Б ескорыстность праведных трудов:
Для себя не светит луч звезды,
Яблоня не ест своих плодов
И ручей не пьёт своей воды.

Так и ты, кому поэта дар
Дан Всевышним, душу проливай
И, без дум про будущий хабар,
Жаждущим испить себя давай!

Городец, 2008

Болдино

Золотое лето.
Небосвода синь.
Мекка всех поэтов —
Болдино. Теплынь.
Гладь в зелёной ряске,
И гудят шмели
Старым липам сказки
Пушкинской земли.

По тропе лениво
В старый дом иду.
Загрустила ива,
Наклоняясь к пруду.
В глубине аллеи —
Шёпоты листвы.
«Александр Сергеич,
Нешто это вы?!»

Как вздохнули травы,
Что ответил он?
Вспоминаю, право,
Словно смутный сон.
Но поэтом буду,
Хоть когда-нибудь,
Неизвестным люду,
Да не в этом суть…


Болдино
Вновь я книжку купил
«Угораю, догораю…»
Ответ
«Воспарив, торжественно и стыло…»
«Стихи — проявленье души…»
«Делил я душу на три части…»
«Стремясь наполнить смыслом…»
«Зазвенело, зазвенело…»
Размышления о поэтическом творчестве
«Грустить иль веселиться…»
«То ль о потерянном тоскуешь…»
О солнечном луче в поэзии
Река поэзии
О мыслях и опрятности ума
Призвание
О ленивой музе
«Мудрый зяблик рюмил в соснах…»
Глоток
«Мысли, тревожные мысли…»
«О несбывшемся, но желанном…»
«Пышный песок пляжа…»
«Словесами меченые густо…»
«Белая бумага, чёрные чернила…»
«Существую — и стихи сочиняю…»
О терпении
Сладкоежка
На рождественской неделе
«Дни и ночи оголтело…»
«Я всё подмечаю и боготворю…»
Много слов…
Время молчать
Слово
«По тканям туманов, по ворсу лугов…»
«Отпели лип кроны…»
Ловец жемчуга
Прометей
Китеж
Я вернусь
«Перелицованы года…»
«В неба осеннего ранах…»

Вновь я книжку купил

Рань улыбчива, лишь
Гнилозубы ограды.
Бабьелетняя тишь.
Золотисты наряды
Тополей и берёз,
Мостовых, тротуаров.
Тихий шёпот колёс
Близ надменного «Яра».
Легковушка и «ЗИЛ»
Расползлись, как букашки.
Вновь я книжку купил
У Сиденина Пашки.
Дорога же, едрит!
Кто-нибудь да охает,
Скажет: Мишка дурит,
В книжки деньги пихает.
Вот и тают, как дым…
Где достаток-то будет?!
Да не хлебом одним
Живы бренные люди!
Я в неё окунусь,
Вширь и вглубь всю измерю,
От чего — воздержусь,
А чему-то — поверю…
А пока красотой
Желтизны и лазури,
Безмятежно-простой,
Нахлебаюсь до дури.


«Угораю, догораю»

Угораю, догораю,
Забываюсь сном.
Тополь скрипнул: «Умираю!»
За слепым окном.
Ни подмоги, ни спасенья,
Не идут дела.
Было, вроде, воскресенье.
Слякоть, дождь и мгла.

И в тоске часы застыли.
Кровь в висках стучит.
Вот бы мне такие крылья,
Чтоб парить в ночи!
Обошёл бы божью кару,
Обманул печаль.
Уподобившись Икару,
Улетел бы в даль!

«Что ты, Миша, что ты, милый!? —
Голос изо тьмы, —
Ты рождён сюда бескрылый,
Впрочем, как и мы!
Потому-то, дорогуша,
Прожигая жизнь,
Не терзай сомненьем душу,
Пей да веселись!»

Жить без цели, без заботы —
Эх, такую мать!
Но мешает, видно, что-то
Тот совет принять!
Угораю, догораю
Средь немой тиши,
Но изменой не мараю
Огневой души.


Ответ

Налилось небо как свинцом.
Куда ни сунься — зной.
Я вспоминаю: огольцом,
На речке на лесной,
Когда пожар вовсю чадил
В один из летних дней,
В такой же миг жары удил
Горбатых окуней.

И восседая на пучке
Травы, лишённой рос,
Я задавал тогда реке
Единственный вопрос:
К чему же все её труды,
Коль канет в никуда,
И есть ли память у воды,
И что поёт вода?

Куда — не ведаю, друзья,
Ушёл тогда ответ.
Но ныне вижу: в струях — я,
И мне двенадцать лет!
И хоть пылает голова
Как пляжные пески,
Но понимаю все слова
В журчании реки.

«Теперь ты знаешь:
Это — в нас, —
Струится шепоток, —
И за учителя, подчас,
Сойдёт иной поток!
А тот, ушедший вдаль урок,
Есть тайна бытия:
Ведь не заботясь — есть ли прок? —
И ты запел, как я!»


«Воспарив, торжественно и стыло»

Воспарив, торжественно и стыло
Лиловеют мая небеса.
Ворожит малиновка уныло.
Утекают гаснущие силы.
Не пленяет тихая краса.

Отзвучало сердце! Раз за разом
Я любви воспеть пытаюсь стать.
Но не тот я, ухом или глазом.
Тщетно всё! И мой бедняга разум
Еле-еле может щебетать.

Замолчали воды в отдалении.
Затаились в кущах соловьи.
Поглощая робкий свет весенний,
Удлинились сумрачные тени,
И дубравы — будто не свои.

И тоской минутной облачённый,
Прислонюсь к шершавому столпу:
Неужели вечно обречённый
Канарейкой в клетке золочёной
Потешать бездушную толпу?!


«Стихи — проявленье души»

Стихи — проявленье души.
Им жить вне времён и пространства,
В коронах нездешних вершин
И в эхе заоблачных странствий.

Их сила так странно нежна:
Бессрочный блаженный припадок.
Их светлая пропасть — без дна:
Туда так и хочется падать!

Со строчками, вставшими в ряд,
Я связан, как узами братства.
Напрасно глупцы говорят:
«Стихи не приносят богатства!»

Иной в это веровать рад,
Но я не приемлю обмана:
Да нет, господа, я богат,
Богатством не тем, что в карманах!

Не тем — от престижных машин,
Не тем — от жилищ и убранства…
Стихи — состоянье души.
Им жить вне времён и пространства!


«Делил я душу на три части»

Делил я душу на три части:
Одна — любви тревожной счастье.
Другая — русская краса,
Охота тихая, леса.
А третья — рифмы по привычке,
Слова, предлоги да кавычки,
И чан кипящий молока —
Стезя Ивана-дурака…


«Стремясь наполнить смыслом»

Стремясь наполнить смыслом свой приход,
Превозмогая дикий ураган,
Плыву, как лодка средь бездонных вод,
Через мирской безбрежный океан.

Пусть встречный берег будет пуст и гол.
Но, трепеща обрывками ветрил,
Несу усыновлённый мной глагол
К любви, что я давно удочерил.


«Зазвенело, зазвенело»

Зазвенело, зазвенело,
Поначалу неумело,
Потихоньку, полегоньку, не спеша.
То пекло, то холодело,
Падал цвет от яблонь белых
И летала, крылья пробуя, душа.

За сентябрьской жёлтой вьюгой
Осень носится по кругу.
Увяданием охвачен дивный сад.
Было плохо, было туго,
И была печаль подругой,
И сменился листопадом звездопад.

Не забуду, не отрину…
Окатил мороз рябину
Ледяного равнодушия волной.
Веток грозди не покинут
И, подобно их кармину,
На снегу бумаги рдеет голос мой.

Зазвенело, зазвенело,
Поначалу неумело,
Потихоньку, полегоньку, не спеша.
То пекло, то холодело,
Падал цвет от яблонь белых
И летала, крылья пробуя, душа.


Размышления о поэтическом творчестве

Поздно, ох, поздно поэзии плод
В чреве моём шевельнулся…
— Полно, не блещет талантом твой род!
Ну, и зачем ты проснулся?!

— Мне б попытаться деревню воспеть,
Избы, подворья и сени…
— Нет, не садись в эти сани и впредь:
Это взлелеял Есенин!

— Но рассказать им о том, как любил:
Много, печально, глубоко?
— Ну и потеха! Ишь, чем удивил!
Этого много у Блока.

— Ну, а природы таинственный храм:
Может, на то снято вето?
— И не пытайся, получится срам:
Скажешь ли ты лучше Фета?!

Так что на поприще этом, милок,
Лавры пожнёшь ты едва ли:
Всё до тебя Гумилёв или Блок
Раньше народу сказали! —

Где-то витает крылатый Пегас?
Но, скалолаз в убежденьях,
Крючья вбиваю в отвесный Парнас.
Значит, даёшь восхожденье!

Может, конечно, оттуда турнут,
Может быть, примут, как брата,
И благодарно объятья сомкнут
Музы, Евтерпа с Эрато.

* * *

То ли извнутренне, то ли извне,
Вновь накатила тревога…
Нет никого, только чудится мне:
— Пишешь? Пиши, ради Бога!


«Грустить иль веселиться»

Грустить иль веселиться
С того житья-бытья:
Сидит в темнице птица —
Поэзия моя;
Сидит в глубокой яме,
В далёкой стороне,
Прикована цепями
«Ненужности» к стене,
Измученно стеная
Среди дурных паров…
Взлетит ещё? Не знаю:
Уж больно мир суров,
Уж больно век продажен,
К тому ж ещё и глуп!
Слова, чернее сажи,
В сердцах слетают с губ…


«То ль о потерянном тоскуешь»

То ль о потерянном тоскуешь,
То ль ищешь смысла бытия…
Почто на все лады кукуешь
Ты, Муза бедная моя?
Какою вещей птицей станешь,
Какой же можешь дать совет,
Когда исканий и метаний
Наворожила на сто лет?!


О солнечном луче в поэзии

Как зеркало, тихая водная гладь.
Здесь солнечным стрельбам простор, благодать.
Июль наступает, и жар как в печи.
Летят рикошетом косые лучи.

У берега путник случился как раз,
И «зайчик» попал в человеческий глаз.
И раненый солнечным бликом навек,
Стихи стал писать тот смешной человек.

И по сию пору он пишет стихи.
Они, говорят, для села неплохи,
Постольку, поскольку в них даже средь туч,
Нет-нет, да мелькнёт добрый солнечный луч!


Река поэзии

Она — река, исток которой в каждом,
В чьём сердце дремлет светлый уголок.
Войди в неё спокойно и отважно:
Не бойся, не утонешь! И, что важно,
Она — река, которой устье — Бог!

Она, как Ганг, чиста от всякой скверны,
Хоть иногда вливаются в неё
С гармонией, изяществом шедевров,
И опусы расстроившихся нервов,
Ну а порой — отбросы и гнильё.

Войду в неё в пропащем захолустье
По щиколотку, пояс, поплыву…
А цель свою, ту знаю наизусть я:
Доплыть, добраться, догрести до устья,
А там… что там? Увижу — доживу.


О мыслях и опрятности ума

Я открытий не делал, сравненья одни.
Показалось, что люди кукушкам сродни:
Ведь в провалы забвения, ради страстей,
Бросят чистые мысли, по сути — детей!

Никогда не подумаю, чтобы убить…
Только где им, сердешным, прикажете жить?
В голове-коммуналке? Так там теснота…
Нет квартиры тем детушкам лучше листа!

Это шутка, конечно, но думаю я:
Мысли есть неотъемная часть бытия.
Мыслям праведным — жизни на долгие дни,
Проходимцев же — сразу с порога гони!

Так пускай же все помыслы будут чисты,
Будут полны восторга, любви, чистоты,
Чтоб не сгинула, но — хоть рассеялась тьма,
Чтоб была в человеке опрятность ума!


Призвание

Полистаю немного тетради,
Потужу, и уйду на войну,
И рифмованной истины ради,
Завоюю я эту страну!

Нет, не сея увечья и раны,
Лишь любовью, до самых небес,
Покорю, но не стану тираном
Царства добрых и звучных словес.

Только пусть не закружится кругом
Мысль от этой карьеры крутой:
Быть царём — это значит быть другом
Всем, от точки — и до запятой.


О ленивой музе

Муза ныла о том, что взопрела,
Ни в какую нейдя на листы.
Три козлёнка стояли без дела,
Безмятежно задравши хвосты.

И сказал я тут Музе без ласки,
Добавляя суровость во взгляд:
«Будешь ныть — закатаю в подпаски,
Чтоб пасла этих глупых козлят!»


«Мудрый зяблик рюмил в соснах»

Мудрый зяблик рюмил в соснах:
«Мрак не за горой!
Не бери дорожный посох
И талант зарой!
В дни, когда душа — обузой,
Коль она чиста,
Не уйдёте вместе с Музой
Далее креста!»

Замер тёплый ветер с юга,
Небо — как слюда…
Может быть, права пичуга:
Не ходить туда?
Там — стихов дурные роды
Да голодный вой.
Хватит мне одной природы
За глаза, с лихвой!

Широта лесного края.
Шёпот листьев тих.
А под сердцем вновь, играя,
Шевельнулся стих…
Никуда, видать, не деться,
Принимать дитя,
Чтоб от срама не зардеться
Много лет спустя…


Глоток

А за окошком — тени, тени, тени.
А из души струится на листок
Калейдоскоп потерь и обретений,
То хмелевой, то горестный глоток.

Как полоса закатная дымится!
И в откровенья жаждущей тиши
Я вопрошаю: «Вспыхнуть иль затмиться?»
Но слышу только дальнее «пиши!»

О мой Глоток, своею правдой пьяный,
Что у поганцев явно не в чести,
Ты — не в богатых кубках филигранных,
А в заскорузлой сложенной горсти!

Ты в кромешной стуже не застынешь,
Ты не иссохнешь и через века.
Так Русь пила, от древности — доныне,
Из своего живого родника.

Так Русь от века трепетно звучала,
Встречая песней новую зарю.
О мой Глоток, начало от начала!
О жизнь, за всё тебя благодарю!


«Мысли, тревожные мысли»

Мысли, тревожные мысли
Шепчут, к ланитам прильнув:
Счастливы вы или скисли,
Этот глоток отхлебнув?
Нравится ль, путник заезжий,
Глупого сердца роса?
Всё-таки слабо забрезжил
Я хоть на четверть часа
В вашей практичной ухватке,
В вашей туманной стране…
Молвите: горько иль сладко,
Что вам по вкусу во мне?


«О несбывшемся, но желанном»

О несбывшемся, но желанном,
О сокрытом от жадных глаз,
Нежно-трепетном, первозданном,
Что приходит за разом раз,
Об обители чудной неги,
Что шутя целый мир вместит,
О потерянных днях и беге
От того, что душе претит,
О прекрасном всеобщем благе,
О стихии любви — успеть
Наследить на снегу бумаги,
Протрубить, прокричать, пропеть!


«Пышный песок пляжа»

Пышный песок пляжа.
В илистой мгле дно.
Солнечный луч — пряжа.
Тело — веретено.

Хватит ли мне срока,
Пламенем чтоб стать
И на себя кокон
Солнечный намотать
Так, чтобы мне светиться
Посереди вьюг,
А, не сродни птицам,
Робко бежать на юг?

Вроде, легко это:
Впитывай — все дела!
Но не хочу светом
Занятым запылать.

Светоч душевных песен
Выстрадав, излучу;
Ватт эдак, может, в десять
Истину подсвечу.
Чтоб не пропасть втуне
И не сгореть вмиг —
Не распускать нюни,
Не поднимать крик!


«Словесами меченые густо»

Словесами меченые густо,
Зашуршав, рванулись из руки…
Словно крылья бабочек-капустниц,
Трепетали белые листки.

Прямо в сердце пламенного гула
Понеслись, истлели без следов.
Глотка топки жадная втянула
Результат двухмесячных трудов.

А на воле дым поплыл над зданьем,
В выси, снегу мокрому назло…
Но была победа созиданья,
Лишь листкам сейчас не повезло.


«Белая бумага, чёрные чернила»

Белая бумага,
Чёрные чернила.
Что тебе, миляга,
Взгляд заворонило?
Почему до срока
Тёмный траур носишь?
Почему у рока
Счастья ты не просишь?
Почему обузой
Мир мечты хрустальной?
Отчего же Муза
Так твоя печальна?


«Существую — и стихи сочиняю»

Существую — и стихи
Сочиняю.
Ну, а кто по жизни я —
Знать не знаю!
Может, изверг, что себе
Жизнь разрушил?
Грешник, сдавший ни за что
Свою душу?
Ждущий сказочных чудес
Недоверок?
Лилипут, что хочет стать
Гулливером?
Зову внявший, да не понявший,
Что ли?
Юрод, ценящий любовь
Жизни боле?
Ах, стихи, моя отрада,
Стихия!
В вас — бессонная моя
Летаргия.
С вами здесь бесценный клад
Обретаю.
В вас, как минет срок земной,
И растаю!


О терпении

Учиться терпенью — нелёгкая доля:
Успехи, подчас, далеки.
И в зной я терпенью учился у поля,
Зимой — у замёрзшей реки.

Когда же внезапно душило смятенье,
Любви скоротечность кляня,
Шептало с надеждой: «Терпенье, терпенье!»
Нетленное подле меня.

Власть мрака терпеть я учился у света,
Стерпел — и покуда живой.
А веру в терпенье обрёл у поэта,
Что сгинул, не принят молвой.

Он, мастер неведомый слога и слова,
И ныне незримо горит,
И строчки шеренгами строятся снова,
И прошлое вновь говорит…

Пусть горло хрипит и строфа кровоточит!
Сквозь сдавшихся суетный гам —
Терпенье! — и будет всевластие ночи
Низвергнуто к нашим ногам.


Сладкоежка

Я ворую мёд из сот поэзии,
Как мой тёзка — прямо из колод.
Что болящей душеньке полезнее,
Чем душистый, свежий стихомёд?!

Мне листы надёжные свидетели:
Борти честно чищу круглый год.
И уже незваные радетели
Сладкоежку взяли в оборот:

«Обормот — ни чина и ни звания!
Что ты нажил, господи прости?!
А себя, в признанья ожидании,
По-другому надобно вести!»

Что сказать мне этим людям правильным?
Нечем крыть: все козыри у них.
Только я сознанием израненным
Всё ж держусь за крепкий, добрый стих.

Пусть слова иных по морде съездили!
Не теряя тропочку свою,
Я ворую мёд из сот поэзии —
И бесплатно людям раздаю.


На рождественской неделе

Богу — душу, смерти — тело,
Строчкам — вечные слова.
Набежало, накипело,
Набралось и наболело —
Только кругом голова!

Эх, бравада, а на деле —
Упаси Господь греха!
На рождественской неделе
В обречённом смерти теле
Накатаю два стиха.


«Дни и ночи оголтело»

Дни и ночи оголтело
В голове моей бузит:
Дал душе стиха я тело,
Вот и слышу — «паразит!»
И слова такого рода,
Крик обманутой души:
« Эй, хорош плодить уродов,
А не можешь — не пиши!»


«Я всё подмечаю и боготворю»

Я всё подмечаю и боготворю:
И шитую золотом скатерть-зарю,
Что на поле утро в тиши
Накрыло для пира души.

И дивный, что зелен и густ, как шартрез,
Влюблённостью птичьей заполненный лес.
И ласкою, нежащей взор,
Налитые лона озёр.

И важное шествие стад по лугам,
И взбучку, что даст разомлевшим стогам
Погода в ненастные дни,
И дождь, что мне чем-то сродни.

Подмечу улитки неспешный возок
И дятлова дуплышка чёрный глазок
На смуглом сосновом стволе,
И чей-то таинственный след…

Всему удивлялся и всё подмечал,
И вёл вереницей слова на причал,
От зноя, морозов, ветров и дождей
В спокойную гавань тетради моей.


Много слов…

Много слов — единая отрада.
Ночь — в трещащих сполохах огня.
Новый стих рождается… А надо?
О, дитя от чувства и меня!

Много слов. И все, как будто, боги!
Почему же?! Хищная судьба…
И несутся взапуски тревоги,
И ревёт незримая труба.

Много слов. Обманчивая пена
Пузырится в проблесках утра.
Дотлевают головни. «Измена!!!» —
В серебристом саване костра.

А кому: Всевышнему? себе ли?
Или той, что скрылась вдалеке?
Ах, как травы за ночь поседели
И тоски прибавилось в песке!

О, слова! Но хватит: вон подите!
Луч восхода шарит по верхам,
Милосердный, будто бы родитель
Не моим — Божественным стихам.


Время молчать

Время молчать на рассветной поре,
В час, когда дремлет трава в серебре,
А в золотой безмятежной тиши
Что-то стучится в окошко души.

Время молчать и в полуденный зной,
Тихо бредя по тропинке лесной,
Жадно вбирая в глубины свои
Шёпоты листьев и зовы хвои.

Время молчать, когда солнечный мяч,
Как застыдившись, зальётся в кумач;
И на закате, впервые, порок
Выставить вон за сердечный порог.

Время молчать и когда темнота
Щедро вольётся в заката уста,
Ляжет, противная суетам дней,
Ночь в безмятежном сиянии огней.

Время молчать — и в мороз, и в жару,
В стенах надёжных, на голом юру,
В сушь беспредельную, в дождь заливной,
Осенью, летом, зимою, весной,
В саде цветущем, средь снежных седин,
В «людях», с собою один на один…

Сколько же можно?! Спасите, сгорю!!!
— Время, братишка! — и я говорю.


Слово

Безумен мир. Опасна грань.
Но как прекрасна утра рань!
И лира юная моя
Поёт в пределы бытия.

И повинуясь пальцам рук,
Рождается предвечный звук,
Тот, что вился тугой петлёй
Над новорожденной Землёй,

Растёт и ширится, звеня…
И распахнувши суть меня,
Выходит Слово, всё в огне,
То Слово, что жило во мне.


«По тканям туманов, по ворсу лугов»

По тканям туманов, по ворсу лугов,
По замшевым кожам земли предрассветной
Уйду я на поиск иных берегов,
Где разум — как глетчер, а сердце — как Этна.

И странствуя в чистой предвечной глуши,
Пойму, просияв аж до обвороженья:
Покой ледника — это мудрость души,
Поэзия — это её изверженье!


«Отпели лип кроны»

Отпели лип кроны, отлаяли псы,
Под крылья вороны уткнули носы,
На глянцевой глади почила волна,
И судит деянья мои тишина.

Гремит полуночного сердца набат,
Пророча свержение в огненный ад.
Но блещет луч звёздный, тревогу гоня, —
То ангел нисходит утешить меня.

И тьма поредела внезапно вокруг.
«Я видел твоё сокрушение, друг.
Пусть ныне, пока что, душа холодна,
Но чаша Господня терпенья без дна!»

А после, нездешнюю кротость храня,
Взглянул добрый ангел в упор на меня
И молвил ту фразу, запавшую в грудь:
«Ты станешь поэтом, смотри, не забудь!»

С тех пор повсеместно, во сне, наяву,
Я сказкой небесной дышу и живу,
И сумрак пронзая, подобно лучу,
Слова словно звёздные брызги мечу.


Ловец жемчуга

Заложник воли ветра и волны,
И сокрушим, и тленен — понимаю! —
Я жемчуг слов со страшной глубины,
Не отступаясь, всё же поднимаю.

Сокрытый мглой неведомых пучин,
В плену перловых створок беспробуден,
Он, на поверхность поднятый, звучит —
И дарит радость солнечную людям.

Проходят мимо яхты и суда,
Скучают жиром заплывшие лица:
— Признайся, что нажиться хочешь, да,
А не пленённым светом поделиться?!

Но гордо вскину голову в ответ:
— Лжецы и вы, и ваше окруженье!
Когда купался в роскоши Поэт?!!
Да и не в этом суть его Служенья.

Изгой, молвой причисленный к рвачам,
Раб ремесла, достойного презренья,
Он лишь исходит кровью по ночам
Из лёгких, что раздавлены давленьем.

Но знает это разве что вода…
И за фасадом сладкозвучных трелей,
Багряный отблеск, даже сквозь года,
Мерцает в нитях старых ожерелий.

Великий Боже! По скончанью дней,
Весь труд мой тяжкий, все мои старанья,
Не дай рассыпать, к радости свиней,
Последним на съеденье и попранье!

Не для поживы рьяным подлецам
Низал я диадемы по крупицам:
То — мой подарок искренним сердцам,
Что могут Вечной Истиной светиться!


Прометей

И снова над тихой юдолью
Прохладно сгущается мгла,
Но так же незыблема воля
И несокрушима скала.

И снова стремятся ладони
К зияющей ране в боку,
В железном, скрежещущем стоне
Рождая на камне строку.

Мгновенье — и смерти обитель
Опутает алая вязь…
Пусть поутру ахнет мучитель,
Отваге титана дивясь,
Не ведая: скоро убийцам
Ответит десница судьбы,
Сжигая сердца Олимпийцам,
Клеймя их высокие лбы.

И новое вспыхнет сознанье,
И радостно Слово всклубит,
Свергая столпы Мирозданья,
Планеты срывая с орбит…

Пусть цепи на долгие сроки,
Пусть тяготой ночи полны,
Но кровью рождённые строки
Бессмертию обречены!


Китеж

В ожидании лиха и ненастья,
В сердце вод, как в памяти людской,
Застонав, прощальный звон угаснет —
И слеза прокатится щекой.

Так, не вняв бесстыдному обману
И посулам лживым заодно,
Не сдаваясь пришлым басурманам,
Китеж-град опять идёт на дно.

И туманы гладь затянут стыло,
Поглотив последнее «спаси!».
Всхлипнет мать: «Сыновья кровь остыла!»
Скажет ворог: «Нет Святой Руси!»

Но, укрывшись в чистых Светлоярах,
Сохранив в глубинах честь свою,
В срок очнувшись, мы воспрянем яро,
Чтоб на битву встать в стальном строю.

Вздрогнут воды грозно от набатов —
И пробьёт рассветный час в ночи,
И поэты, славою объяты,
Обнажат правдивых слов мечи.

И милей любой иной награды
Будет светом бьющая строка.
Возноситесь в небо, Китеж-грады,
И духовность славься на века!


Я вернусь

Отриньте тревогу и грусть,
Утрите ненужные слёзы.
Я знаю, что скоро вернусь
Туда, где лепечут берёзы.
Вернусь в огневом сентябре,
В синичьем порханье и писке.
Ушедшее — просто тире
Меж датами на обелиске.
А в будущем — Вечность и Свет,
И чистое Духа горенье,
И, словно над миром рассвет,
Встающие стихотворенья.


«Перелицованы года»

Перелицованы года.
Уже развенчано, что мнилось.
И в похвальбе — Полынь-звезда,
И в злопыханьи — Божья милость.
А на бумаге тёплый след
Неповторимейшего эха,
И умиленье скорбных лет,
И роковая спесь успеха.


«В неба осеннего ранах»

В неба осеннего ранах
Грусть отливает лилово.
Тает в холодных туманах
Лето Российского Слова.
Но на прощание дарит
Веру, горящую свято,
Чтоб не носиться в угаре
С толпами алчущих злата,
Чтоб не уйти за коварным
Призраком мнимой свободы,
Внемля бездарным, базарным,
Подлым без племени-рода.
Но чтоб светиться лучами
Солнца в проёме оконном
И обрастать за плечами
Доблестным, русским, исконным,
Чтобы в безвременье лютом,
В царствии хмари унылом
Быть маяком и приютом
Тем, чья душа не остыла.