РАССКАЗЫ ИЗ ПРОШЛОГО

Холодно. И то сказать — лето в Карелии не всегда ласково. Иной раз и снегом изойдёт. А в Беломорске, что находится в устье бурливой речки Выг, впадающем, понятное дело, в Белое море, так вообще чахлое. Помимо частой мороси — ветер с песком, удушливый запах просмолённых шпал и постоянство гниющих водорослей в заливе. А когда на здешней звероферме ещё песцов на шубы выращивали, пахучее облако так и гуляло по городу: то в одном месте завоняет, то в другом. Ветер же.

Мало радости от такого лета. Зиму перекантовавшись, разве не захочется рвануть куда-нибудь потеплее? В море южном поплескаться, а не в ледяном, пусть экологически и чистом, Выге. Фруктов покушать. Ой как захочется. А потому, кто в силах и средствах, спешат в короткие летние месяцы покинуть любимую родину. Поменять на время менталитет. Вполне объяснимое стремление.

В благословенные времена советской власти укатить на выжаренный солнцем край страны было и просто, и привычно. Что многие и делали.

Супруги Поповы, например, традицию покидать малую родину соблюдали неукоснительно. О здоровье пеклись, благо, и средства к тому имелись. Не богатеи, нет. Вика — завуч музыкальной школы, Виктор — комсомольский функционер в горкоме. Кресло повыше по партийной линии ему тогда уже освобождалось. Так что, на билеты до райских кущ Сочи или там, по настроению, Пицунды, денег хватало.

Через Беломорск приличные поезда в сторону юга проезжают поздно вечером или ночью. Обратно — ближе к рассвету. Стоят не больше пяти минут. И правильно. Рассматривать пассажирам всё равно нечего. С одной стороны ряды привокзальных бараков, выкрашенных одинаково коричневой краской; с другой, через болото, серые крыши хрущёвок. А когда-то и не рекомендовалось ничего смотреть. Это когда древний скит Сорока превратили в город-порт, железнодорожный узел и центр Беломорканала одновременно. Особо важный объект. Там ещё военный аэродром был. Я потом таких нигде не видела: деревянные плашки, миллион, наверное, ребро к ребру вплотную пригнаны друг к другу. В пору моего детства аэродром был уже заброшен, сквозь плашки пробивалась трава, но необъяснимость деревянного поля впечатляла.

Говорят, в тридцатые годы из Беломорска предполагалось сотворить сталинский форпост.

Людей нагнали — страсть. Заключённые, красноармейцы вагонами сгружались в соседней Кеми, на достраиваемой ветке Ленинград-Мурманск, потом пешим или водным этапом доставлялись на прибрежный гранит Выга. Там, прежде чем помереть, они вручную долбили канал в честь Иосифа Виссарионовича. Много свободных граждан по наивности на знаменитую стройку сами ехали.

В общем, проект по освоению пустынной Карелии затевался грандиознейший. Осуществился бы он или нет — неизвестно: война вмешалась. Так всё в полупостроенном состоянии и осталось. Но и порт, и узел, и даже, светлой памяти уморённых зэков, Беломорканал, действуют в своём недоделанном виде и поныне, как ни в чём не бывало. С усечёнными, конечно, целями и без сверхзадачи вообще (что снизило ценность объектов донельзя), но всё-таки. Люди же кругом. Куда их денешь? Всем жить надо…

Из супругов Поповых местной была только жена. Виктор приехал после московского института, зачарованный именем города. Бело-морск!

— Соответствует? — иронично спрашивала жена.

— Название, конечно, обычное, — соглашался муж. — Но красиво, как ты не видишь?! Вода, мосты.

— Да, я помню — северная Венеция и всё такое. Сталин был бы доволен.

— Фу, Вика, причём тут Сталин.

— Как же — тоже приезжий человек.

Супружество Поповых длилось пятый год. Это был прочный союз здравомыслящих людей, женившихся по любви. А если вкрапливалась редкая нотка внезапного раздражения, так это от усталости и рутины жизни.

Семья — она же, как здание изнутри. Коридоры, кабинеты, курилки, лестницы, подлестничные чуланы со швабрами. Сидишь-сидишь себе в кабинете, правишь дела, всем доволен, а потом раз — оказываешься в пыльном закутке. Нужды в нём как бы и не было вовсе, но проектант-то предусмотрел. Для чего? Это поймешь, когда туда попадёшь. Если. Совсем не обязательно.

На юг Вика с Виктором ездили ежегодно, как уже говорилось. Собрались и на этот раз. Сразу предупрежу, что это был их последний курортный вояж. Как-то вскоре всё запуталось — и со страной, и с ними, что понятие южного отдыха уже не воспринималось.

Из-за непогоды к поезду едва успели. Ночь, как безумная дурочка, брызгала в лицо дождём, заворачивала подолы.

— Шестой? — запыханно спросил Виктор толстую проводницу, с чемоданами подбежав к вагону.

— Шестой! Билеты есть? Залазьте быстрее. Да ноги-то вытирайте! Убирай тут за всеми…

В купе, в противовес ненастью за окном, сухом и светлом, их поджидала пассажирка. Типаж угадывался безошибочно: расконвоированная. Худющая, хмурая, взгляд к свободе ещё не привык. Волосёнки жирно зачёсаны, маленькое личико в угрях. Бумажный свитер повис на колких плечиках.

— Ну-у, — протянул Виктор и пошёл к проводнице.

— Здравствуйте, — сказала попутчице Вика.

— Здрас-с…

Вика сняла плащ, села.

— Давно едете?

— Часов десять уж…

— Чай пили? Ой, меня Вика зовут.

— Людмила Потапова, — соседка протянула ладонь, сухую до шершавости, в пятнах отверделых мозолей. Коснувшись мягкой руки Вики, хмыкнула и отвернулась.

Тем временем супруг пытал проводницу.

— Вы почему в купе эту шушеру посадили?

— Я, что ли! Милиция. Мне самой небольно нужно. Украдёт что-нибудь, отвечай потом.

— Переведите в другое купе!

— Нету, мест нету! У неё билет на это место. Да вы не переживайте, ей недолго ехать, к утру сойдёт. За вещами только присматривайте.

— Чёрт знает что творится! Не вздумайте спать — с такими-то пассажирами!

— Не буду, что вы! Стучите, ежели чего. Я все время тута буду.

Вика, не дожидаясь мужа, облачилась в халат, тапочки, болтала с соседкой, словно не замечая настороженного взгляда и ощеривающейся гнилыми зубами ухмылки.

— Дождина на улице — ужас! Конец августа, а лета ещё не было. Надоело. Решили вот на юг съездить, в Сочи.

— Ну! В Сочи на три ночи! Везет некоторым.

Вошёл Виктор. Глянул хмуро.

— Вы бы вышли, гражданка, мне нужно переодеться.

Люда молча встала, сунула примятую папиросину в рот и вышла.

— Смычка города с деревней? — буркнул муж. — Не слишком-то изощряйся.

— Почему?

— Птицу, что ли, не разглядела? Уголовницу подсадили. Эти северные лагеря мне вот где сидят, — хлопнул ладонью по шее.

— Ну да, ты же идеологический сектор. Остынь. Едет человек себе и едет.

— В тебе что, развита глупая потребность обласкать юродивых?

— Раздражает?

— Удивляет. Но! — упёрся Виктор руками в воздух. — Не желаю вмешиваться в твою самодеятельность. Делай, что хочешь. Взрослый человек.

— Давай ужинать, милый… Вот и попутчица наша вернулась! Присаживайтесь, Люда, сейчас чай принесут.

Люда посмотрела на заваленный продуктами стол, замялась в дверях. Купе заволокло табачным перегаром.

— Угощайтесь, прошу вас. Хлеба только маловато.

— Имеем хлебец! — обрадовалась возможности внести пай Люда. Достала из фанерного чемоданчика, стоящего в ногах, початую буханку ржаного хлеба и несколько пакетиков дешёвого разового чая. — И чай, видите! Это дело уважаем!

— Витя, — улыбнулась жена ласково, — будь добр, сходи за кипятком. Попроси там ёмкость побольше, банку хоть.

— Конечно, родная. Как можно не поухаживать…

— Я тоже чаевничать люблю, — продолжала улыбаться Вика, успокаивая настороженную попутчицу. — У меня и мама, бывало, присядет к краешку стола и пьёт — чашку за чашкой. Верите ли, чашек десять с единственной конфеткой выпьет. Все уж разойдутся, а она знай себе пьёт. Я отдельный чайник ей заваривала: крепкий она чай пила, до черноты.

— Она чего — умерла?

— Давно. Как вы догадались?

— Говорите так — «бывало». Раз бывало, то уже не бывает. А моя мать до чаю совсем не охотница, — снова помрачнела Люда. Перекатила желваками и недобро посмотрела на Вику. — Это… предупредить. С зоны я еду. Отпахала срок, к матери теперь.

— Хорошо…

— Не опасаетесь, так понимаю?

— А чего опасаться? Не вы первая…

— Это точно. Кто не был — будет, кто был — не позабудет. Ладно, перекурю такое дело.

— А чай? — возвратился с банкой кипятка Виктор.

— Приду сейчас, — Люда бросила в банку все свои пакетики. — Пускай заваривается.

В отсутствии соседки ужинали молча.

— Пора спать, — наконец сказал Виктор. — Не обидишься, если я сейчас завалюсь? Глаза слипаются. Помощь моя тебе все равно не нужна.

— Перестань Витя, что плохого в приличиях? Тем более, ей скоро выходить.

— Спокойной ночи…

Когда Люда пришла, Виктор уже спал, отвернувшись и похрапывая.

— Вот и я, — хрипло шепнула она. Села, отхлебнула остывшего чаю из банки.

— Сахар положите, — тихо сказала Вика.

— Нет, я так… Можно кеды снять? Тепло здесь, мягко.

— Конечно. И свитер снимите.

Кряхтя, Люда стянула вытертый на локтях свитер, развязала шнурки подростковых кед. Серая от времени футболка с нелепым Чебурашкой по переду повисла, очерчивая маленькие вислые груди.

— Давай на ты? — попросила Люда. — Не переношу я это выканье.

— Как хочешь.

Женщина оценивающе посмотрела на Вику, взвешивая в уме какие-то свои за и против. Давно не мытые волосы змеиным жгутиком лежали на шее.

— Ты вообще кем работаешь?

— В музыкальной школе. Учу детей музыке.

— Музыкантша! На каком инструменте?

— Фортепиано.

— А на гитаре умеешь?

— Умею.

Люда откинулась к стенке дивана. Глаза потеплели уважением. Потом поерзала на сиденье и, собравшись с духом, выпалила:

— Слышь, у меня выпить есть. Давай?

— Выпить? Ой, не знаю.

— Да чего, — умоляюще зашептала она. — Давай! Домой ведь еду, отметить это дело полагается. Одной, что ли, пить. Чистого не желаешь, я тебе в чай налью, для пунша.

— Хорошо… — поддалась Вика. — Маленько.

— Да граммульку всего!

Людмила достала из чемоданчика бутылку водки. Взболтала зачем-то. Жидкость забурлила в горлышке лопающимися пузыриками. Зубами сорвала с бутылки крышечку, чертыхнулась на оцарапанную губу.

— Ты меня не опасайся, — сказала она, разливая водку. — Смирная я. С отбитым нутром чего выделываться. А воровству не обучилась. Будь спок!

Женщины звонко стукнулись стаканами. Люда тут же выпила, жадно понюхала кусочек хлеба и съела его на закуску. Вика нехотя глотнула теплого пунша.

— Ты за что сидела? — вяло поинтересовалась она и досадливо вспомнила, что подобные вопросы задавать не принято. — Извини, пожалуйста.

— Да чего там! — тряхнула рукою Люда. — Обычное дело, могу рассказать. — Она чиркнула пальцем по углам мокрого рта и с удовольствием начала. — Молодая я тогда была, бойкая. В деревне жила. Глухой-преглухой. Чтоб из неё куда попасть, десяток километров топать нужно. Народу мало, молодёжи всего ничего. Кто посмелее — руки в ноги и в город. Парням вообще лафа: уйдут в армию и поминай как звали. Девкам труднее, понятно. Я-то ещё в 15 лет хотела дёру дать. Мать остановила: кончи, говорит, школу, тогда ехай. Без образования, мол, в городе делать нечего, затопчут. Ну я, дура, послушалась. Да и мать жалко было бросить, отца-то нет, сдох от водки. После восьмого класса укатила я, значит, в село школу доканчивать. А в это время у деревни лес валить начали, контору открыли. Мужиков понаехало! Дух захватывало. — У Люды повлажнели глаза и опять заблестел рот. — Тут куда удирать, от добра-то. Тем более, магазин построили, клуб. Меня председатель на курсы отправил, стала я после школы магазином этим заведовать. Хозяйка всему товару! Лафа! Уборщица в подчинении была, не девочка уже, но ничего — компанейская бабёха. Вот. Да завклубом, из моего класса девка. Ну, мы втроём с лесорубами и закрутились. Деревня ходуном ходила. Выпьем в подсобке, в клубе, музычку заведём во всю мочь — гуляй, Вася! Погудели, есть что вспомнить… Потом — трах: ревизия. Цельная компания прикатила. В подсобке нас тогда застукали, тёпленьких… Меня мать чуть не убила. Дура старая. Будто не знала, чем я всё это время занималась… Через неделю, извольте подавиться, недостача и прочее. Ну, всех и замели. Тем-то подругам, считай, всего ничего: штраф да условно. А мне… Конфискация имущества и восемь лет высокого забора. Как мешком по голове. Ну, не многовато ли? — прикрикнула Людмила.

— Сколько ж тебе лет было?

— 22. Тебе-то сколько?

— Тридцать.

— Вот и мне столько. А на харю так все сорок.

— Не преувеличивай.

— Ладно, сама знаю. Зубов почти не осталось, прокурилась вон до кондрахи…

— А дальше что? — осторожно напомнила Вика.

— Дальше? Этап да зона, куда уж дальше… Хочешь, секрет открою? — зашептала она. — Я ведь в зоне хорошо жила. Человеком, а не зэчкой занюханной, как думают. Клянусь, правда. Курвой буду. Пила и ела, любовь имела. Там все свои, понимаешь. Ты — как все и все как ты, не хуже и не лучше. На равных. Легче от этого. Проснёшься ночью — тоска, хоть в петлю, а оглянешься кругом: народу-то сколько! Ну и успокоишься. Вроде даже обрадуешься чему-то… Поначалу, конечно, трудно пришлось: обстановка на нервы действовала, режим. А особенно ментовки, суки. Ты б знала, до чего паскудные эти бабы со звёздами! Убиться! У них везде, главное, звёзды: на ушанках, на погонах, на пуговицах. Сдохнуть можно. Здоровущие все, жирные — вон как проводница. Ходят, воспитывают, приказы пишут. А мы их за людей не держим, ха-ха! Ментовки вонючие… Меня, как пришла, сразу обламывать начали. В карцере месяцами торчала. Ну, девкам смотреть надоело, научили: сиди, говорят, не рыпайся. Здесь их власть. Прикинься дурой — поняла, мол всё, дорогие граждане начальники. Они и отстанут. Так и вышло. Подруг потом себе нашла. Зажили!

— Всё-таки тяжко, — вздохнула Вика.

— Кто сказал, что легко? Конечно, не чай с малиной. Драки бывают и всякое…

— Отчего же драки?

— По разному. Из-за девок красивых дерутся или тряпье кому приглянулось, а по-хорошему не отдаёшь. Всякое бывает, — повторила уклончиво Люда. Вдруг вспомнила, — У нас в зоне театр ведь был!

— Театр?

— Ну! Врать что ли буду! Нормальный театр. Я-то сама не играла: не умею и стыдно как-то на сцене представляться. А так интересно. Смотришь, да и забудешь, что свои же девки играют. Как представление, так в лагере праздник. Все веселые ходят, светятся… Ладно, хватит трепаться! — оборвала себя Люда. Налила в стакан водки и залпом выпила.

— Закусывай, — протянула курицу Вика.

— Ты чего не пьешь, — отмахнулась от закуски Людмила.

— Я пью, спасибо… За тебя, Людмила. Чтоб всё уладилось. Приедешь — отдохни, мужика подыщи хорошего. Работать не захочешь, детей рожай.

— Всё не то, Виктория, всё не то… — Людмила достала из кармана папиросу, прикурила. Бросила спичку на пол. — Отвыкла я от воли-то. Сколько лет по режиму кантуюсь. Боюся… Детей, говоришь. Что ж уродов-то клепать? У меня ведь не нутро, а ведро поганое. Да и охоты нет на мужиков. Так что, не получится жизни на воле, никак не получится….

— Да почему же?

— Потому что меченая! Никто не забудет, никто мимо не пройдёт, чтоб пальцем не тыкнуть! Ненавижу всех! Как вспомню, что в деревню треклятую возвращаюсь — с души воротит. Пулемёт бы взяла да перестреляла всех до единого. Ай, да что говорить!.. Лучше выпить! — она вновь наполнила стаканы. — Давай, пристраивайся, выпьем и песни станем петь пошли все на…

Люда выпила, с отвращением помотала головой, закуски так и не взяла. Впалые щеки её покрылись сизым румянцем, пот выступил на висках. Подпёршись рукой, она захрипела:

По актировке, врачей путёвке
Я покидаю лагеря
Так здравствуй, поседевшая любовь моя,
Пришла весна, и кончился мой срок…

— Че молчишь-то?

— Не знаю я ваших песен, — извиняющее ответила Вика.

— Ну, давай какие знаешь. Спой, уважь человека.

Вика подумала и тихонько запела:

Как плыла по морюшку,
как плыла по Белому,
стая лебединая
да еще два селезня…

— то была старинная карельская песня, может, и в Людиной деревне певали её…

Лишь одна лебёдушка
оставалась птицею
к хороводу девичью
не могла пристроиться…

Вика пела, а попутчица плакала, уперев опухшие пальцы в лоб, слизывая набегающие слёзы языком. Потом опять взялась за стакан.

— Вот чего хочу спросить, Виктория… — Людмила выпила и вытерла рот ладонью. — Кто ты вообще такая есть, а? (Вика непонимающе улыбнулась). Красючка, ноги — вишь, как купленные — прям артистка с журнала! Я таких-то всю жизнь боялась. А вот сидишь, разговоры разговариваешь, водку выпить не отказалась — почему? — cщурила пьяные глаза. — Разве тебе не противно? Врёшь, противно! Или дура ты, или святая какая? А может — боишься? Я же говно перед тобою, грязь! Ты личико вороти, а не разговаривай! — рот женщины блеснул слюной, голова мотнулась в начинающей истерике.

Вика, сама не трезвая, забеспокоилась:

— Людочка, не волнуйтесь, что это вы…

— Я ничего! А вот ты — чего! Душу мою разбередила. Слышишь — душу! Кто тебя просил?.. Я из зоны вышла — с харей-то да в задрипанном во всём, и делать чего — не знаю. А, думаю, кулак вам в нос! Упросила ментовок билет в купейный мне купить: доказать решила, что и я человек и могу вот вместе с фифами ехать. Имею право! Отработала!.. А тут ты… С песнями. Подыхать буду — вспомню. Только какая тебе-то выгода, ума не приложу…

— Не обижайтесь на меня. Ради Бога — простите. Но… Можно, я про маму расскажу? Никому не говорила, а вам хочу. Вы поймёте, я знаю… — и, не дожидаясь ответа, Вика заговорила быстро, словно опасалась, что перебьют. — У меня мама тоже ведь сидела. Да не раз. Без вины виноватой сделали…

— Как это? Кто?

— Государство. Она, девочкой ещё, на строительство Беломорканала попала. Тогда же никто не знал, что это концлагерь, думали, по-человечески — народная стройка… Старшая сестра с мужем работать поехали, а её, из самого Воронежа, следом отправили — детей нянчить. За несколько месяцев всех в общую яму проводила: детишек, сестру с зятем.

Сама зэчкой стала, автоматически. Маму тамошняя врачиха спасла. Увидела в каменоломне, как девочка голыми руками куски породы в тачку бросает, и пожалела. Забрала с собой в санитарный барак. А тут — война. Всех баб и девок гуртом в лес, на минный завод отправили. Голодали, хуже чем на канале. А мама-то — в рост, ну и не вытерпела: буханку хлеба в столовой украла. 17 лет ей было, когда её военный трибунал судил. Два года карцера, на пустую баланду. Работала при этом, план делала. А когда война закончилась, её по амнистии освободили. Тут бы жить наконец, только правду говорят: в девках сижено — плакано, замуж хожено — выто. В 25 получила она новую судимость, за незаконные аборты. Тогда, знаете, запрещено было помогать. Четыре года лагерей. Четыре года! И надзиратели — мужики. И все точно звери в клетке, по разные стороны… Она родным письмо написала: поддержите, кончаюсь я. А те — прокляли, знать уголовницу не пожелали. Так-то… Что после такого делать? Пить да жизнь прожигать, чтобы быстрее постылая закончилась.

— Пулемётом стрелять всех…

— Нет, Людочка… Освободилась мама и заново жить решила. С самого начала, с пустого места. Перетянула боль узелком тугим и — вперёд. Одиночество терпела, нищету, работу адскую. Откуда и силу брала… Замуж выходила — никто не знал, что у неё за плечами. Сирота и сирота. А на пенсию шла — полгорода за столом сидело! Мама для них плясала и пела хлеще молодой. «Вот Ксанка баба! Молодец, не сыскать второй!» — кричали ей. Не в этом, конечно, дело. А в том, что тридцать лет она боролась за себя и победила. У неё, может, слезы на зубах скрипели, а она жила, точно смеялась! В последние годы только сникла как-то, словно устала от лет своих. Пила чай и долго-долго в окно смотрела, на пустую улицу. Потом рассказала мне всё… Ах, Люда! Меня точно в воду холодную бросили: за что?! Кто вы такие, люди, какое право имели судить её мучить! Как могли — молодую, красивую, — на нары кинуть, в мат, в грязь?! Она выжила, но вы-то, вы-то, люди, как не умерли со стыда? — в горле Вики заклокотало, она судорожно схватила стакан и выпила остатки пунша. — С тех пор и маюсь… Будто вместо мамы там осталась, в лагерях. Не могу простить…

— Она что же, так всю жизнь и прожила там, где сидела?

— Получается…

Вика прижала ладони к лицу и заплакала. Они плакали долго: Люда в голос, а Вика молча, аккуратно сморкаясь в платочек.

Поезд мчится меж тем, свистит чему-то впереди. За окном светлеет — утро. Дверь раздвинулась, показалась лохматая голова проводницы:

— Эй, гражданка, вылазить вам. Минуту стоим.

Женщины засуетились. Люда кое-как натянула свитер, кеды. Вика кинула в чемоданчик непочатую курицу. Побежали в тамбур. Поезд зашипел, останавливаясь.

— Я адрес в кармашке оставила, — торопливо говорила Вика в бегущий квадрат свитера.

Люда обернулась:

— Адрес? Лишнего ты…

— Всё равно. Пригодится. Прощай. И — будь сильной, Людочка. Главное сильной будь.

— Эх, Виктория! Прощай. Не боись, не пропаду. Ладно! — и она спрыгнула на щебёнку.

Поезд дернулся, застучал колесами. Сгорбившись, худая маленькая женщина зашагала от состава в серый рассвет. Вика вздохнула, вытерла слёзы. Побрела в купе. С полки смотрел на неё не спавший ночь муж.