Фролова Вероника

Фролова Вероника (Колчина Вера Михайловна) родилась в 1961 году. Закончила Городецкое педагогическое училище. С детства занималась в художественной самодеятельности. Мечтала стать актрисой. Не случилось. Но в юности вдруг стала писать стихи. Без вдохновения играть нельзя. И стихи без вдохновения не родятся. Эти два вида творчества очень созвучны. Актёрская профессия не мыслима без зрителя, а сочинительство требует читателя. Когда тебе говорят, что твои стихи трогают душу, это дорогого стоит.

Сегодня в гости музу пригласила

* * *

Не поднимая головы
Мелькают дни, мелькают дни.
Изо вчера да в завтра —
Бесстрастно, безучастно.
А там внутри, где ты легка
И, где душа в балетных па
Порхает, зная счастье,
Всё вечно, всё прекрасно.


Александру Мельникову

(акростих)

А утро обещало быть
Ласкало отблесками лета.
Ему хотелось уловить
Красоты каждого предмета.
Сомненья улетали прочь,
Аккорды сердца обнажая.
Надеждой становилась ночь,
Даруя веру и прощая.
Рекой любви ласкала слух
Молитва о Пречистой Деве.
Евангельский даруя дух,
Летели ангелы к постели.
Напевы дивной красоты,
Истоки доброты и света
К тебе спешили донести
От Вышних дивные приветы.
Всеблаг Господь, и счастлив ты.


* * *

Нет, не думай, что наша юность
Никогда уже к нам не вернётся.
Её помнят ветра и тучи,
Её знают дожди и солнце,
Гладь озёрная и речная,
Шелест клёнов и тополей…
Для природы мы вечно юные
До закатных печальных дней.


* * *

Снова той озорной девчёнке
Стаи птах легкокрылых снятся.
Снова лепятся жаворонки,
И у мамы глаза искрятся.
Прячет мама монетку в тесто,
Вот и счастье кому-то станет…
Ну а дочка с пичугами вместе
Колокольцы цветов качает.
До чего же они красивы.
Их из сна принести бы маме.
Только солнышка лучик игривый
Возвращает из птичьей стаи.
Ароматные птички из теста,
Где в начинке секрет таится,
Ждут девчонку, и тает сердце, —
Может сбыться мечта…
Может сбыться.


* * *

Сегодня в гости музу пригласила
И попросила — ты приди красивой,
Одень наряд витиевато-мудрых
Словесных кружев, —
Напишу курсивом изящным строки,
Готовый опус лентой опояшу, —
И будут краски сочны, точным образ,
Вот только душу вряд ли перекрашу.


* * *

Одурачена, взята в полон,
Чьей-то жадной, холодной рукой.
Не слетаются музы в мой сон,
Не молюсь возле светлых икон.
Не приходят меня навещать:
Доброта, красота и мечта.
Их грозится с порога прогнать
Загостившаяся маята.
Эта дама собою дурна,
Нет в ней толку и проку совсем.
Ей бы мучить, пугать дотемна,
И плести злой венок из проблем.
Кавалера бы что ли найти
Этой даме, угрюмой на вид,
Чтобы смог он её увезти
В чудный город, где мудрость царит,
Чтоб забыла она навсегда
Своё горькое имя и рок,
Села к морю, где плещет вода,
Золотинками блещет песок…
Тёплый бриз ей навеет мечты,
Юность нежная вспомнится вновь,
Возвратятся: и лик красоты,
И забытое имя — Любовь.


…Поэзия — моя любовь и здравие…

* * *

И даже если не пишу стихов,
Поэзия — моя любовь и здравие,
Вселенная без грима, без оков,
И нашей тленной жизни оправдание.

А сердце влиться в ритм вселенной просится.
Так к матери дитя прильнуть старается,
Так птицы, улетев холодной осенью,
В родимые места весной слетаются.


* * *

Нельзя говорить о любви и о Боге,
А только вздыхать о пороках своих,
Как птица без крыльев, грустя о свободе,
В тетради лежит недописанный стих.

Болит голова от усердия мысли,
Но в ней пустота, пустота, пустота…
Как правило, наши надежды корыстны,
Тоскою наказаны мы неспроста…

Декабрьские ранние сумерки гаснут,
И в будке скулит мой скучающий пёс.
Но свет Рождества уже близок, как сказка,
В которую веришь, которую ждёшь.


* * *

Как просто: чистая строка —
И вдруг: Гомер, Шекспир, Волошин…
Но вот вам — чистая душа,
И в ней Христос родиться может.


* * *

Когда темно за окнами,
Свечу зажги скорей.
В огне твой страх заохает
И выйдет из дверей.
В огне душа откроется,
Возвысится печаль,
И выгонит бессонницу
Твой новый календарь,
Где светел день и в сумерки,
Где ясен горизонт,
Где все невзгоды умерли,
И где Господь живёт.


* * *

«Нет страха в любви,
ибо совершенная любовь изгоняет страх,
потому что в страхе есть мучение,
боящийся не совершенен в любви»
Евангелие

У страха глаза велики,
Ведь знаю же ту поговорку.
Субстанции липкой тиски
Я сбросить пытаюсь без толку.
Медузой Горгоной вползёт,
Нещадной и многоголовой, —
И выпадет снова Джек-пот
Не мне, ей — суровой и злобной.
Ведь помню, «нет страха в любви»,
В том мире тепла, в том блаженстве,
Нет страха, нет страха в любви,
В её неземном совершенстве.


Покаяние

Блуждала долго я в лесу сомнений,
В глуши неверия и суеты,
Не понимая Божьих откровений,
Не слыша стука,
За которым, Ты — о мой Иисус,
Стоял и ждал у двери.
О, как хотел Ты вечерять со мной,
Тобой сосчитаны давно мои потери
И каждая слезинка до одной.
Как хочешь Ты мне жизни дать с избытком,
Чтобы душа познала красоту,
Неиссякаемым живым напитком
Твой дух питает, подводя черту
Под прошлой жизнью, грешной и тревожной,
Где в центре — «Я», а не любовь Христа, —
И с покаяньем я склоняюсь осторожно
У Твоего голгофского креста.


Молитва

Научи меня жить для других.
В этом радость и солнечный свет.
В сердце светлую тягу молитв
Пробуди и даруй мне в ответ
На немые терзанья души,
На огонь, что таится в груди.
Непокорность мою иссуши,
Дай мне слёзы, любовь разбуди.


Предновогодье

Предновогодье нынче удалось.
Мороз стоит весёлый, озорной.
Богато и изящно довелось
Наряд деревьям справить кружевной.
И веет чудом, кружатся загадкой
Снежинки, что ложатся на ладонь.
И на душе таинственно и сладко, —
Не ускользай мгновение, постой,
Дай надышаться воздухом молитвы
О верности, надежде и любви…
Ах, в этой сказке жить бы, да и жить бы!
Меня в волненье, сердце, не зови.
И растворившись в царственном покое
И заглянувши прямо в небеса,
Я распрощаюсь с тягостной тоскою
И в новый день войду, как в райский сад.


* * *

Нам не собрать в букет цветы и звезды,
И никогда в венок один не вплесть.
Но обращают к небу свои просьбы
Глаза разлюбленных, чтоб вновь любовь зажечь
В усталом сердце, в сомкнутых устах,
В очах потухших, в голосе дрожащем,
Чтобы не прошлым жить, а настоящим,
Чтоб обреченно не бродить впотьмах
Своей души, как в вечном лабиринте
Страстей и мук, и покаяний поздних…
И потому, я вас прошу — меня любите, —
И скрепят наш союз цветы и звезды.


* * *

Дышат улицы покоем.
Каждый встречный здесь знаком.
Город этот так устроен,
Что загадкой каждый дом,

Век от века, год от года
Так близки и далеки.
Каждый дом — частица рода,
Остров жизненной реки.


* * *

К сиреневому дереву
Прильнули сотни глаз.
Сиреневые звездочки
Рассматривают нас.
Прохожие любуются,
Во взглядах — умиление.
Сиреневые улицы —
Прелестницы весенние.


Рондо

Увидеть в каждом из прохожих
Частичку самого себя.
В таких чужих и не похожих
Увидеть в каждом из прохожих
Желанье, что томит тебя:
Быть может, встречный
Жаждет тоже увидеть
В каждом из прохожих
Частичку самого себя.


* * *

Поскучай, депрессия,
Мне сегодня весело!
Ваше разнесчастие,
Лютая хандра,
Приняли участие —
Уходить пора.


* * *

Осенние мысли, осенние мысли…
Как веточки ивы в пространстве повисли.
Их дождь поливает и ветер колышет,
А их обладатели музыку слышат.
И вечное небо на души взирает,
И всё понимает и всё понимает.
…Осенние люди — раздумий невольники,
Поэты, мечтатели, вечные школьники.


Бабушка

Кажется, я ничего не знаю о своей бабушке Анне, кроме того, что она меня любила. Как могут любить уже старые (под 80) бабушки свою последнюю внучку «котячьего» возраста.

От своей крохотной пенсии, переходящей в общий семейный бюджет на прокорм, она неизменно утаивала пятёрочку на гостинцы. И вручала мне её где-нибудь в укромном уголке, будто подпольщик листовку. Вообще, у старых и малых частенько существует заговор против остального нормального человечества.

В натуре бабы Ани было нечто азартное. Она частенько подбивала меня перекинуться с ней в картишки или сыграть в рюху. Это что-то вроде настольной игры в городки с костяшками домино. На игральной почве у нас порой возникали конфликты. Так как считалось, что я жульничаю. На самом деле это имело место, или бабушке так казалось, я не помню. Но сей факт вносил в наши идиллические отношения некоторую прохладность. Которая, впрочем, очень быстро исчезала. Из глубокого кармана бабушкиной кофты извлекалась видавшая виды тряпочка, из которой доставалось что-то вкусное. Бабушка с виноватой улыбкой совала мне это в ладошку и считала, что мир восстановлен.

«Эх, туфли мои, туфли выстрочены,
Не хотела я плясать, ноги выскочили…»

Напевая мне пятилетней незамысловатые частушки и прибаутки и повторяя их по нескольку раз, бабушка наверняка хотела, чтобы я их запомнила. Запомнила то, что знала она…

Неизменный платочек на голове, тёмный жакет, длинная широкая юбка, натруженные сухощавые руки с узловатыми пальцами. И часто употребляемое слово «тюря», которой бабуля в основном и питалась, так как жевать ей было уже нечем. Такой она осталась в моей памяти

Мне было 13 лет, котда она умерла в 82 года от рака пищевода. Она несколько месяцев молча лежала на кушетке за печкой без единого стона. Родители много работали, я училась. Все были очень заняты. А бабуля ещё задолго до болезни просила смерти. Некогда весёлая и подвижная, она говорила, что устала жить, не объясняя почему. Наши старики вообще редко что-либо объясняют. Они только смотрят на нас, как смотрят собаки и кошки на своих хозяев, и ждут, чтобы их поняли.