приземлишься в сырую колдобину. Там и пропадёшь ни за понюх табаку!

Грибы пыхтели и негодовали, но не могли, однако, опровергнуть ни одного из этих, кажущихся незыблемыми, аргументов. Требовалось некое вмешательство свыше, чтобы восторжествовали, наконец, добро и справедливость!..

Словно неясное дуновение изошло от тёплой и влажной лесной подстилки, мягко окутывая, затопляя всё окружающее…

— Тихо! Замолчите! — во всё горло закричал Долговязый Обабок, скинувший, наконец, с себя странное оцепенение. — Сейчас будет говорить сама Заброшенная Колея!

— Ваши споры пробудили меня ото сна! — негромко, но властно прокатилось над поляной. — Но отчего идёт вся склока? Мухомор, конечно, гриб ядовитый, да и желчный дружок ему под стать. Они вроде бы и приводят реальные факты, а выводы делают согласно своему поганочному сознанию. Говорить, что жизнь гриба никчёмна — в корне неверно! В природе ничего не бывает зазря: ведь Создавший её очень мудр! И даже наш пресловутый Мухомор может сослужить добрую службу кое-кому из лесных обитателей. А уж от грибов съедобных пользы, безусловно, в сотни раз больше.

Воцарившееся на мгновение молчание повисло над враз забывшими распри грибными посиделками. Затем Долговязый Обабок, слывший самым разумным изо всей компании, осторожно спросил:

— Так что же нам делать? И значит ли это, что все мечты о лучшей жизни — побоку?!

— Честно выполняйте свои грибные обязанности — и не посягайте на иные! — просто ответила Заброшенная Колея. — А что до мечтаний… По-моему, мечты — это великолепно! И, как знать, может быть, они когда-нибудь и сбудутся!

Августовский лес тёпел и тих. Ласковые лучи поднявшегося над его вершинами солнца навылет пробивают листву, озаряя укромную лесную полянку, заброшенную колею, грибное царство у замшелых комлей деревьев. Приглядись повнимательнее, добавь чуток фантазии!

Год дождя

Рассеянный утренний свет медленно, по крупицам, сочится в сумрак лесной прогалины. Ветви, застывшие в чутком сне, ноздреватая кора стволов, густой травяной ковёр, даже сама мутная туманная дымка — всё пропитано сырью, от которой никуда не деться. Что тут поделаешь! Год Дождя…

Глашатаями неяркой утренней поры, где-то в вершинах подали голос Горластые Сойки. Рассвело настолько, что без труда можно разглядеть натянутую меж ветвей паутину, более походящую сейчас на жемчужное колье, и алые бока Стыдливых Земляничек, укрывшихся в густом плетении трав.

Часть Земляничек ещё пребывала в объятиях росной дрёмы, часть — уже пробудилась и, поёживаясь, щурилась в белесую утреннюю муть, когда раздавшийся сверху ехидный голосок заставил их, наконец, сбросить сонное оцепенение:

— Эй вы, неженки! Ну, что скисли?! — не преминул поддеть квелые ягоды паучишка по прозвищу Закройщик, внезапно, словно ниоткуда, зависший над их головами на тонкой паутинке. Своё имя он получил за то, что беспрестанно латал и перекраивал ловчую сеть, натянутую меж соседними ветвями. Но, несмотря на эти, казалось бы обременительные заботы, последнее время паучишка пребывал в чрезвычайно приподнятом настроении: лето выдалось куда как урожайным на разнообразную крылатую мелюзгу! И потому он, бесившись с жиру, частенько позволял себе подтрунивать над прочими обитателями прогалины. Естественно, над теми, кто не представлял для него никакой опасности.

— Что скисли, говорю?! — повторил он. — Эвон какие дебелые, ровно девки на выданье, а вид у вас — ровно уксусу хлебнули!

— Будешь тут кислыми! — брюзгливо ответствовали Стыдливые Землянички, зардевшись, правда, чуть ярче. — Сладкими по жизни нас делают солнечные лучи, а куда оно подевалось, это солнце?! Может ты знаешь, бабушка Черника? — спросили они на всякий случай прислонившийся к сосновому комлю сгорбленный кустик, унизанный, тем не менее, крупной, начинающей покрываться сизым отливом ягодой.

— Солнце, конечно же, никуда не девалось, — со вздохом промолвила та после недолгого раздумья — просто в иные годы (а я повидала немало их на своём веку!) Серая Хмарь крадёт у нас, лесных обитателей, его улыбку, и мы начинаем забывать, как оно выглядит!

— А откуда же она берётся, эта самая Серая Хмарь, будь она неладна?!

— Говорят, что приплывает по небу из дальних краёв, таких дальних, что мы и представить себе не можем! Во всяком случае, так рассказывал мне Старый Ворон, долгие годы гнездившийся здесь. Уж кому-кому, а ему-то дела небесные были видней! Э-хе-хе! Теряем помаленьку друзей закадычных: иных уж нет, а те, как говорится, далече. А тут ещё эта морось по нескольку раз на дню… Эх, были когда-то времена! — Черника вновь глубоко вздохнула — и с её округлых, совсем не по-старушечьи глянцевитых листочков скатилось наземь несколько крупных капель влаги.

Задетые, видимо, за живое, всхлипнули и Стыдливые Землянички, как-то по-особому печально заблистав крутыми боками.

— Ну что это вы? И так от дождей деваться некуда, а они тут сырь разводят! — уже без прежней иронии протянул Закройщик, почувствовав себя виновным за приступ ягодной ностальгии. — У меня вон по десять раз на дню паутину рвут: то осы да жуки сдуру в неё залетят, то птица какая крылом заденет, то ещё что… Да ладно, что сеть в клочья, тут глядишь подчас, как бы самому уцелеть! А вскоре и грибники в лес ринутся, будут всюду шастать, только держись! А вот ничего, приспособился: живу себе, и в ус не дую!

— Да мы ничего, мы и не думали нюни распускать, так, само получилось! — наперебой стали оправдываться пристыженные Землянички. Ведь мы и живём-то, в сущности, для того, чтобы других радовать! Поспеем вот скоро, придёт сюда человек или зверушка какая, отведают наших плодов — то-то радости будет! Одно плохо: кислые мы ныне, а радость-то, она сладкой должна быть, без оскомины! И как тому горюшку помочь — ума не приложим…

— Ну, на это моих паучьих мозгов не хватит! —  сходу признался Закройщик. — А ты что думаешь по этому поводу, бабушка Черника?

— Что же тут думать? Хочешь быть сладкой — принимай солнечные ванны: эта истина стара как мир! Другой вопрос — каким образом нам прогнать Серую Хмарь и заполучить Солнышко хотя бы на недельку? Кто может дать такой совет? Второй век я стою на этом месте, и многие из тех деревьев, что уходят ныне в недосягаемые выси, — мои ровесники. Но мудрость далеко не всегда пропорциональна росту! Хотя в самом сердце нашего леса до сих пор живёт и здравствует Мудрая Сосна…

— Знаем о такой, — оживились Стыдливые Землянички — слова дурного никто не сказал, все хвалят!

— Да и я наслышан! — подмигнул им одной из четырёх пар своих глаз Закройщик. — Много разного народа мимо летает, а земля, говорят, слухами полнится!

— А нельзя ли к ней, Мудрой этой, гонца какого послать, пошустрее и порасторопнее? Сами-то мы отсюда — ни шагу! Да и ты, Закройщик, отпетый домосед, окромя своей паутины ничего не видел!

— Ну, это вы зря! — не преминул обидеться тот. — У нас в роду знаете сколько воздухоплавателей было?! Вот погодите: придёт осень, увидите, кто я таков! Полечу на паутинке, ровно на ковре самолёте, над лесами-полями, в самое что ни на есть тридесятое царство! — мечтательно закатив все восемь глаз, изрёк паучишка.

— Скажешь тоже! Да мы до осени десять раз сгнить успеем! А это дело немедля надо делать, идти к ней — и в ноги падать: так мол и так, выручай, дай совет, откуда нам Солнышко взять! Без него, как ни крути, непременный каюк всей лесной ягоде!

— Знаю я тут не… — начал было Закройщик, но закончить фразу ему не довелось. Кончик пушистой еловой лапы слегка колыхнулся, сбрасывая вниз целые веера мельчайших брызг — и рыжегрудая пичуга блестящим чёрным глазом уставилась прямо на Закройщика.

К чести последнего, тот не стал искушать судьбу и среагировал вовремя: обкушенная паутинка осталась висеть на ветке, колеблемая слабыми воздушными токами, а сам её хозяин камнем рухнул вниз, в объятия густых снулых трав — только его и видели!

— Сбежал, прохиндей! — констатировала произошедшее зарянка Огонёк, перепархивая с ветки на ветку. — Ну, да его счастье! А что это он вам тут заливал?

— Проблемы у нас, Огонёк, — ответила за всех, глубоко вздыхая в очередной раз, Черника. — Солнца нет как нет, ягода не спеет, того и гляди, гнить начнёт! Хотели вот послать за советом к Мудрой Сосне… Может, ты слетаешь?

— Тинь-тинь! Беда общая для всего леса, и не вы первые додумались просить совета и помощи! Мудрейшая говорит, что выход из этой ситуации только один…

— Колдовство Старого Бора! — забыв всегдашнюю невозмутимость, всплеснула своими корявыми веточками бабушка Черника.

— Колдовство Старого Бора! — смутным, неясным эхом раздалось в затрепетавших вершинах Бравых Сосен, разливаясь меж стройными стволами.

— Колдовство Старого Бора! — и сам туман, недвижимо висящий над землёй, казалось, вздрогнул и стал медленно редеть.

— Да, древнее, ныне почти забытое чародейство, простое и непостижимое одновременно, и не надо его бояться! — торжественно, словно пророчица какая, произнесла обычная птичка по прозвищу Огонёк. — Никто не знает уже, где его истоки. Но суть в том, что если мы очень сильно чего-то захотим, то это непременно сбудется! Весь секрет успеха кроется в единстве и силе желания — так отвечает ходокам Мудрая Сосна. Ну так как, друзья, будем желать?

— Да, конечно же, да! — наперебой закивали головками Стыдливые Землянички, а старая Черника от избытка нахлынувших чувств прослезилась вторично.

— Ну а ты какого мнения, Закройщик? — спросила на всякий случай зарянка, искоса поглядывая на травы. — Знаю ведь, что где-то здесь схоронился! Не бойся, покажись: ради такого случая не трону!

— А я что? Я — как народ! — незамедлительно подал голос из гущи трав паучишка. — Моё правило — золотое: вперёд не забегай, и в хвосте не плетись! А что же до того, чтобы показаться — тут, уважаемая, извините! Знаю я вашу сестру…

— Не хочешь вылезать — и не надо! — птичка обиженно дёрнула хвостиком. — А вы что скажете, почтенные Сосны?

Те, видимо, посчитали ниже своего достоинства вступать в разговоры с разной мелюзгой, но их гордые вершины всё-таки дружно кивнули в знак согласия.

— Тогда я полетела: лес велик, и ещё со многими надо побеседовать насчёт нашего общего замысла! — и оранжевая грудка зарянки мелькнула пару раз среди еловых зарослей — и скрылась из вида…

Было то случайным совпадением, или действительно сработало лесное волшебство, — кто знает? Только через пару дней, назло всем козням Серой Хмари, установилась отличная солнечная погода, — как раз настолько, чтобы лесные ягоды успели поспеть и порадовать собою многих сладкоежек…

Товарищ для грустной ольхи

Говорливый Ручей от века был необычайно болтлив. Не то, чтобы он являлся прирождённым оратором, громогласно мечущим с высоких трибун гневные речи. Но вкрадчивый шепоток его, вьющего замысловатые петли по кущам Лесного Края, денно и нощно был на слуху у всех окрестных обитателей. Так что некоторые искренне недоумевали: а когда же спит Ручей, балаболящий сутки напролёт?!

— А это — моя маленькая тайна! — отвечал обычно Говорливый Ручей наиболее рьяным приставалам. К тому же, иные могут разговаривать и во сне. Почему я должен быть исключением?

Возразить на это любопытствующим было нечего — и вопрос сам собой снимался с повестки дня, уступая место массе иных, более насущных. Что, однако, ничуть не прибавляло ясности относительно сна Говорливого Ручья.

Даже в трудную пору Белого Безмолвия, когда многие из местных обитателей покидали родные пенаты, а основная масса оставшихся впадала в долгую зимнюю спячку, граничащую с ознобным оцепенением, Ручей продолжал свои извечные дела. Стоило лишь пониже склониться над ним, закованным в блестящий ледяной панцирь, — и можно было услышать глухое, порою неразборчивое бормотание вод, бегущих и бегущих по накатанному пути…

Наступала весна. Тогда, вирой за зимнюю невостребованность, скромный Ручей вздувался и клокотал, пыжась в хлопьях пены, словно бог весть какая важная персона. Правда, длилось это весьма недолго: паводок заканчивался, воды спадали, и Ручей, устав дуться, входил в нормальное русло. И всё текло своим чередом…

Не то была Грустная Ольха, одна из многих и многих, произраставших по берегам Говорливого Ручья. Она, как и большинство её товарок, давно уже снискала славу великой молчальницы и крайней сони. Лишь свежий ветер, из тех, что ломают, подчас, древесные макушки, мог как-то разговорить её: заставить жалобно заскрипеть корявый сук или глухо залопотать на странном наречии ёё шероховатую листву. В иное же время Ольха просто стояла молчаливо и безучастно, отрешённо глядя на проносящиеся мимо журчащие струи. О чём были её думы? За толстым слоем грубой, шершавой коры их было не прозреть и самым проницательным лесным обитателям. Но всё же однажды …

Это случилось под осень, когда первые палые листья, изящно покружившись в воздухе, начинали устилать берега. Именно в это светлое и задумчивое время Грустная Ольха решила нарушить извечный обет молчания. Почему? Кто знает… Скорее всего потому, что поняла, что жизнь клонится к закату, а смысл последней до сих пор оставался для неё таким же туманным и неясным, как и в дни давно прошедшей юности.

— Знаешь, непоседа, — сказала она как-то поутру Говорливому Ручью, который от подобной неожиданности даже сбавил на тон в своём журчании, — мне так одиноко! Всю жизнь это было сокрыто от меня, но сейчас я поняла, что нуждаюсь в верном друге, в хорошем товарище, который смог бы меня понять!

— Так в чём же проблема? — спросил всё ещё не пришедший в себя от удивления Ручей. — Посмотри, сколько твоих товарок стоит по моим берегам! Неужели среди них не найдётся ни одной достойной твоей дружбы?

— Э, нет, вечный торопыга! — печально прошуршала Грустная Ольха. — Мы, ольхи, слишком погружены в себя, чтобы общаться с себе подобными. А здесь требуется дружба особого рода, и даже ты, при всём моём уважении, не сможешь занять это место. Считай это причудой выжившей из ума старухи, но нужен только человек. Конечно, не из тех, что ходят в лес для того, чтобы убивать деревья. А такой, что чувствовал и понимал бы мир растений так же, как и свой собственный!

На несколько минут воцарилось молчание. Грустная Ольха погрузилась в свои думы, а Говорливый Ручей просто не знал, что сказать в этой ситуации.

— Знаешь, — сказала Ольха после долгой паузы, — который уж год подряд я не просто сбрасываю листья по осени, нет! Тайными, доступными лишь немногим письменами, пишу на каждом листочке послание, и любое из них — крик души! Но, видно, никому ещё не удалось их прочитать, хотя ты, несносный шаловливый мальчишка, исправно исполнял обязанности почтальона!

— Дела… — если бы у Говорливого Ручья был затылок, он наверняка почесал бы его. — Я мог бы стать твоим глашатаем, но беда в том, что журчание моих струй так же непонятно людям, как и шорохи твоей листвы!

— Да, я знаю это, — и Грустная Ольха, тяжело вздохнув, скрипнула сухим суком, — и уже почти с этим смирилась… Но знаешь, иногда так хочется поверить в чудо!

На сей раз, молчаливая пауза затянулась куда дольше. Было видно, что Говорливый Ручей из кожи вон старается помочь несчастной печальнице. Он так глубоко и интенсивно думал, что кое-где посреди светлых струй даже появились небольшие завихрения.

— Эврика! — звонко плеснул он наконец невесть где подслушанным словом. — Завзятый Грибник — вот кто тебе в товарищи нужен! Есть тут один такой, — поспешил объяснить он, видя недоумение собеседницы. Частенько мимо меня проходит, повыше по течению только: здешние-то места — не ахти грибные! А язык мой — понимает, да. Не всё, правда. Да уж ради тебя, соседка, расстараюсь, раззвонюсь, так завлеку — бегом сюда прибежит!

— Ах, если бы так! — Грустная Ольха, кажется, даже поубавила в сутулости. — Если бы это произошло, благодарность моя не знала бы границ!

— Да я что… — смущённый этим порывом, пробормотал Говорливый Ручей, — и на мгновение показалось, что вода в нём слегка порозовела. — Я так, по-соседски…

Прошло время. Серое, тусклое утро уже подбиралось к полудню, когда, бесшумно раздвинув увядшие травы, на берегу ручья появился человек с корзиной. Пришелец сел, свесив ноги над водой. Корзина со скудными осенними трофеями встала рядом. Долго, пристально вглядывался он в бегущие мимо струи, вслушивался в их журчание, словно силясь понять чудной, незнакомый язык. Но вот лицо его, носившее дотоле печать печали и озабоченности, словно по волшебству, озарилось тихой улыбкой.

Человек встал, одёрнув старенькую кожанку, поправил сбившуюся на затылок кепку. Он протянул руку — и пальцы робко коснулись шершавой ноздреватой коры Грустной Ольхи.

— Я слышал, что ты нуждаешься в товарище, — негромко выдохнул он в прохладный воздух, — и потому я здесь. Быть может, мы будем видеться не так часто, как хотелось бы, но для настоящей дружбы это не помеха. Пускай же наши краткие свидания будут напоены тихой радостью, а разлука лишена безысходной тоски! Знай, что отныне, где бы я ни был, в мыслях я всегда с тобой, моя печальная молчаливая подружка!

Блеклое осеннее небо и не думало плакать, но там, где ветви дерева склонились над Говорливым Ручьём, в его притихшие воды упало несколько крупных капель, и круги от них, разошедшиеся по поверхности, плавно унесло течением…