Зов леса

Ветер вертится повесой,
Убегает в даль дорога.
Заревые зовы леса,
Сказки славного чертога!
Забрести в боры далече,
Аж на сколько сил достанет!
Голосистых пташек вече
За собою в кущи манит.

Нет, всё-таки не зря я помешан на Джоне Руэле Толкиене: есть во мне что-то от героев его произведений! Тот, кто знаком с ними, вне сомнения, помнит эпизод, как после визита гномов в отпетом домоседе Бильбо Бэггинсе вдруг проснулся искатель приключений. И маленький мирный хоббит, очертя голову, ринулся в неизведанные земли на поиски сказочных кладов…

К сожалению, в наше время эльфы, гномы, драконы и прочие чудеса встречаются лишь на страницах сказочных повестей. Но, несмотря на это, иногда жажда неизведанного просыпается и в моём сердце. И тогда мне хочется бросить всё — и отправиться к чёрту на кулички. Правда, в отличие от хоббита, в большинстве случаев отправляюсь один, без спутников. Да и дивные клады не светят впереди путеводной звездой. А впрочем, это как посмотреть! Если как следует разобраться в этом вопросе, то выходит, что клады-то я обретаю всякий раз: и дары леса, и массу ярких впечатлений, со временем выливающихся в литературное творчество, и особое состояние сознания от соприкосновения с природой, которую лишь глупцы мнят изученной и понятой до конца.

В дальние страны мне, по разным причинам, пускаться не след. А вот по окрестным лесам родного края — в самый раз: дёшево и со вкусом! Ведь для этого путешествия надо лишь одеться соответственно погоде, положить в сумку лёгкий полдник, нож, компас, запасную велокамеру, и вывести велосипед на дорогу.

Именно такое настроение, о чём упомянуто выше, овладело мной как-то в середине июля 1995 года, хотя в лесах, по-правде сказать, делать было практически нечего. Необычайно ранняя весна и последующее жаркое лето сдвинули все календарные сроки в природном расписании. Земляника, поспевшая на три недели раньше обычного, была к этому времени обобрана или попросту попадала наземь, черники не было, а находка грибов, ввиду затянувшейся засухи, мнилась делом весьма и весьма проблематичным. Но…охота — пуще неволи, и июльским утром велосипед бодро бежал по трассе навстречу начинающим припекать солнечным лучам. Гигантская пятнадцатиметровая тень тащилась за ним по асфальту и обочинам, ни на йоту не отставая…

На свои исконные места за Содомовым я решаю не подаваться. Обнаруженные там на прошлой неделе россыпи валуёв, должно быть, уже одряхлели на такой жаре, ежели не успели угодить в чью-нибудь корзину. Что-то гораздо более сильное, нежели прозаическое желание набрать третьесортных грибов, тянет вглубь лесов, к новым, ещё неизведанным местам…

Узкие шины то и дело вязнут в песке насыпи, называемой «узкоколейкой», поэтому я стараюсь держаться обочин, где почва не столь рыхла. Тем не менее, попадаются участки, на которых приходится спешиваться: вести велосипед выходит быстрее, чем ехать на нём, изо всех сил нажимая на педали. Жаркая погода и трудная дорога дают о себе знать: спина моя давно уже стала мокрой от пота. На запах разгорячённого тела слетаются целые эскадрильи здоровенных гудящих слепней. По мере продвижения вперёд я обрастаю ими, словно снежный ком. Если оглянуться назад, можно увидеть более сотни мерзких созданий, вьющихся за плечами неким подобьем живого плаща. Но прокусить одежду им не под силу, так что вся эта свистопляска может оказать лишь психологическое воздействие. А за свои годы я имел неоднократную возможность убедиться: чем меньше обращаешь внимание на приставал — тем лучше для тебя.

Привольные березняки бывшего второго дровяного склада. Кажущаяся абсолютно вымершей деревня Лесная… А вот и мост из плах над вьющей изгибы в лесных кущах речонкой Городиславкой. Здесь я невольно торможу и останавливаюсь, вглядываясь, как когда-то, в призывно журчащие средь коряг светлые струи. Обмелела, едрит…

Сколько же дорог исхожено тут в предыдущие годы, сколько собрано гриба, сколько радующих сердце воспоминаний связано с этими местами! А какими чудаками считали мы тогда стариков, постоянно ворчавших:

— Раньше — лучше было!

Многого, многого не понимали мы, считая, что лучше — не было, а будет, не сознавая, что всё познаётся лишь в сравнении. И вот теперь, когда мне уже под сорок, я внезапно ловлю себя на мысли, что начинаю думать так же, как те старики, коих числил просто желчными ворчунами: раньше было лучше!

Почему? Так сразу и не объяснишь. Просто, проезжая по знакомым с юности местам, часто не видишь родного, близкого, того, с чем сросся духовно, с чем связаны наиболее тёплые воспоминания ушедших лет. Давно канули в небытие старые кряжистые берёзы, стоявшие, словно часовые, по обочинам насыпи. Никто уже не обкашивает луговины в лесах, и не стоят более на укромных полянах небольшие духмяные стожки, намётанные вокруг покосившегося стожара, полускрытые вуалями тёплых туманов, сверкающие в лучах восходящего светила мириадами алмазных брызг. А уж о парадах подданных грибного царства, что проходили здесь в те, ныне кажущиеся былинными времена, лучше и не вспоминать, дабы не бередить ретивое…

На распутье за Тесовой, на недавнем вырубке, нахожу нетронутую делянку крупной, душистой, ставшей багровой от переспелости земляники. Везти домой такую бесполезно: тряская езда по бездорожью мигом превратит эту неженку в кисель. Поэтому я и наслаждаюсь ей здесь, неторопливо шествуя между пней и иван-чая, благо, большинство преследователей, потеряв меня из виду, удалилось на поиски новых жертв. Но хорошего, как известно, редко бывает много, и кажущаяся довольно внушительной делянка вскоре объедена дочиста…

Бездонное голубое небо. Жаркое солнце, сияющее на нём. Оцепенелые, приушипившиеся леса обочь дороги. А она, удивительно прямая, с глубокими колеями, пропаханными в песчаной почве тяжёлыми лесовозами, уходит куда-то в неведомые дали, к дрожащему в токах нагретого воздуха горизонту…

Возобновив движение, я опять нацеплял слепней. Причём их, кажется, стало ещё больше: впечатление такое, будто средних размеров пчелиный рой летит за своей непутёвой, пустившейся на поиски приключений царицей. В недоступной вышине, распластав широкие крылья, беззвучно скользит в поисках добычи коршун. Воображаю, как я выгляжу с высоты птичьего полёта: одинокая тёмная букашка, медленно ползущая по светлой полосе, режущей зелёные стены.

Леса далеки от того, чтобы называться кондовыми. Это участки старых порубок, заросшие дремучим мелколесьем. Лишь изредка высятся меж ними оставленные на семенники клинья рослого старого леса. Знаменитый некогда своими грибными местами «пятый склад» не избежал общей участи. Влево, за небольшим болотцем, делянки уже успели зарасти вновь. Но направо, в низине, пни огромного свежего вырубка уходят куда-то туда, где в глухих потаённых бочагах является на свет исток Городиславки, в воды которой я только что смотрел с шаткого моста.

Именно в таких местах, по границам свежих порубок, и произрастает больше всего гриба и ягоды. Поэтому, с видимыми усилиями перетащив велосипед через глубокую, замшелую придорожную канаву, я некоторое время хожу вдоль оставленного на племя елового клина, но ничего ценного там не нахожу. Лишь пару дряхлых подберёзовиков удалось обнаружить на границе света и тени, средь пробивающейся повсюду, несмотря на сушь, молодой поросли…

Жёлтая песчаная дорога. Полное безлюдье. Удивительное беззвучье. Лишь пару раз из густых придорожных зарослей, вспарывая вязкую тишину гулкими, подобными выстрелам, хлопками крыльев, поднимаются большие бурые птицы. То выводки молодых глухарей, кормящиеся в здешних кущах, завидев человека, убираются подальше от греха. На песке, лишённом человеческих следов, чётко отпечатались многочисленные заячьи скачки. Спустя немного, воочию вижу косого, петляющего по обочине метрах в ста впереди. Но, заметив непрошенного соглядатая, осторожное животное тут же скрывается в чаще.

А вот и новые следы: ровная цепочка их, видом напоминающих крупные собачьи, тянется в попутном направлении. Достаточно беглого взгляда на них, чтобы понять, что следы — волчьи. Через некоторое время встречаются и экскременты серого разбойника, состоящие, кажется, целиком из меха «допрыгавшихся» длинноухих. Похоже, что я вторгся на волчью охотничью территорию!

На том месте, где прямая магистраль делает резкий поворот, у обочины притулилась теплушка лесорубов: поставленная на деревянные салазки хибара с плоской крышей. Вокруг — ни души. Не сделать ли тут привал? Того же мнения и сопровождающие слепни, которые, лишь только я останавливаюсь, тотчас садятся на стены избушки.

Внутри домика неприятно пахнет затхлостью, старой пропотевшей одеждой и гарью. Поэтому трапезу решаю устроить снаружи, в тени, примостившись на одном из брёвен-полозьев. Горсть жареных арахисовых орешков быстро утоляет голод, а успевшая уже основательно нагреться вода из бутылки — жажду. Осталось только решить: куда податься дальше?

На свет божий появляется карта-километровка, заботливо сберегаемая в пакете, вещь, весьма мною ценимая, ибо там обозначены даже номера и границы кварталов, основные дороги, режущие здешний зелёный каравай, и даже населённые пункты и заимки, коих сейчас уже нет и в помине. Да, вот он, этот поворот. От него до Рязанки, ныне вымершего поселения, километров пять. Не так уж и много! Съезжу, посмотрю, что там за леса. Говорят, в них в своё время тьма гриба росла…

Стоило отчалить от гостеприимной кибитки, как верная слепнёвая свита, до того мирно отдыхавшая, дружно рванула за мной вослед. Я вновь рулю по трассе, а по обочинам появляются густые заросли чернолесья, по нижнему ярусу поросшего орешником. Вот куда надо ездить за лещиной в урожайный на неё год!

В одной из низин песок очень густ и зыбуч, приходится спешиваться. И тут я впервые замечаю медвежьи следы. Идущие почти посередине дороги, в большинстве представляющие собой лишь лунки в песке, они, тем не менее, в некоторых местах отпечатались достаточно чётко, чтобы разобрать округлые подушечки передних лап и длинные когти. Судя по следу, зверь не очень велик. Но, несмотря на размеры, медведь внушает мне гораздо больше опасений, чем все местные волки, вместе взятые. Этот с виду мешковатый увалень крайне непредсказуем, и я не хотел бы встречаться с ним нос к носу в здешних, совершенно безлюдных местах. Но что-то настырное, упрямое заставляет пренебречь опасностью — и я пускаюсь далее…

Насыпь, уже совсем заброшенного вида, продолжает тянуться вперёд, мимо стоящих окрест заболоченных лесов, гаченная кое-где старыми, полусгнившими брёвнами. Но вот впереди — просвет. Заросшие колеи выводят на открытое место, большей частью покрытое густым мелколесьем. Дорога взлетает на небольшой пригорок, затем ныряет в сырую ложбинку, совершенно пропадая в ней, сейчас смахивающей на здоровенную пересохшую лужу. На тёмном подсохшем иле — опять медвежьи следы, на сей раз — чёткие, лучше некуда.

Знакомый с книгами Формозова не только понаслышке, решаю на практике освоить ремесло следопыта. Животное продавило лапами верхнюю корку — и отпечатки до сих пор влажные. На такой жаре они должны бы подсохнуть за пару часов. Значит, эта тварь прошла тут совсем недавно! Неприятный холодок бежит по спине, тишина становится звенящей, но я всё-таки продолжаю движение вперёд…

Резко сузившаяся до размеров широкой тропы, дорога круто забирает к северу, уходя в сырые заросли орешника. След ведёт туда же, причём на повороте всё истоптано, ровно зверь крутился на месте, к чему-то прислушиваясь. Не меня ли учуял?!

Ну, уж нет! Достаточно на сегодня приключений, а в этот орешник я не полезу! И я, круто развернувшись, вывожу велосипед из лощины на насыпь и во всю прыть кручу педали, возвращаясь назад.

В неизменной компании слепней приближаюсь к теплушке лесорубов — и вдруг замечаю на обочине след, что проглядел ранее. Косолапый, гораздо крупнее первого, разгуливал здесь, а когда — определить трудно. И сколько их тут ходит!? Воистину: медвежий угол! Надо сматываться отсюда немедля. Вот только передохну минутку…

Переднее колесо мягко бодает в стенку домика. Рука моя, оставив руль, уже тянется за бутылкой, да так и замирает на полпути. Сверху, на крыше, кто-то грузно заворочался!

Сказать, что я тогда не струхнул, — сильно погрешить против истины. Влопался, мать честная!!! В голове сразу возникли дурацкие, но тогда кажущиеся вполне реальными мысли: коварный зверюга видел из чащи, как я тут отдыхал, — вот и решил устроить мне засаду на обратном пути! Но из-за края кровли, вместо страшной медвежьей морды, высовывается взлохмаченная и усатая человеческая физиономия. При виде меня выражение крайней озабоченности с неё исчезает, и поднявшийся и севший на крыше мужик лет сорока, облачённый в тужурку с зелёными петлицами лесника, облегчённо вздыхает:

— Уф-ф-ф! А я то думал — косолапый пришёл! Перепугался не на шутку! Следы-то видел?

Да, вот так бывает: встретились два человека в лесу — и друг друга до смерти напугали…

Мужик оказывается местным лесником. Он слезает с крыши, куда забрался, ожидая приезда рубщиков: будут намечать делянку.

— Шёл лесом от Обмелюхина — вся дорога истоптана, валежины перевёрнуты, муравейники разворочены. Бесчинствует топтыгин! — сообщает он мне.

Слово за слово, завязывается разговор. Выясняется, что у нас много общих знакомых, ибо некоторые местные уроженцы уехали жить и работать в Городец. Многое я узнаю и о здешнем животном мире. Новый знакомец с воодушевлением рассказывает о медвежьих лёжках и волчьих выводках, лосиных тропах и глухариных болотах…

Разговор продолжается ещё с полчаса. Мы, сами того не замечая, сетуем на оскудение грибных и охотничьих угодий, на растущие темпы рубки лесов. И опять, опять проскальзывает ностальгия по ушедшему: раньше было лучше!

Поначалу мы не замечаем, как вдали, на сузившейся до толщины бечёвки дороге, появляется тёмная точка. Лишь когда неожиданный порыв ветра доносит до ушей слабое урчание, мы обращаем на неё внимание. Точка растёт, приближаясь, и через некоторое время фургончик ГАЗ-66, оставляя за собой шлейф густой пыли, неторопливо подкатывает к теплушке. Из недр его вываливается целая ватага весёлых лесорубов.

Пора отчаливать и мне: людям работать надо! Я прощаюсь за руку со словоохотливым лесником — и скоро превращаюсь для его взора в крохотную точку, медленно, по-черепашьи ползущую к далёкому горизонту.

Июль 1995 года — январь 2003 года