Снежные сказки

Под свистящие побаски
Зимних вьюг
Снегопад рождает сказки
Наяву.
И февральским мягким утром
Тихий лес
Стал страной волшебной, чудом
Из чудес.

Поле укрыто чистым покрывалом вчерашнего снегопада. Старую лыжню замело, но это не беда. Поздний февральский снежок предусмотрительно лёг на плотную корку наста. Хоть и не разгонишься, как по накатанной лыжне, но и не проваливаешься по колено. Скрип-скрип, хрусть-хрусть, медленно, но верно, к чернеющей на горизонте полоске леса…

Залитые белизной поля вокруг. Белые, запорошённые дома и усады ближних деревень. Омёты в пухлявых снежных наносах. Лишь кое-где по бокам проглядывают на их светлой шкуре серые и желтоватые пятна соломы. Ни дать, ни взять: невесть откуда взявшиеся в наших краях тюлени выползли на поля, устроили на них свои лежбища…

Снова, словно бы и ниоткуда, плотный снежный заряд. Падающие хлопья так густы, что махом снижают видимость до нескольких метров. Лишь с трудом можно рассмотреть, как рядом, по невидимой за свежими отвалами дороге, надрывно гудя и волоча за собой длинный шлейф тёмного дыма, ползёт гружёный КамАЗ. Но сейчас он представляется могучим ледоколом, с натугой раздвигающим мощным корпусом полярные торосы.

Снегопад заканчивается так же внезапно, как и начался. На голову и плечи намело аж целый сугроб. Не беда! Несколько энергичных движений — и все дары Деда-Мороза летят наземь. А до леса уже рукой подать: стена его приближается с каждой минутой. На общем тёмном фоне уже различимы светлые стволы берёз и серовато-зелёные тельца обнажённых осинок. Скрип-скрип, хрусть-хрусть, ближе и ближе…

Ну вот и лес, такой родной и знакомый! Лыжня не занесена, лишь слегка припорошена, облагорожена. Ветви деревьев задерживают снег, но, нагостившись на верхотуре, он всё равно срывается вниз. То тут, то там раздаётся шорох, скрип, слабый треск, и небольшой летучий сугроб с мягким чмоканьем врезается в лоб своего большего собрата, оставляя глубокую лунку. Правда, большинство деревьев, благодаря тихой, безветренной погоде, не растрясли ещё пышных обнов, не расстались с подарками метели — и стоят во всей своей зимней красе. Большие ели и сосны — словно чопорные светские дамы в песцовых мехах: тысяча лап-ветвей, и на каждую своя, отдельная, муфточка или рукавичка-пухлянка. А венчано всё это богатство княжьей шапкой-мурмолкой с пушистой меховой оторочкой.

А деревца подлеска, еловая малышня, те вообще шубки надели, закутались в них по самые уши, лишь где-где хвоинка торчит. Правильно, береги здоровье смолоду, в лесу оно ох как пригодится! Пеньки замшелые, сломанные деревья, те без шуб, так хоть высокими шапками обзавелись. Никак, в бояре метят! Да только сомнительно, чтоб по шапке честь была. Хотя… кто знает! У нас, людей, частенько так оно и есть!

Кустарники вдоль просек, облепленные порошей с головы до ног, при внимательном взгляде на них являют глазу сотни причудливых, фантастических форм. Люди, животные, сказочные существа мерещатся в этих хрупких, недолговечных, но по-своему очень выразительных «скульптурах». Спящие глубоким зимним сном муравейники возвышаются округлыми куполообразными холмиками, притулившимися к уходящим в печальное белесое небо колоннам сосновых стволов.

Впереди светлеет. Просека расширяется, десятки причудливых снеговиков стоят по обочинам, поражая немыслимыми формами — своеобразный, прощальный вернисаж уходящей зимы. Ещё немного, и лыжня на крутом вираже выводит на покатое, сбегающее по приузольским склонам поле. Здесь можно немножко передохнуть, осмотреться.

Чистота и благолепие разлиты в мягком воздухе февральской оттепели. Над полями — едва заметная туманная дымка. Не надо напрягать слух, чтобы услышать, что неподалёку, примостившись в развилке сучьев сухой сосны, разделывает шишку большой пёстрый дятел:

— Тук-тук, тук-тук, тук-тук, ки-ки-ки!

А вот и новые звуки: словно целая ватага гномиков, невесть какими судьбами оказавшаяся в поднебесье, часто-часто стучит крошечными молоточками по миниатюрным наковаленкам. Негромкая, но звонкая музыка льётся с высоты, оживляя оцепенелый зимний пейзаж. С ветвей старой берёзы, что стоит на самой опушке, сыплются хлопья снега, вьются по воздуху чешуйки расклёванных серёжек. Мелкие, меньше воробья, серовато-бурые птахи ровно заправские акробаты повисают вниз головой на тонких ветвях. То большая компания непоседливых чечёток в малиново-красных беретиках кормится берёзовым семенем. Вездесущие синицы, изрядно замаравшие за зиму жёлтые щегольские манишки, почуявши близкую весну, оживлённо шныряют в шатрах раскидистых елей. С характерным дребезжащим посвистом проносятся куда-то свиристели. Пара сорок о чём-то громко спорит, прыгая по прочищенному трактором зимнику. Безжизненный, казалось бы, зимний лес живёт своей, особой жизнью.

Поле заканчивается поросшими ельником склонами приузольских холмов. Смутно проступающие сквозь влажную дымку очертания дальних лесов, синевато маячащих на горизонте. Закованная во льды Узола, по заснеженному панцирю которой неторопливо бредут люди в брезентовых плащах, с льдобурами и рыбацкими ящиками за спиной. А дальше — укрытые пушистым покровом теремки детского лагеря «Салют», сейчас почему-то особенно напоминающие волшебную резиденцию Деда-Мороза…

Путь вдоль нескончаемого зимнего волшебства… Скоро, очень скоро, с первыми мартовскими капелями, эта сказка начнёт таять, час за часом, день ото дня исчезая на глазах. К апрелю она исчезнет окончательно, освободив место для новой: сказки нежной молодой травы и весеннего половодья, стоголосья вернувшихся в родные края птиц и ласкового майского солнышка. А та, в свою очередь, передаст эстафету сказкам знойных земляничных полян и тенистых черничных боров, сказкам заревых грибных туманов и моховых брусничных пожаров, сказкам золотой поры листопада и великого кочевья пернатых. И поистине счастлив тот, кто всю жизнь свою сможет прожить в сказке. Теперь я знаю это абсолютно точно!

А разве не сказка — вернувшись домой и напившись горячего чая с липовым мёдом, удобно устроить в мягком кресле усталое тело — и выуживать из памяти сказки прежних лет, навечно поселяя их на белоснежные бумажные листы?

Февраль 1994 года — январь 2003года