Предвечный чертог

Свет заревой в небесной синеве
Алеет кровью — будто кто-то ранен.
Эльфийский след не виден на траве,
Их голосов не слышно в росной рани.
Но солнце всходит тихо, не спеша,
Всё осияв улыбкою предвечной, —
И сказки жаждет вдовая душа,
И сердце просит песни бесконечной.

Розовый зенит наискось прочерчен серебристыми полосами перистых облаков. В чистой, непорочной тишине чуть слышно поскрипывают педали. Мимо медленно плывут ещё погружённые в чуткий росный сон обочины, заросшие начинающим блекнуть люпином и входящим в пору цветения цикорием. Фиолетовая стезя асфальта, плавно струясь, уходит навстречу юному нарождающемуся дню…

То ли чудится, то ли наяву: невесомые рассветные губы шевельнулись в немом вопросе:

— Куда?

Не знаю! Просто — тянет…

Туманы, мягкие полупрозрачные туманы толпятся над приузольской долиной, и бледная полнотелая луна словно бы прикорнула на этих пышных перинах. Намаялась, поди, за ночь, бедняга! Ведь светить в такой тьме целому полумиру… Спи: ты своё уже отработала!

Из низинных овсов, словно жалуясь на тяжкую жизнь, протяжно кряхтят коростели. Что-то обречённое, безысходное, и в то же время — таинственное, завораживающе-манящее чудится в этих звуках. Вековечные зовы земли? Вот так же звала она своих сынов и тысячелетия назад. Былинные времена, народные сказания, русскость — состояние души.

— Где ты, дедушка-полевичок ростом с аршин?! А-у-у-у!

Туманы невозвратно глотают звук…

Мост, оседлавший спокойную, неторопливую Узолу. В оцепенелой зеленоватой воде, подёрнутой муаром испарений, — чудные видения. Скользящие в глубинах тени. Бледные, печальные лики дев с серебристыми распущенными волосами. Робкие шёпоты, тихие увещевания, нежные зовы… Зовы ушедших веков?

— Чистое песчаное ложе…блаженство…покой… К нам, к нам! — вкрадчивые голоса всё настойчивей, всё слащавей.

Знают, раскудрит их, за что тянуть! Ты ведь, братец, на старине да на волшебных сказках вроде, как и помешан…

— А-а-а, идите вы со своими посулами забавлять пескарей и плотву! Не стану топиться!

Скрип-скрип…

Стройные мачты краснолесья. Свежий, густой хвойный запах щекочет ноздри. И чувство: родное, до боли знакомое, вот только вспомнить бы, откуда… Детство? Да, детство! Пахучая новогодняя ёлка с золочёными орехами на ветвях. А может, и первое свидание с лесом.

— Ма-а-ам! Возьми в лес, пожалуйста, я домой не запрошусь!

Жаркий июльский бор. Небольшие кустики как окачены тёмной, с сизым отливом, ягодой. Бери, сколько влезет! Как здорово! Синие губы, фиолетовые пальцы, ладошки — в волдырях от укусов.

— А как же комары: не забоишься?

— Не-е… Ма-а, возьми с собой…

Алая струя необоримо брызжет из-за тёмной зубчатой стены леса. Тепло, охватывающее, затопляющее грудь. Новый зов, сотрясающий глубины души. Зов сердца?

— Смотри: это солнце встаёт для нас с тобой!

— Нет, оно — чужое. А наше…наше зашло вчера. Просто я тебя не люблю…

Скрип-скрип…

— Глупо пытаться возвратить канувший в вечность закат, смертный! Сейчас ты и сам понимаешь, что это было лишь испытание. Вечерняя Заря никогда не даётся в руки: маня и очаровывая, неизменно уходит она в Предвечный Чертог. И горе тому, кто всю жизнь живёт мыслью о невозвратном! Ты рождён вечно служить Рассвету, малыш. Постарайся это понять!

— Но жить тем, что неизменно пройдёт мимо тебя — и станет, в свою очередь, Закатом!?

— Тем выше Служение…

Зелёные стены. Зелёные своды. Пряные заревые березняки с одуряющим запахом Живой Земли. Коронованные солнцем красноствольные колоннады сосняков. Розовые волны кипрейных озёр, расплескавшиеся по потаённым вырубкам. Чарующее, уносящее в нирвану состояние души и тела. Грёзы, грёзы наяву…

Тени, неслышные волшебные тени из давней сказки. Дивный Народ из ушедшего за Круги Мира запределья. Эльфы! Воздух дрожит, сгущается, нежно и прохладно касается щеки…

— Мы являемся только друзьям, смертный! Но Перворождённые не властны более над вашими путями…

— Но хотя бы только увидеть её!

— Ты же знаешь, что это невозможно. Лучиэнь стала одной из вас — и умерла. Не ищи её, человек!

Воздух дрожит, оседает, крупные капли росного пота падают, словно слёзы, с листвы в задумчиво склонившиеся травы.

— Не ищи её, человек… — голос, ровно уж в нору, мягко уползает вглубь лесов, теряется в сумрачных шатрах елей, растворяется в золотистом тумане полян.

— Постойте, я только хочу ска… — но наваждение уже исчезло, рассыпалось невесомой цветочной пыльцой…

Трели проснувшихся птах победно раздаются в недосягаемости древесных крон. Землянички — словно капельки сгустившейся крови, оросившей подножья древних сосен. Не успевшие упасть росы ослепительно сверкают в лучах поднимающегося над лесами светила. И сознание, несчастное сознание, вдруг, словно ослепительная фиолетовая молния пронизывает до предела простая мысль: предназначение! Но как?!

Втайне созрев, порадовать напоследок других своей сладостью? Засиять тысячью лучей, привлекая и восхищая взоры перед тем, как Свет обратит тебя в самоё себя, увлекая к вратам Предвечного Чертога? Или попросту петь обо всём этом, забравшись на самую верхотуру, радуясь каждому прожитому дню и не особо рассчитывая на аплодисменты тех, кто внизу? Так ли это? Кто скажет?

Лес, сказочный утренний лес, окружающий меня со всех сторон, мудро и дипломатично молчит…

Июнь 1997 года — январь 2003 года