Ореховый Спас

В лес на зорьке розовой пуститься
После Спаса, а не до поры,
И пригнуть лещину до землицы,
Крепко взяв за буйные вихры.
И ликуя, найденный средь веток,
(То не труд — утеха из утех!)
Вылущать из зубчатых розеток
Золотисто-матовый орех
.

Блеклый июньский денёк. Небо, цветом напоминающее несвежую простыню. Неподвижный, снулый воздух. Спокойную, невозмутимо-созерцательную лесную тишину нарушает лишь рюмящий где-то в вершинах соснового подгона зяблик да дребезжание суетящегося комарья.

Из поседелых лап придорожной ели высовывается любопытная рыжевато-коричневая мордочка, украшенная торчащими усами-вибриссами. Поблёскивая тёмными бусинками глаз, зверёк с минуту принюхивается, а затем белка плавными спиралевидными движениями даже не сбегает, а как бы стекает по стволу. Оказавшись на земле, она делает несколько торопливых скачков — и останавливается, замирая в напряжённой позе, вся, кажется, обратившись в слух.

Тревога белки оказывается не напрасной. Где-то неподалёку хрустит валежник, раздаются приглушённые голоса. В мгновение ока взлетает зверёк по стволу на самую макушку ели — и сидит там, схоронившись средь тёмной хвои, не ведая того, что испугавший звук одновременно сохранил ему жизнь. Ибо как только двое людей с корзинами выходят из чащи на прогалину, с ветвей старой берёзы срывается матёрый ястреб-тетеревятник. Хлопая сильными крыльями, пернатый разбойник, так и не набрав высоты, скрывается за верхушками светлого белолесья, в глубине птичьей души сетуя, наверное, на сорвавшуюся охоту…

Если пройти по заброшенной дороге подальше, то можно увидеть, что местность там слегка понижается — и глубокие колеи обретают вовсе ненаезженный вид. Весёлые березняки разбавляются сумрачным чернолесьем, заросли лещины местами подступают к самой дороге. Не нужно ястребиного зрения, чтобы рассмотреть: гибкие ветви рослого кустарника сплошь усеяны примостившимися средь крупных листьев розетками-околоплодниками. В них, среди изящно вырезанных зубцов, сидят покрытые податливой пока скорлупой лесные орехи.

Один из путников походя пригибает усыпанную плодами орешину, срывает белесый кругляш, пробует на зуб.

— Молочная спелость! — констатирует он, проведя дегустацию. — Только-только завязалось ядро. Месяца через два, не раньше, поспеют…

И затем, окинув оценивающим взглядом толпящиеся окрест урожайные кусты, глубокомысленно изрекает:

— Много ореха — мало гриба! Что-что, а мудрость народная — она всегда в точку!

И он недвусмысленно кивает на корзину приятеля, на дне которой нашла приют лишь жалкая пара заморённых подберёзовиков, видом своим смахивающих на последователей Поля Брэгга после только что оконченной месячной голодовки.

В кронах старых лип, стоящих особнячком, раздаётся мерное гудение. Странно: что делать тут пчёлам, ведь липа ещё не зацвела? Разве это одичавший рой, а где-то в недрах толстых шершавых стволов таится дупло, полное сладкого лакомства? Но у горе-грибников нет никакого желания выяснять, так ли это на самом деле. Лишь тот, что срывал орехи, недурно знающий, по всей видимости, приметы народного календаря, не удержавшись, выдаёт:

— Много орехов — много мёда! Погода, раскудрит твою…

Двое скрываются за дальним поворотом. Лес смыкается за ними, и вскоре даже обрывки фраз, изредка ещё доносящиеся издали, бесследно растворяются в лесной тишине…

Почти всё лето сушь и жара безраздельно властвовали над этими местами. Оправдывая народную примету, уютно устроившиеся на верхушках лещинных хлыстов орехи наливались и бронзовели, а под изнурённым зноем редким лесным пологом не рождалось даже поганок…

Несколько сильных ливней, прошедших в самом конце августа, сделали, по меньшей мере, две вещи. Во-первых, напитали живительной влагой истосковавшуюся по ней землю. А во-вторых, поселили хоть какую-то надежду в сердцах грибников, не меньше, чем землица по дождю, сохнущих по тихой охоте…

Ясное, умытое ночным дождём утро — канун третьего, орехового, Спаса. Солнце ещё не встало, но уже достаточно светло. В колдобинах и глубоких колеях прохладно поблёскивает застоявшаяся влага. Но на ровных местах, а тем паче у подножий деревьев — абсолютно сухо. Почва, вконец обезвоженная двухмесячной засухой, вбирает в себя небесную водицу, что твоя губка. А достанет ли её, чтобы пробудить от долгой спячки полузасохший в таких условиях мицелий? Как знать… Но грибники — народ настырный, и нынешним утром некоторые из них, притащившись со своими корзинами на городскую автостанцию, уже группировались подле автобусов. Не доверяя слухам, съездить на разведку, самим убедиться, пощупать раннеопавшую листву вокруг берёз, густые мшаники, поблёклую траву по лесным стёжкам: а вдруг?!

От асфальта до орешника — вёрст шесть с гаком. Спешить не спешим, но и не плетёмся. Моим нынешним попутчицам, Ларисе и Наталье, приходится чуток труднее: обе они небольшого роста, и посему перебирать ногами им приходится не в пример чаще, нежели мне. Но девчонки, сопя, стараются не отставать: сами же напросились за грибками-орешками! К тому же, с лесом они не в особенной дружбе, побаиваются чащобной глухомани. Хотя, если по-правде сказать, где её в наших местах возьмёшь-то, настоящую таёжную глухомань?! Держись любой мало-мальски наторенной дороги — рано аль поздно, а выйдешь к людскому жилью…

Несмотря на то, что три пары глаз тщательно ощупывают окрестные обочины, полянки и мысочки на распутьях, результаты — мизерные. Срок грибу явно не наступил! Лишь около десятка подосиновиков, найденных прямо на бровке, лелеют веру в то, что через недельку-другую грибы всё же пойдут. Ну а пока эта светлая пора еще не наступила, не грех бы наведаться и в орешник!

Чернолесье встречало такой же настороженной, как и пару месяцев назад, тишиной. Всё так же уходила вглубь зарослей лесная дорога, всё так же плотно обступали её заросли лещины, всё так же венчали тёмные прутья гроздья плодов. Разве что лист поблек и поредел, да орешки из белесых стали бронзовато-жёлтыми. И почти не стало комарья, и в кронах старых лип уже не слышно пчелиного гула…

Девчонки, раскрыв рты, вглядываются в верхушки разлапистых кустов. Они никогда не видели, как растут «вживую» лесные орехи. Интересно, ёшкин корень!

Я пригибаю к земле ближайший прут — и редкие прохладные капли, сорвавшиеся с листьев, словно слезинки сбегают по лицу.

При виде первых сорванных плодов, к охватившей вначале эйфории от нетронутости куртин примешивается изрядная доля разочарования. Орех поспел не полностью, и половина его, несмотря на потянувшую скорлупу желтизну, ещё не имеет спелого, полноценного ядра. Несколько расколотых экземпляров подтверждают догадку: товар, что говорится, не ахти… Эх, кабы ещё недельки две, весь дошёл бы до кондиции! Но можно дать сто процентов вперёд, что к этому времени на ветвях не останется ни шиша. Люди, кои после долгого перерыва ринулись в леса, обберут львиную долю урожая, оставив малую толику запасливым белкам, хозяйственным лесным мышам да скаредным сойкам.

Словно в подтверждение этих мыслей, совсем неподалёку раздаются громкие крики. Весёлая компания, подвалившая к орешнику с противоположной стороны, появляется в пределах нашей видимости, и сходу начинает заламывать гибкие орешины.

— Всё не щиплите, кабанам оставьте! — дурачась, кричит на весь лес какой-то балагур.

Несомненно, что кабаны, обитающие в здешних лесах, тоже имеют право на часть урожая. Только достанется ли она им, вот вопрос?

Что ж! Обстоятельства решили сомнения. Хотя, не ходи к гадалке, ядра доброй половины тех орехов, что мы соберём, через недельку-другую хранения скукожатся, усохнут, превращая орешки в миниатюрные погремушки-пустышки…

Довольно продолжительное время все полностью поглощены процессом сбора. Лещину лучше собирать коллективно: один пригибает и держит хлысты, другие — обирают орех. Так действуем и мы, стараясь не брать явно незрелые экземпляры. Прохладное поначалу утро перерастает в весьма жаркий для предосенья день. Все уже давно взопрели, лица раскраснелись, покрылись бисеринками пота. Но шуршит, не переставая, раздвигаемая листва, руки сноровисто снуют в ней, находя и отправляя в лукошко маленькие золотистые самородки. Товарки, сосредоточенно пыхтя, делают своё дело!

К сожалению, никто не подумал о запасах питьевой воды, и уже в орешнике всех начинает мучить жажда. Впоследствии она настолько усилится, что на обратном пути иные будут нагибаться, на ходу поддевая горстями стоящую в тенистых колеях воду. Но пока мы стойко переносим эти лишения. А мой объёмистый рюкзак потихоньку наполняется пересыпаемыми в него лесными дарами. Основную часть груза в неблизкий обратный путь придётся нести, разумеется, мне!

Коллеги-конкуренты как-то незаметно, подобно залётному облачку с неба, исчезают в неизвестном направлении. Пора закругляться и нам. И после небольшого отдыха наша компания пускается восвояси…

Выгоревшая трава лесных дорог чуть слышно лепечет под ногами. Плечи режут лямки тяжеленного рюкзака. Вовсе не так бодро, как шагали утром, мы возвращаемся к опушке. Там, на сухой золотистой луговинке, под небольшой корявой яблоней-дичком мы по-братски поделим добычу. А стоящий напротив древний полуразрушенный собор будет, по-стариковски щурясь, смотреть на нас тёмными провалами своих окон. Смотреть, словно бы вспоминая те времена, когда в нём, ещё не поруганном, проводились торжественные богослужения — в честь последнего, третьего Спаса.

Август 1992 года — апрель 2003 года