Нынче я по дому не примывалась. Когда успеть? В семь часов уже напяливаешь тряпки. А поспать? Пятую ночь снимаюсь в кино. Знала бы… всё равно пошла.

Плохо, что днём работать надо. Спишь урывками, часа три всего. А потом до рассвета стоишь на мосту, и даже воротник от ветра поднять невозможно. Потому что до этого он был опущен. В кадре так. И вот — стоишь, чемодан плечи тянет, на голове кубанка свалявшаяся, лоб от неё сухими корками пошёл. На мосту от прожекторов киношных светло, а кругом черень в жёлтых пятнах, как дыры на худом мешке.

Снимаемся за городом. Можно сказать, подфартило. Двадцать лет я не видела города ночью, со стороны. Не знала, что столько света в нём. Даже звёзды поблекли. От ветра огни по нашим горам-долам так и бегают. Пришлый человек, в теми-то, и не разберёт, что здесь вьяви творится: где верх, где низ, где дорога, например, а где люди живут.

Живём-то на самом деле скучно. Хлеб жуём, да смерти ждём. Всех дел. Я вот, словно сурок, сплю двадцать лет — и что? Здоровья прибавилось? Или новое что во сне увидала?..

Занятно, что ни говори: мать по ночам занесло в кино сниматься, невесть откуда взявшееся, а домашние её спят, сами по себе. Ленка, понятно, сейчас телевизор без отрыву смотрит. Муть разную. Я обычно не разрешаю. Полночь — и хватит, если это суббота. А тут хоть засмотрись. Ладно, пусть, иногда можно. Серёга, вон, напьётся, бывает, в дым, так потом месяц глядеть на водку не может. Ленка спасибо кино сказать должна — я сама себя разве бы пересилила? А то, наверное, скоро бы драться стали, из-за этого чёртово ящика.

Стою. Вокруг такие же, дурью промышляющие, как сказала бы покойная свекровь. Молча ждём, что делать скажут. Вчера бегали, нынче танцевали, обнимали друг дружку на радостях. Хорошо, что с погодой повезло. Минус пять, в декабре-то. Пятью градусами больше, перемерзли бы. Валенок нет ни у кого. Когда костюмы собирали — рибуши всякие, Москва автобус тюков навезла, — о морозах никто не думал. Главное — образ. Кто я — не знаю. Некрасивая тётка в старом пальто. Между прочим, настоящий чёрный драп. Чистошерстяной. Всякая приставшая волосинка красуется, как на экране. Весь мусор, что в тюках был, с лацканов не оборвать. Могу уборщицей быть, или дворничихой. Но нет, бери выше — политэмигрантка, говорят. Бегу, значит, из СССР вместе с другими бедолагами. Ладно, бегу так бегу. Всё равно мы массовка. В кадре меня и не видно будет. Непримечательная я. Может, из-за одёжи. И чего режиссёр удумал? Не одевались при Брежневе так. Уж слишком. Будто все из подполья выбрались. Я дома брошку копеечную нашла — к шапке прицепить. Какая ни есть паршивенькая бабёнка, а всё-таки не зря за границу бежит. Понадобилась там кому-то. Что ж она, до этого, под забором валялась, чтобы мусор на себе носить?.. Вот я и подумала: пусть хоть брошка будет. Никому не видно, а ей — самоуважение. Так Регина, главный художник, не разрешила. Если вам так уж хочется, говорит, можете себе эту брошку на грудь нацепить. И отвернулась, в заботах вся.

Эх, знали бы москвичи, какой актрисой я в молодости была!.. Мы даже Лопе де Вега ставили. Овечий источник. До сих пор помню, как звали мою героиню — Паскуала. Давно это было, двадцать лет тому. Самодеятельность. Рассосались потом, обычные люди. Их вообще-то, героинь моих, много было. Рассказать бы, но хвастать не хочется. Да и что толку, если никто слыхом не слыхивал о Лопе де Вега.

— Фильм «Собака на сене» помните? — попыталась я как-то ясность внести.

— Ну.

— Он по пьесе этого Лопе де Вега поставлен.

— И что?

— Что-что… Хрен через плечо!

О чём говорить, когда нечего говорить… Фуэнте Овехуна и король! Вилы в руки и кидай всех через плетень!..

Многие в городе думают, что массовке за ночную работу деньги большие платят. Ага, выкуси. Завидуют, а сами не в курсе. Мы тут все — энтузиасты. Может, поначалу кто о деньгах и мечтал, но когда объявили, что съёмки будут по девять часов, 250 рублей за ночь — ни один не возмутился и не плюнул. Жалко, конечно, забесплатно морозиться, но надо так надо. Искусство же. Когда ещё доведется?..

Здесь никто раньше никогда в кино не снимался. Скромный городочек, в стороне. У нас даже кинотеатра нет. Только телевизоры по квартирам. Писали, что грек — режиссер-то у нас грек! — семь лет по России ездил, натуру для эпизодов фильма своего искал. Да всё по ночам, привычка у него такая. И вся жизнь его фильмов тоже в сумерках происходит. И однажды, каким-то чудом на нас набрёл. Глянул и говорит: космос! Съёмки здесь и нигде более. Быстро всякая техника понаехала. В газете крохотное объявление дали. Я случайно в библиотеку зашла, для Ленки про смутное время спрашивала. Взяла районку в руки — ба-а! Требуются люди в массовку. Меня будто в грудь толкнули: иди! Задохнулась аж. Прямым ходом побежала в дом культуры на смотрины. Да я знаю — кастинг это называется. Да уж кто мы такие, чтобы про кастинги речь вести. Погляделки. Всего лишь.

Только в кабинет вошла, фотоаппарат — чик! Я и рассмотреть толком ничего не успела. Девчушка какая-то торопит: оставьте телефон и ждите вызова. Если повезет. Следующий!..

Три сотни человек приходили показываться. Выбрали сорок. Меня тоже. Как я думаю — за непримечательность. Чтобы в толпе безликой не выделяться. Тут парень один есть, я по-первости всё наглядеться не могла. На него легко смотреть: он от земли глаз не поднимает. Вроде ему в ухо что-то нашептывают, не переставая, а он слушает. И ничего другое вокруг ему неинтересно. Белобрысый весь. Ресничками белыми шевелит, губёнки плотно сжаты. Раза два всего посмотрел на людей. Жгучие такие глаза, внимательные. Взглянул, и тут же — долу, будто стыдно ему за нас, или страшно. Чудной мальчишечка. Зачем пришёл? На бедного не похож. Тоже, наверное, грудь зашлась. Такая, вот, толпа.

Сегодня наше последнее ночное стояние. Уедет техника, всё тут скрутят, разберут — словно и не бывало… Полы буду мыть, когда высплюсь. Да плевать на всю уборку! Трёшь-трёшь, конца не видно. День ото дня уже не отличить. А тут — как привет из прошлой жизни. Муж никогда особо не интересовался, что я из себя представляла в юности. Мало ли! Всё одно — травой поросло. Но узнал, что в массовку ухожу, даже не вякнул. Пять дней по утрам намазывает мне хлеб маслом.

Вчера перерыв затянулся, осветители меняли фонари на столбах. Все бегали у главной героини, француженки, автограф брать. Я не лезла. Любовалась на актрису просто. Жалела: надеть такие заношенные шмотки это — подвиг, да ещё зимой. Но она молодец, не капризничает, хоть и серая вся от пожитков наших. Давеча вообще очень интересно было. Снимали со словами — француженка играла кусочек роли.

Нам велено было спуститься с моста, потом разбрестись по сторонам. Она оставалась, и говорила в камеру текст по-французски. Очень тихо. Но ещё тише было на площадке. Весь народ затих одним разом. Как в игре «ветер волнуется раз, ветер волнуется два, ветер волнуется три, любая фигура на месте замри». Ни писка, ни шороха. Прямо что-то неземное. Вот уж действительно, киношный мир — другой. Шли-шли, камера работала, рабочие суетились. И вдруг в момент застыли все и онемели. Царство Черномора. Я чуть не заплакала.

А сегодня почему-то особенно трудно. То ли устали, то ли — что последняя ночь. У группы каждая минута на счету. Нас с моста не отпускают. Ноги промокли, ничего не хочется. Но француженка рядом. Улыбаемся. Мужик поставил чемодан на крошево, похлопал рукой: садись, мол. Француженка села. Мужик ей ещё сигаретку свою вонючую предложил. Не отказалась. А что? Такой же человек, как мы. Сидит под мокрым снегом и ждёт. Интересно, что останется у актрисы после этих съемок? Кроме денег, конечно. И славы, если фильм кому-то понравится. Чувство, что Россия — это продуваемый мост, на котором жмутся одетые в плохонькую одежонку люди? А по обе стороны — разные миры, в которые им одинаково страшно податься?.. Жалко, коли так. Хотя, что греха таить, показываем-то мы самих себя. То есть играем. А кого ещё, если режиссёр ни о чём таком нас не просил и актерскими задачами не нагружал.

Режиссёр с нами, между прочим, вообще не общается. Ни здрасьте — ни… посрать, как один парень, прости господи, выразился. Может, это нарочно, чтобы мы толпой себя почувствовали, стадом. Чтобы плохо внутри. Ведь гонят из страны людей! Передают с рук на руки, как товар. Режиссёры люди умные, да только и мы не дураки. Понимаем, что к чему. Спасибо, что нас — не других! — в кино себе взял. Подарок к празднику сделал. Дай бог ему здоровья.

А все-таки, никому я, наверное, про эти съемки рассказывать не стану. Неувлекательно у меня получится, уныло. Как мерзли на мосту ночь за ночью? Так-то оно так, да всё ж не так. Ощущение внутри… тихой радости будто. В хорошем деле поучаствовали. Приятно. Может, никогда уже не доведётся. Но кто поверит в праздник, описанный чёрно-белыми холодными словами?..

Город киношников так не видел. Ночью нормальные люди спят. Массовка тоже скоро в себя придёт. Что было, то сплыло. В пыль постепенно втопчется. Всю-то жизнь так. Жалко.