Куда текут дороги

Я дом свой затемно покинул,
Любитель леса и ночей,
И вот луна мне светит в спину
Лампадой в дюжину свечей.
А мимо, скрыты темью древней,
Как будто сросшиеся с ней,
Не торопясь, бредут деревни,
Почти лишённые огней…

Ещё совсем темно. Лента асфальта, матово лоснясь под рассеянным лунным светом, плавно течёт куда-то во мрак. На совесть пригнанные и смазанные узлы велосипеда работают бесшумно, и мимо в немом молчании плывёт угрюмая стена заросшего высокими деревьями городского кладбища. Тёплая, росная тишь: ни шороха листвы, ни дуновения ветерка. Призрачные лунные лучи выхватывают из тьмы ближайшие к ажурной ограде, смутно белеющие кресты и обелиски.

Поворот, и скалящаяся с высот луна оказывается у меня за спиной. Большая угловатая тень, слегка подрагивая, спешит впереди велосипеда по путеводной асфальтовой стезе вдоль серебрящейся глади поспевающих хлебов. А луна, словно вечная преследовательница, бежит и бежит ей вдогонку по своим небесным тропам, ни на йоту не отставая и не приближаясь…

Огромный купол иссиня-чёрного неба с многочисленными, не успевшими ещё угаснуть звёздами царит над миром. Иногда с сознанием что-то происходит — и реальность воспринимается тогда совершенно по-иному. Вроде уж и не я держу путь вдоль сонных полей и погружённых в молчание деревень, а они медленно текут вдоль меня и подо мной, слитым сейчас воедино с сияющим вечной славой ночным небом. Зыбкий, расплывчато-радужный ореол встречных фар разбивает на мгновение чары звёздных высей, но легковушка проскакивает мимо, и те снова обретают власть и силу.

Тихое безлюдье сторожкой предутренней поры, близкое, берущее за душу, когда даже велосипед, бессловесный кусок металла, становится почти живым существом! Природа молчит, но мне слышатся, как будто наяву, слова песни, словно списанные с этих дивных минут:

«Ночью в поле звёзд благодать.
В поле никого не видать.
Только мы с конём по полю идём,
Только мы с конём по полю идём…»

И дальше про то, что с самого детства дорого мне. Сколько раз я глядел — и не мог наглядеться, как небо рождает зарю! Брусничный цвет расплёскивался аж на полнеба, и шелестели свои напевы кудрявые льны. И влюблённость в Россию — она здесь, совсем недалеко, в моей груди. Нет, не в государство, состоящее из продажных правителей, не в покорных исполнителей их воли, не в высосанные из пальца «традиции» повального воровства и пьянства. А влюблённость в Русь духовную, исконную, сокрытую ныне от нечестивых взоров, дремлющую, пока не настало её время…

Небо светлеет, медленно разгорается восток. Дорога, словно могучая полноводная река, течёт и течёт вперёд. Десятки других: асфальтированных и грунтовых, полевых просёлков и откровенных тропок расходятся, разбегаются от неё в разные стороны. Куда текут они, куда впадают? На какие пути выводят? У какой тихой пристани замедляется их бег? Не ведут ли иные из них в тупик? Кто знает…

На горизонте, за лиловыми, в дымке, лесами появляется бледно-розовое зарево. Неярок нынче восход: не пленяет взор буйством красной палитры, не кроет червонным золотом подбрюшье сиреневой тучки, повисшей над сонным Скородумом. Но красочен восход или нет, а приспело время покинуть прямую дорогу, отдавшись на милость одной из боковых стремнин, что ведёт прямо к подножьям зелёных теремов, а там… Целая паутина дорог, просек и стёжек прочертила леса во всех направлениях. Выбирай любую! Но случайный выбор может и не привести к заветной цели. А вот знание…

Даже новичок знает, что грибов более всего не в глухом, непроходимом лесу, а именно близ полян и дорог. Опушки тоже славятся урожайностью, а повисший над пониклыми серо-зелёными метёлками овсов лёгкий туманец показывает, что грибница наверняка начала плодоношение.

В густых, ещё не пожухлых августовских травостоях гриб разглядеть ох как непросто! Даже нарядные подосиновики умеют, подчас, так ловко замаскироваться, что обнаружить их можно, только случайно задев ногой. А уж о буроголовых подберёзовиках и белых грибах, закамуфлированных под прелые листья, и речь молчит. Поэтому внимательность и дотошность в тихой охоте — половина успеха. Другая половина приходится на удачу и знание грибных мест, ибо даже самый тщательный поиск там, где грибница скудна, даст, в лучшем случае, ничтожные результаты.

Неторопливо и осмотрительно двигаюсь я меж стволов там, где уже многие годы густо оплетает корни деревьев грибница-мицелий. И результаты не замедляют сказаться: один за другим перекочёвывают коренастые подосиновики из плена трав в плен скрипучей таловой корзины. Лишь примятая растительность с обитыми росами да очистки грибных корешков подскажут пустившимся по моим стопам, что были тут грибочки, да сплыли. Кто раньше встаёт, тому и Бог подаёт!

А вот и следы посещения этих мест совершенно иным существом. Развороченные муравейники, подкопанные пни, перевёрнутые трухлявые валежины, на земле близ которых остались следы когтистых лап, примятые во многих местах посевы… Всё это — явные признаки проделок косолапого, что повадился сюда жировать на овсах, а после заедать это дело муравьиными яйцами и личинками усачей, добытыми из-под коры гнилушек. Но если он и был здесь, то сейчас, почуяв человека, без всякого сомнения, улепётывает в глушь, к местам своих лёжек…

В свежем утреннем воздухе слышится дальний гул мотора. Приближается, стихает, снова раздаётся, и начинает удаляться, бесследно растворяясь в осиянных взошедшим солнцем далях. Это автобус маршрута «Городец — Линда» останавливался у Погуляек. Сошедшие с него грибники, вне всякого сомнения, на всех парах поспешают к лесу!..

Накатанная лесовозами стезя течёт, извивается, прыгает с ухаба на ухаб, режет вперемежку густые заросли молодняка, суровые ельники, трепетные зеленоногие осинники, стелется вырубками, покрытыми ещё цветущим, но начинающим уж местами жухнуть кипреем…

Очарование тихих заповедных уголков, пронизанных ласковым утренним солнцем! Именно здесь, под полупрозрачной паранджой висящей над землёй туманной сыри, схоронившись в сонных травах, застенчиво прячутся первые выводки белых грибов. Их пока ещё немного, редок ныне сей трофей в корзине сборщика. Но тем ценнее каждый найденный гриб, тем трепетнее момент, когда среди расшитого прохладным бисером травяного ковра мелькнёт вдруг влажная коричнево-каштановая шляпка. И хочется, хочется до изнеможения ходить меж этих крытых позолотой восхода беломраморных стволов; ровно охальнику, заглядывать под подолы юных ёлочек; шарить ладонями по влажнодышащим древним мхам; слушать звоны редких, вылетевших на утренний промысел комаров. И находясь под чарами леса, выйдя на пролитую светом прогалину и подняв полное благоговения лицо к макушкам обступивших её деревьев, меж которых плещется бледно-голубое небо, истово прошептать:

— Я — твой верный рыцарь, Великая Госпожа!

Лёгкий порыв ветерка прошелестит верхушками леса, резво запрыгают в чаще весёлые солнечные зайчики, сгустится на мгновение воздух над алыми звёздочками лесных гвоздик — и снова воцарится спокойствие. Ушедшая ныне в недосягаемое запределье, увы, не является более взорам смертных…

Не дорога, а едва приметная тропинка петляет средь густых зарослей, мимо высоченных муравьиных куч, мимо старой раздвоенной берёзы, стволы которой соединены огромным, весящим, наверное, с полтонны каповым наростом. Уютно устроившиеся в корзине грибы заняли более половины её объёма. Лоснящиеся шляпки их разомлели от лёгкой тряски и источают тонкий аромат. Смешиваясь с другими лесными запахами, он становится одной из составляющих того чудесного букета, коему так подходит название запаха вековечного счастья и умиротворения…

Несколько молодых луней кружат в небе над попавшимся на пути вырубком, о чём-то перекликаясь то высокими, то гнусаво-дребезжащими голосами. Чьи-то бесшумные длинноногие силуэты мелькают меж тёмных еловых стволов на противоположной стороне делянки, с моим приближением так же беззвучно растворяются за ними. Из сырых зарослей, что сменяют ельник, с шумом взлетают выводки рябчиков. Цепочка одиночных кабаньих следов и порывок тянется некоторое время вдоль наезженной лесозаготовительной трассы, на которую, в конце концов, выводит мшистая стёжка…

Разомлевшая, пригревшаяся на солнышке опушка. Лёгкий ветерок, что имеет обыкновение появляться где-то ближе к полудню, заигрывает с листвой деревьев, мягко, по-матерински, гладит густую шевелюру полей. Не примеченная ранее тропка протоптана прямиком через овсы. Но мне сподручнее всё же в обход, по просёлку. И я, усталый и счастливый, бреду вдоль кромки посевов туда, где их, словно опояска рубаху, перехватывает золотистая полевая дорога. Куда течёт она? Сейчас — домой, в этом я вполне уверен. Мимо двух обезлюдевших селений, вдоль старого, заросшего древними липами кладбища с разрушенной церковью, выскакивает она на прямую асфальтовую трассу, ведущую в Городец.

А в одной из деревенек я увижу напоследок чудесное зрелище. Сквозь покосившуюся поленницу почерневших от времени берёзовых плах, лежащих здесь, по всей видимости, уже не один год, каким-то чудом пробился — и необоримо хлынул, расплескался розовый костёр цветущего иван-чая. И богатое воображение моё, привыкшее уже к удивительным метафорам, сразу же уловит в этом тайный, но верный знак: Россия возродится, это бесспорно!

Август 1994 года — февраль 2003 года