Салов Валерий

Валерия Михайловича Салова в шутку называют городецким всезнайкой. Порой кажется, что он знает в районе каждого человека. Его память хранит и судьбы многих династий, и все традиции городчан, и такие колоритные эпизоды городецкой жизни, о которых кроме него сейчас уже никто не помнит. Человек по-настоящему творческий, он преуспел во всех литературных жанрах. Из под его пера вышло множество сатирических стихов, шаржей и эпиграмм. Вместе с тем Валерий Салов — автор серьёзных стихов и рассказов.

Ломать – не строить

Оx уж и апрель был в тот год! То снегом плюется, то метелью против шерсти чешет, а то и вовсе наши модные «драпдерюшки» к спине приморозит. Выглянет солнышко, да ветер дуть перестанет — за милость считай.

Робко улыбаясь щербатым ртом под скупым солнышком, встречала нас деревня Горюново, примостившаяся у самого большака. Да и не Горюново давно, а Отрадново, и указатель дорожный чёрным по белому блестит. Только старики всё по-старому зовут, и молодые никак не привыкнут.

Семёныч, мастер наш, метко подметил, что ощерилась деревенька: всего-то два здоровых белых дома как зубы растут, а там — то гнилой покосился, то пустота сиротится. Крайний у дороги покойного деда Парфёна дом сгнил, скособочился. Какой толк, что Григория новый дом рядом прорезался, а сбоку-то подряд целых три гнилых глиной да чем придётся запломбированы. Парфёна дом мы и приехали разбирать в порядке шефской помощи. Давно уж председатель колхоза морщился как от зубной боли, когда проходил или проезжал мимо: «Весь вид тот гнилой дом портит!».

На дом, на покосившийся двор со взъерошенной крышей кинулись мы, как в атаку. Молодые, вроде Борьки, браво так шутили: «Ломать — не строить, душа не болит!». Это верно, что не строить, только и ничуть не легче. Старинный кованый гвоздок пока выдерешь — семь потов сойдёт! А вот что душа не болит — это у кого как…

В пылу «сраженья» сперва никто, кроме отрываемых досок да выдираемых брёвен ничего и не замечал, а потом пошли находки: то челнок, то лукошко, а некоторые «штуковины» только Семёныч и знал. Ну где теперь можно видеть ступу, бердо, шлею с бляшками? Разве что в музее. Каждую находку сначала встречали взрывом шуток, но незаметно настроение менялось. С уважением к старым мастерам рассматривали незамысловатую, но весёлую резьбу не челноке, донце. У тех, кто постарше, кошкой по сердцу скребнуло, далёкое детство вспомнилось… Каждый, почитай, в детстве с деревней был связан, «столичиых»-то раз-два и обчёлся… А молодые, будто в сказку попали, красоту ведь каждый понимает.

Эта находка, с которой началось моё знакомство с Пал Григоричем, к старине никакого отношения не имела. Во время работы глаз нет-нет да и ловил парнишку лет пяти, румяного, неторопливого, прямо маленького мужичка, который обстоятельно играл в войну неподалёку от нас возле дома Григория. Винтовку ему заменяла палка, но так ловко у него всё получалось, как у бывалого солдата!

Обломок игрушечного пластикового автомата без приклада и диска ребята нашли уже давно и вдоволь наигрались «кулацким обрезом». Я поманил парнишку, предлагая сменить «оружие», а тот, не подходя, отмахнулся рукой. Жест был красноречивее всяких слов, мол, я понимаю, не время ерундой заниматься, у вас эвон сколько работы! Он пошмыгал носом к отошёл к поленнице.

В перекур, я вытесал топором приклад и приладил к сломанному автомату. Не хватало только пары гвоздиков. Парнишка догадался сам.

— За гвоздками что ли сбегать? Кровельных али больших?

— Тащи кровельных.

Он побежал в дом, но не сломя голову, а с достоинством, принёс гвозди. Тут к нам подошёл бригадир Клементий Федотыч, вечно суетящийся, невпопад всех поучающий сутулый мужчина лет пятидесяти.

— Привет рабочему классу! А Пал Григорич чего тут мужикам мешает? — обратился он к мальчугану. — Тут, понимаешь, такое дело, зашибить тебя могут, да и время нет с тобой валандаться.

Парнишка не обиделся, а посмотрел на бригадира как-то с недетским сожалением.

— Ты разве, дядя Клементий, не видишь, что у них перекур?, И верно папка говорит, что менять тебя надо!

Клементмй поперхнулся дымом, покраснел от крика:

— Я вот и до твово папки доберусь, умники нашлись!

Пошумев минут с пяток, бригадир ушёл, не попрощавшись.

Григорий давно, подшучивая над бригадиром, служившим в своё время в десантных войсках и страшно гордившийся этим, высказывал предположение, что Клементий в свой первый прыжок, видать, на голову приземлился… С этого, мол, и пошло. Эти разговоры Пал Григорич слышал и не раз, а сейчас нам поведал.

Посмеявшись, принялись за работу. Ухали наземь прогнившие брёвна, взметая вековую пыль, с треском отдирались доски. Дощечку за дощечкой таскала к своему домишку бабка Лизавета.

— Ты бы, бабка, получше выбирала, — предложил Борька.

— Да мне ведь, милый, на растопку, ну и заборишко кой-где подлатать, манёхонько я…

Парни вызвались натаскать старухе и на дрова, и на что другое сгодится. Зашли попить в избу.

— Пейте, миленькие, пейте, а то вот яиц возьмите-ка!

— Не надо, мать, спасибо…

— Да вы берите, не отказывайтесь, в городу-то таких нет.

— А разве они не все одинаковые?

— Нет, родимый! У вас там фабришны продают, у них и желток-от бледной не то что у деревенских.

— Это ещё почему?

— Как почему? Фабришны-те куры электричество клюют, а наши красно солнышко, вот и желток такой…

Она теребила своими угловатыми руками старый фартук. А с ветхих, ободранных стен смеялись фотографии парня с гармошкой, его же — в морской форме, девушки с граблями.

— Да, мать, — заговорил я, — а дом-то тебе перебирать надо.

— Как не надо! Да ведь языком срубы не срубишь.

Показывая на фотографии, я спросил:

— Это сын твой?

— Сын, а та — дочка.

— Где они живут, в городе что ли?

— А где ещё, в ём уж десятый год.

— Помогают?

— Как не помогать, помогают. Куды бы я без их помощи деньги девать стала? То цветной телевизор купят, а теперь машину ладят… Помогают, как не помогать!

— Часто наведываются?

— Да ведь как? Картошку носадят, а осенью выроют. Ну грибов там ещё увезут. Ягнятишек, когда сила была, держала, нонче уж не держу…

А над деревней заливался скворец — скрипел, посвистывал…

— Ишь, как наш-то заливается! — довольно бросил Пал Григорич.

— Это почему же ваш? Может бабки Лизы, вон скворечников сколько по деревьям?

— Нет, наш! Видишь новый скворечник на шесте возле дома? А в тех старых они не живут, мы с Федькой нашим все обшарили.

— Что же вы с ним ещё не наделаете хоть той же бабе Лизе?

— Ей ни к чему, она и так чуть слышит!

— Ну поглядела бы.

— Нет, старая она уж.

Когда мы уезжали вечером, то сидели притихшие в машине, без песен. Может от усталости, а. может ещё от чего. Провожал нас Пал Григорич, да из окошка скорбно, подперев щёку, глядела бабка Лиза.

1983 год

Последний выстрел

На соревнования Терёхин попал случайно. Заболел кто-то из участников, и физорг прибежал к нему вечером домой:

— Выручай, Михаил Василич, слыхал, что ты стрелял когда-то. Понимаешь, больше некому.

Физорг говорил правду, хотя в душе и сомневался, что Терёхин может чем-то помочь. Ну какой он стрелок?! В годах, хромой да и вообще… Но Василий согласился…

Сейчас он приспособился на матике перед амбразурой, поправил упор, лёг, раскинув ноги. Рядом лежали молодые ребята, плотно прижавшись к полу. А вот его левая раненая нога никак не хотела прижиматься, и оттого поза лежащего Терёхина была неестественной, смешной.

Глухо хлестнули первые выстрелы: члек, члек… И он прижался щекой к прикладу, поймал глазом сквозь плавающее кольцо диоптрика чёрный кружочек мишени, сделал выдох и плавно нажал на спуск. А выстрелы хлестали всё чаще то один за другим, то сразу пачками.

«Прямо, как бой!» — подумал Терёхин и усмехнулся. После выстрела откинулся на бок. Заныла неловко повёрнутая нога, и вместе с болью всплыла перед глазами картина того боя, в декабре сорок третьего на Свири.

Появился тогда на участке фронта, где воевал Михаил, хвалёный финский снайпер «король – Ээро» Финны писали в листовках: «Прятай голову, Иван, Ээро дырка сделает!». Что и говорить, стрелок он был хороший и, чувствовалось по всему, местность знает назубок.

Только и о Терёхине уже слава пошла, немало и волгарь «дырок наделал».

Ещё в сумерках залёг Михаил за валунами — впереди ложбина, за ней озеро. Почему он выбрал именно это место, просто и не объяснишь. Чутьём охотника, видимо, чуял, что и «король» здесь ждёт…

Финны появились слева из леса неожиданно. Пятеро, с автоматами на груди. Шуршит сухой снег, идут прямо на него… ближе, ближе. Один что-то крикнув, наклонился и стал поправлять крепление. Остальные встали.

Лихорадочно думал: «Что делать? Незаметно отползти — не успею. Стрелять — себя обнаружишь. Подойдут ближе — конец!». И ведь чувствовал, что приманка это, а охотник «король – Ээро» в засаде здесь где-то рядом, но делать ничего не оставалось.

После выстрела один ткнулся сразу. Пока залегли, сдернули автоматы — успокоил ещё одного. Трое открыли бешеный огонь. Пули цокали о промерзшие валуны, с противным шмелиным «дум-м-м», рикошетили. Терёхин выстрелил ещё раз — и забился в судороге третий. Финны стали отползать, но не к лесу, откуда выскочили, а к озеру, забирая вправо, уходя из сектора обстрела. Чуть приподнявшись на локтях, Михаил развернул левое плечо и невольно перебросил всё тело чуть влево, из-за валунов.

Два выстрела слились воедино. Вскочил и опрокинулся навзничь четвёртый, а Терёхина ударило в левоё плечо, дёрнуло и обожгло ногу.

Мысль сработала мгновенно: «Слева, от прибрежных валунов! Вот где ты, «король»!»

Михаил теперь лишь наполовину был в укрытии. И он знает, что Ээро видит его.

«Только не шевелиться, пусть думает, что убил».

Скачала горячим заливает левый валенок, жжёт в колене, потом начинает мёрзнуть нога, коченеет неловко повёрнутое тело. Сливаются от слабости глаза, звенит в ушах. Сквозь сиреневую пелену Михаил вглядывается в валуны и зло шепчет:

— Сдохну, а не шевельнусь, дождусь, когда высунешься.

Вдруг рядом на ёлочку, тенькая, села пушистая птичка, покосилась на него чёрной бусинкой глаза и бесстрашно запрыгала по веточкам, припудривая снегом лицо Терёхину, потом слетела на камень.

Молоточком стучала мысль: «Только бы не спугнуть, не спугнуть… и он поверит…». И знаменитый, хитрый «король – Ээро», наблюдая всё это через оптический прицел, больше уже не сомневался, что русский мёртв. Над камнями у озера показалась голова. Затаив дыхание, собрав все силы, Терехин коченеющим пальцем нажал на спуск. Промахнуться он не имел права.

Затем, не глядя в ту сторону, приподнялся на непослушных руках, разгоняя плавающие в глазах звезды, отодрал примерзшую окровавленную штанину маскхалата и пополз к своим, поминутно торкаясь лицом в жёсткий снег…

Выстрелы вокруг смолкли. От соседней амбразуры Василича нетерпеливо окликнул кудрявый парень:

— Ну, скоро вы? Один ведь остался, спишь что ли?

Терёхин от неожиданности дернул спуск, мушка подпрыгнула. Остался последний патрон. Этот выстрел был сделан по всем правилам.

Ребята вперегонки побежали к мишеням, а Терёхин, взволнованный воспоминаниями, вышел на крыльцо тира, дрожащими руками закурил, закашлял. Здесь и нашёл его физорг:

— А вы, Терехин, молодец! Всю середку изрешетил, только одна «в молоке»! Это, видать, последнюю, поторопился.

— Нет, последняя «в яблочке», иначе нельзя, — глухо бросил Василич и похромал по тропинке.

1969 год

Тренер

Злой ветер рвал листы с клёнов и пригоршнями бросал под ноги. Сергей грустно усмехнулся: «Как золото под ноги победителю. А победитель-то… эх!» — и со злостью поддал ногой пустую консервную банку.

Да, победа уплыла от них, как этот золотой листок, который ветер весело гнал через пруд. К чувству злости на себя, на ребят примешивалась почти детская обида на, него… Тарасыча, ведь всё могло быть иначе.

Начало сезона не грозило никакими осложнениями. Упорно тренировались зимой, на поле вышли рано. Мяч гоняли с упоением, как школьники. Выиграли приз открытия сезона. Дальше — игры по всем городам области, игры дома. Были победы, были поражения. От поражений не кисли, бодро звучали слова Тарасыча:

— Всё нормально, мальчики, играем в свою игру!

Но эти две игры врезались в память, кажется, навечно. Со «Стрелой» соперники давние, их матчи болельщики именуют матчами сезона. В первом круге играли на поле «Стрелы». С первых и до последних минут на выжженном июльским солнцем прямоугольнике шла злая, резкая борьба.

«Голубые» зажали гостей и били, били… Быстрая «восьмёрка» упорно рвалась по левому краю и несколько раз оказывалась за спиной Сергея. Противно прилипла футболка, во рту как горячий песок, точь в точь как на заводе в формовочном. «Голубым» этот выигрыш нужен, может быть, больше, чем все остальные, — уж слишком откровенно разочаровались в их игре болельщики и сейчас их обидные реплики как бы подхлёстывают: вперёд, вперёд!

И снова перед глазами этот задорный вихор — опять в атаку пошёл «восьмой». Корпусом влево, финт, Сергей делает привычный подкат и почти физически ощущает ногой пустоту — мяч где-то за спиной! Сейчас в восторге заревут трибуны, вот сейчас… сейчас. А вместо этого грубоватое: — Вставай, чего разлёгся! Колька остановил…

А мяч уже в центре, и Олег, как шарик, неудержимо катится вперёд. Сбили. Встал. Навесил. Из клубка «красных» и «голубых» вверх взметнулась длинная, по-юношески нескладная Вадькина фигура — и мяч в сетке!

Тарасыч в перерыве бросил привычное:

— Всё нормально, мальчики.

Серёжка сидел хмурый, устало опустив плечи, через силу глотал лимонад. Он и так знал, что ему скажет тренер.

— Точнее в отдаче… Серега, опять на девочек играешь.

Второй тайм. И снова волна за волной «голубые» идут на ворота. И до чего же медленно тянутся секунды! Витька-»левый» что-то встал, пропустил одну передачу, вторую. «Восьмерка» ушёл к Саше на край — Сергей за ним. Остановил всегда задорный Сашкин голос:

— Играй, Серёга, спокойно, возьму!

И взял… Чего уж теперь с судьей спорить?

— Брось, Саня, виноват!

И ват уж на одного меньше, а у противника, как второе дыхание открылась.

Тарасыч уже не сидит, нервно ходит по беговой дорожке, на поле не смотрит (какое там не смотрит!). А »восьмой» опять ведёт по самой ленточке. Да будет ли конец?! Сергей принял резче, чем нужно, а после ещё вспылил. Свисток неумолим, да и жест — красноречивее некуда — с поля. А как пойдёшь мимо Тарасыча? Кровь молоточками стучит в виски: «Подвёл, подвёл». А глаза шарят по циферблату — ещё целых восемь минут!

— Эх ты, ребят подвёл! — не глядя в глаза тренеру, он сел на скамейку.

— Иди в душ!

—Я посмотрю, Пал Тарасыч? Ведь…

— Иди в душ, без тебя доиграют.

Холодные, колючие струи приятно хлещут тело, а в висках всё ещё стучит: «Подвёл, подвёл…».

Ребята ввалились все сразу. Шум, смех, громче всех Колькин:

— Проснись, Серёга, опять наша взяла!

* * *

Тарасыч ушёл неожиданно. Когда на тренировке сказали, что у «Стрелы» новый тренер, Сергей не выдержал:

— А ты, ладно, не первый апрель!

Но Вадька уверенно пробасил:

— Это точно. Я слышал от самого Тарасыча…

Захотелось крикнуть: «Молчите вы, он не такой!». А вместо этого по-будничному, просто Серёжка скомандовал:

— Размялись, — выходи на поле! Вадик, сеточку не забудь!

…Во втором круге «Стрелу» принимали дома. Привычно сидел на южной трибуне, у самого поля, Тарасыч. Только ребята, запасные, около него чужие. Играть вышли без Кольки — проводили в армию. Шли с одним желанием: чего бы там ни стоило, играть. И до чего же непохожа эта игра на предыдущую! Как дома, хозяйничают «голубые» как дома…

— Эх, Тарасыч! Кто же лучше тебя знает наши ошибки?

Кто лучше тебя знает, что Саня отберёт у любого, а отдаст неточно, что на любимый Лёшкин финт — правой под себя, левой «щёчкой» вперёд, а сам вправо — есть простое средство… Вот так, как сделал их центр: просто широкий шаг влево — и мяч отбит! Ну а если не знаешь — лови мяч!

Тарасыч знал, сам учил… Да и любую комбинацию противник разгадывает, как детскую загадку. К концу сникли, мучительно доигрывали. На трибуны никто не смотрел, хоть болельщики и не свистели, не бросали обидных реплик. А было за что. А если кто крикнет, так Тарасычу…

После этого в команде как чёрная кошка пробежала: какие-то все были взвинченные, колючие. Переходную игру проиграли и вылетели. Половина команды ушла к Тарасычу. Сергей часто встречал Вадима, который спешил с сумкой на автобус. Опустив глаза в землю, Вадька бормотал:

— Ну чего там, Серёга, брось, приходи. Тарасыч спрашивает о тебе.

И всегда со злостью, которая почему-то никогда не хотела проходить, Серега отвечал:

— Давайте-давайте, вы с ним в свою игру играете!..

Он незаметно дошёл до городского вала, хотел подниматься, но привычное ухо уловило тугие удары. У вала двое мальчишек играли в футбол. Один стоял в воротах, которыми служили два потрёпанных портфеля, а второй бил. Бил хорошо, по-щегольски небрежно, но точно. И как ни зол был Сергей, но с интересом стал следить за этой извечной дуэлью. Ведь и в игре, на поле происходит почти также. Так же, как и этот, с озябшим красным носом, напружинивается вратарь, так же сосредоточенно разбегается игрок в поле.

Мяч почти каждый раз влетал в ворота. В Сергее заговорил игрок. Что-что, а в воротах стоять он любил. Его всегда ставили, когда вратарь получал травму, особенно на выезде. И в детстве мечтал быть только вратарём, да вот ростом не вышел.

Привычно поплевав на ладони, он встал в ворота:

— Ну, бей!

Мальчишка ударил довольно точно — в правый нижний. Сергей в падении взял мяч. Можно было и не падать, но надо же и марку поддержать.

— Бейте по очереди!

И долой вся грусть. Снова звонкие удары мяча, его приятное трепетание в руках. Удар —взял, ещё, ещё… Разгорячённый, весёлый, на прощание он закатил высоченную свечу. И, насвистывая, побежал на вал, где низовой ветер лохматил вековые сосны.

Сергея остановил запыхавшийся красноносый вратарь:

— Дядя, а как это ты так здорово угадываешь, куда он пробьёт?

И Серёжка поведал ему свою тайну:

— А ты в глаза ему перед этим взгляни — никогда не забьёт… это уж точно! Да вы приходите в среду на стадион. Не то ещё покажу.

1969 год