Борис Стариков

Стариков Борис — человек, одарённый многими талантами. Конечно, в Городце да и за его пределами он больше известен как резчик, но кроме всего прочего Борис пишет замечательные стихи. Его стихотворения неоднократно публиковались в местной периодической печати и в литературных сборниках. Можно было бы многое сказать о его творчестве, но его творения намного лучше скажут о себе сами.

Ночью в окно постучала яблонька

Ночью в окно постучала яблонька
Яблочком-кулачком.
Стук осторожный, слабенький,
Мне не подняться, — лежу ничком
В гнёздышке тёплой постели.
Шорох листвы за окном запотелым,
Веток ворчанье, и стук повторный —
Так в деревеньке, укрывшись за шторой,
Хочет девчонка, в окно барабаня,
Вызвать на улицу сонного парня.
Яблонька в шёлково-лиственном платьице,
Месяц на крону, примерив кокошником,
В сумрак тумана от комнаты пятится,
Манит и манит меня за окошко.
Снова стучится, ворчу раздражительно
— Яблоня, брось, не поможет и стук —
Мне, утомлённому сельскому жителю,
Как-то плевать на твою красоту.
Завтра вставать до безумия рано,
Яблоня, шла бы ты к черту. — Но…
Бьёт и бьёт кулаком в раму
Неистово, обречённо.
Шорох щель в одеяле ищет.
Шёпот тихий, проникновенный
— Утром яблоко станет пищей,
Ночью яблоко — вдохновение.
Встань, прорви покрывало дремоты,
Встань, я слабну… — всё тише шёпот,
А я на лице прореху зевоты
Пробую стёжками пальцев заштопать.
Дышу на ладони, озябли как.
Ветер утих, начинает светлеть…
Звёзды — кровью разбитого яблока,
Сохнут брызгами на стекле.


* * *

Провинциальный городок —
Отдушина России:
Ты запах леса уберёг
В промышленном засилии.
На затенённых улицах
Незыблемый уют.
Твои дома сутулятся,
Прохладу улиц пьют.
Вдыхая свежесть и озон,
Пройдусь к реке по Невского
В тенистый сквер…
            Но где же он?! —
Осталось липок несколько.
Жалеть деревья — экий вздор —
Их возродить нетрудно,
Зато теперь ласкают взор
Дымящиеся трубы.
Да там, где бронзовой горою
Возвышался Сталин —
Ютится маленький герой
            на грозном пьедестале.
Пройду. Спущусь на бережок.
На галечное крошево:
Здесь каждый камень бережёт
В себе частичку прошлого.
Бугор булыжной кремневой
Асфальтом мне распахнутый,
Как панцирь в воду времени
Нырнувшей черепахи.
Он — пятнышко истории,
Её штришочек малый…
Мы много понастроили,
Да много поломали!


* * *

Помнит издревле вал,
Как пылал у реки пожар,
Как поля осыпал
Пепел Малого Китежа.
С кем бедой поделиться:
Кто — сожжён, кто — порублен.
След степной кобылицы
На истлевшей хоругви.
Волжский ветер хлестал
Парусину над стругами.
На костях прорастал
Город новыми срубами.
И на глади озёрной
В отражениях мельниц
Закипали узоры
Городецких умельцев.
Много лет утекло,
Струги канули в летопись.
Но живёт ремесло,
В век из века наследуясь…


Разговор лесных духов у потухшего костра

Прислушайся, какая тишина —
Ни шороха, ни говора, ни плеска.
И пятаком, начищенным до блеска,
В копилку сна опущена луна.

Чуть тлеющие угли костерка.
Уснуло всё — и птицы, и деревья.
В усталом сне притихшую деревню
Баюкает дремотная река.

Но что это? Кто неподвластен сну?
Взрывая ночь раскатами попоек,
Вмешались люди. В поисках покоя
Тревожат вековую тишину,

Не думая секунды наперёд,
Бесчинствуя, как мародёры в морге,
Кидают в чрево ненасытных оргий
Ободранные трупики берёз.

Не варвары, без умысла, — заметь! —
Любители и фауны, и флоры,
Въезжая в лес на часик, словно воры,
Берут, берут — и ничего взамен!


Ужимками пружинила

Ужимками пружинила,
Кружила вкруг — да около.
В глаза глядела лживыми
Глазами с поволокою.

И жестами жеманными
Кроила сумрак комнаты,
Ладони, столь желанные
            когда-то,
В кукиш комкала.

Всё высохло и вымокло
С простынкою простиранной…
Твой сын в сынищу вымахал —
Угомонись…
            прости меня.


Вокзалы

Томится перрон пассажирами,
Кто-то их провожает, кто-то просто пришёл поглазеть.
Вечер. Сонные лужи телами холодными, жирными,
Разлеглись на асфальте, укрывшись клочками газет.

Дремлет поезд, огни, притушив, привалившись к платформе.
Пять минут ему спать, пять мгновенных и вечных минут.
Сантименты — for women, отрешённо покуривать — for men.
Только пылкие вьюноши девичьи плечи в объятиях мнут.

Поезд вздрогнул.
            Проснулся.
                        Пора.
В уши бегущим, что толку орать.
Слова последние, важные самые,
Отброшены голосами.
Торопливые поцелуи
            падают
                        с разъединившихся губ.
Град каблуков по перрону.
Кто-то счастье своё, второпях, набегу,
В суматохе людской обронит.

Пассажиры прыгают через лужи,
Грохотом ног разбуженные,
Виснут гроздьями на подножках,
И осенней листвой, ладошки
Над провожающими трепещут,
Но опадают, ложатся на вещи.

Вот и поезд прочитан последнею строчкой.
Тает уже, иллюзорный, далёкий,
Его огонёк — завершающей точкой
Чьей-то любви в эпилоге.

Мгновением ночи речей соловьиных
Двоими поделены — каждому поровну —
Вдоль, на нелепые половины

Неудачная пьеса порвана.

Дома, спустив занавески раздумий
На витражи воспалённых глаз,
Бросит кто-то гвоздичек мумии
Сохнуть свой срок в саркофаге вазы.

Всё, всё осталось там на вокзале,
О самом важном не досказали…
Распались клеммы рукопожатий —
И обесточились провожатые.

Гаснут, гаснут гирлянды бала,
Ночь на безлюдный перрон упала.

И выпил транспорт людскую пену,
Рассеялись в памяти миражи —
Вокзалы, вы знаками нотабене
Метите нашу жизнь.


* * *

Дневник одинокой женщины —
Строчки неровные, строчки кричащие.
Конформистки устроенные, блаженствуйте, —
Миновала вас эта чаша.

Однолюбка-великомученица,
По ночам с дневником беседовала,
Перестав с наболевшим всучиваться
Слепо — глухо — немым соседям.

Стол, как поваренной книги страница.
Вечером ветер, особенно зол.
Злеет ветер, и взгляд синицею
Бьётся в двери, в окна в пол.

Отпотело стекло под горячим лбом.
В доме запах сердечных капель,
Села, сгорбившись, перед столом,
Хватит! Скатерть с сервизом на пол.

Звон посуды, в квартиру звонок.
Он! И руки бессильно повисли.
К двери — дверь на себя — рывок.
Бьются мысли.

Сколько можно прощать,
Ждать и снова прощать — довольно.
Рванула за мокрый лацкан плаща —
И гостя за дверь, на волю.

Слышу крик твой, зубами пойманный,
Вижу взгляд твой, дверьми прихлопнутый.
У реки с пересохшей поймою
Мелеет фарватер, мельчают хлопоты.

В доме покинутом, пустынном,
Твой жест — в нём горечь и тоска —
Оплавившимся парафином,
Ладони, стёкшие со лба.

И тихо тлеет сигарета,
Полупотухшим фитилём…
Ночь. Скорой помощи карета
Торопится найти твой дом.

Потом в потоке поределом,
Как ветром сорванная нить —
Спасённое, живое тело
Плетётся душу хоронить,

Сзывая воем на поминки,
Всех будущих и бывших жертв…
Горят, сворачиваясь, снимки.
Дрожит в руке вина фужер,

И холодеет в окнах вечер,
Толкая ближе к очагу,
Стучится кто-то! Это ветер
Твой след стирает на снегу.

Из года в год, один и тот же,
Неровный, одинокий след…
Проходит время. Век твой прожит.
Зима. Уже и следа нет.


Плен осени

Окольно, крадучись, ты подступала, осень.
В лесах за городом, пылали кровли крон.
И на пожарищах, на мох, сожжённый досиня,
По-
      -я-
            -год-
                  -ке с рябин сочилась кровь.
А в городе бравировало лето,
Кропило улицы водою дождевой,
Отпевшим певчим вслед,
            лип листопадных лепет
Летел благословляющей волшбой.
Ты выжидала, подкупала нас дарами,
Ждала свой срок, готовя тайно бездну бед,
И срок пришёл, — ты сокрушительным тараном,
Пробив безоблачность, ударилась в набег.
Скатилась конницею туч тяжеловесных,
Пуская стрелы перелётных птичьих стай,
Промозглый ветер — твой слуга, твой чёрный вестник,
По непокорным спинам плёткою хлестал.
Вгонял людей в постылый сумрак стылых комнат.
Потом, без устали по городу шныряя,
Листовки листьев загребал,
            в горсти их комкал
И в лица нездающимся швырял.
Я взят врасплох,
            мне не уйти уже из города.
В окно надёжною решёткой впился дождь,
За дверью бродит строгий стражник — непогода,
Куда уйдёшь.
Я сдамся, осень, мне не тяжек твой полон.
На воле лета было суетно, не думалось.
Сейчас пишу,
            клонюсь к столу,
                        мою сутулость
Прими, как рабство принимающий, поклон.

Весь день,
            весь вечер
                        через город отступали
Войска разбитого и сдавшегося лета.
Красавцы клёны золотые эполеты
С мундиров, выцветших, на землю осыпали.
Еще сражались не сдающиеся ели, —
Ветра уж рыскали по городу разъездами,
Ах, осень, ты нам послана возмездием
За беззаботный сон у лета в колыбели.
Луной засёдланный, твой чёрный аргамак,
Клубился, дыбился, над городом зависнув,
От горожан исход сраженья не зависел, —
Мы ждали, спрятавшись в надёжные дома.
Ты в город въехала.
            Победою хмелея,
И мародерствуя в саду, людьми заброшенном,
Срывала звёзд ночных тускнеющие броши
С потрёпанных камзолов тополей.
А утром, город затопил густой туман.
Ты лету в след ушла, гнала его полями,
И затонувшими чернели кораблями,
В туманной измороси, спящие дома…
Я при твоём дворе, твой добровольный пленник,
Я раб, влюблённый в госпожу свою капризную.
Твоя любовь, — то горяча она, то призрачна —
Я перепробовал и ласк твоих, и плети.
Ты часто холодом меня вгоняла в дрожь,
То, потеплев, звала гулять к реке ли, к лесу ли,
То сутки с ливнями косыми куролесила,
Пуская по ветру, оброк с пленённых рощ.
Я не коплю в своей душе досады яд.
Не жду ни почестей, ни славы, ни награды,
Я в пленных рощах ни лукошка не награбил,
Залюбовавшийся тобой до забытья.
Тебя не в праве даже мысленно ругать,
Я всё предвижу, госпожа моя не вечная, —
Ты бросишь, вылюбив меня, — ведь мы не венчаны,
И я останусь со стихами на руках.


* * *

Ах, осень, ты за городом,
Прошлась дождём косым,
Ударив бору в бороду
Сединами осин.
Прозрачен, акварелен лес,
Разводами размыт, —
Эскиз на творческом столе
Для графики зимы.
Зима уже не нежится, —
Работает неистово, —
Всё чаще небо снежится
Холстом пуантилиста.
Но кисти елей распушив,
Начнёт творить апрель,
И снова живопись души,
И снова акварель.


* * *

Ах, осень, ты неумолимо,
Закончив срочные дела,
Пойдёшь ловить сетями ливней,
Остатки летнего тепла.
Сгребёшь рыбёшку жёлтых листьев,
И запалив костер зари,
В котле луны на небе мглистом
Приладишься уху варить.
И я приду к тебе под вечер,
(С тобой вдвоём и холод мил)
Обыкновенный человечек,
Забытый богом и людьми.
С тобой у речки прозябая,
Надеясь тайно на весну,
Наслушаюсь рыбацких баек
И на твоём плече усну.


Июльский сонет

В воде залива, в скисшем чае
Скучает окунь, карп скучает.
Никто не движется, не ест
В часы полуденных сиест.

Неугомонный гомон чаек
Отчаян и необычаен,
И не случаен — это весть:
Раз чайки здесь, то рыба есть.

Но поплавок, к моей печали,
Навеки к тростнику причалил,
Иссяк прикормочный замес,
И тщетна перемена мест.

Не зря в народе примечают:
Июль — поставь на клёве крест.


Книга улицы

Избушка щекой бревенчатой
Привалилась к сухому клёну.
Старушка — платочек венчиком
Повыцвел, а был зелёный.

Где дети, где внуки, правнуки?
Дни чередой бредут,
Открытка — великим праздником
Случается раз в году.

На крылечке с утра до вечера
В день пасмурный, в день погожий
Взглядом, по детски доверчивым,
Перелистывает прохожих.

Луна вкралась жирной точкою
В книгу улицы. Плакать, злиться ли?
Видно, выпали все листочки
С дорогими, родными лицами.