На лесных берегах

Давно пропал апрель в бегах
И близко веянье жары.
На приузольских берегах
Раскинул май свои ковры.
И дочкой снега, внучкой льда,
По изначальному пути
Сбегает к устью та вода,
Куда повторно не войти.

Стройный красноствольный сосняк лихо карабкается вверх по крутому склону. Он как будто бы стремится достичь залитого светом бездонного неба. А может, просто хочет схватить своими колючими ветвями за пухлые бока одно из тех облаков, что медленно проплывают в голубой вышине. Но и для этой цели сосняк всё же не вышел ростом. Даже взобравшись на самую верхотуру, деревья не достают до пышных облачных перин, и последние следуют туда, куда несут их воздушные токи.

Суровые ели, выстроившиеся на обрывистом берегу, тёмными зубчатыми конусами отражаются в желтовато-зелёной, струящейся куда-то на полудень воде. В их полку — опять потери. Здесь, на маленьком клочке узольского берега, подмытые очередным половодьем, рухнули в реку сразу два дерева. Рухнули — да так и лежат там, на голых телах погибших ранее их. Комли с колтунами переплетённых корней покоятся на узкой полоске песчаного пляжа, макушки, колеблемые течением, — почти на середине реки. Если посмотреть снизу, от воды, то можно сходу определить, чья очередь следующая. Почва из-под некоторых деревьев уже наполовину вымыта, раскоряченные корни безуспешно пытаются схватиться за воздух. Ещё один паводок, просто сильный шквал ветра, — и их нацеленные в зенит макушки в мгновение ока окажутся в неглубоких узольских водах.

Серебристые от времени коряги выглядывают из пронизываемых солнечными лучами струй. Невдалеке от берега, на корявом чёрном суку, воздетом над водой, словно когтистая лапа какого-то сказочного страшилища, неподвижно примостилась небольшая пичуга. Обладая довольно нескладным телосложением, она, тем не менее, отличается броской, почти что тропической окраской. То голубой зимородок, завзятый рыболов-профессионал, выжидает случая выхватить из воды зазевавшуюся рыбёшку. И таковой не заставляет себя ждать. Сверкнув на солнце ярким оперением, стремительной сине-рыжей пулей проносится зимородок над водой. И вот уже один из стайки гревшихся на отмели беспечных пескарей обречённо машет хвостом, схваченный поперёк туловища. Низко, над самой поверхностью, пролетает птица, скрываясь за ближайшим поворотом извилистой береговой линии. Не иначе, где-то там, в укромной гнездовой норке, вырытой в отвесном берегу, сидит на недавно снесённых яйцах самка. И именно ей заботливый супруг понёс столь необходимый сейчас провиант.

Тихая река Узола! Рождающаяся где-то в глубинах ковернинских лесов, вьёт она свои бесчисленные петли-узелки по нижегородским землям, являя на своём протяжении ландшафты неописуемой красоты. Неширокая, мелководная, она даже не дочь, скорее, внучка великой российской реки. И подобно тому, как набегавшаяся по приволью юная проказница бросается на шею к любимой бабушке, так и узольские воды, ликуя, сливаются с волжскими близ села Николо-Погост.

Лесные узольские берега… Живописнейшие, прекраснейшие места, цитадель тишины и покоя, оплот первозданной природы. Они ещё пытаются оставаться таковыми, несмотря на увеличивающиеся год от года рубки леса, на проникающие всё дальше в сокровенные уголки орды горе-туристов. Они до сей поры остаются излюбленной зоной отдыха городчан. А сколько детских и юношеских лагерей отдыха расположено на них! Десятки других малых речек и ручьёв: Хохломка, Руйка, Лемша, Голубиха, Городиславка, множество иных, подчас безымянных, роющих русла по лесным дебрям, питают, в свою очередь, старшую сестру, вливаясь в неё на всём её протяжении. И как не хочется, чтобы чистая река превратилась в сточную канаву, а покрытые остатками «шишкинских» боров берега — в большую свалку бытовых отходов!..

Чуть далее берег понижается. Невысокие обрывчики уступают место пологому песчаному пляжу, местами поросшему мясистыми листьями мать-и-мачехи. Небольшой серый куличок на ходулеобразных ножках суетливо бегает близ уреза воды, выискивая что-то средь ярких осок. Отчётливо видимая в прозрачной воде, стайка некрупных окуней стоит головами против течения, лениво шевеля красными плавниками, подставляет солнышку полосатые спины. Совсем неподалёку раздаётся громкий всплеск: ушла под воду, ударив по ней хвостом, всплывавшая набрать воздуха ондатра. Окуни испуганно бросаются врассыпную. Великолепные бирюзовые ручейники, помахав над поверхностью изумительными крыльями-пропеллерами, притомившись, присаживаются на стебли водяных растений, выгибая коромыслом изящное тонкое тело.

По крохотному, всего в несколько шагов, песчаному осерёдку, нервно подёргивая хвостиком, снуёт белая трясогузка. А её жёлтые родственницы насвистывают незамысловатые мелодии средь утопающей в зелени трав луговины, поросшей старыми дуплистыми ольхами. Переливаясь металлическими отблесками тёмного оперения, скворцы, хозяева дупел, голосят близ них странные песни, состоящие, кажется, из одних заимствований из репертуара других пернатых. Скворцы — великие плагиаторы!

Заросли тальника на противоположном берегу подступили к самой воде. И средь них, до сей поры безмятежно слушавших вкрадчивые шёпоты и переливчатое журчание вод, перекрывая отдалённые концерты зябликов, да и все иные звуки, раздаются сочные, ни с чем не сравнимые соловьиные трели…

А воды реки бегут над плёсами и перекатами, над тысячами замытых песком коряг и топляков, резко виляя в коленах и плавно поворачивая в излучинах; стремятся мимо невысоких яров, покрытых хвойным лесом, вдоль низинных берегов, густо поросших талом и ольховником; протекают через людские селения, проносятся под переброшенными через них мостами. И если внимательно вслушаться в голос вод, проникнуть в глубину его интонаций, начинаешь как будто понимать его. И чем больше слушаешь, тем больше ярких, живых мыслеобразов рождается в уме…

Парные утренние туманы, затянувшие сонную ещё гладь. Замершие, ставшие какими-то нереальными фигуры рыбаков, склонившихся над длинными удилищами. Сверкнувший серебристый бок рыбки, выхваченной из родной стихии…

Жаркий, отвесно падающий нестерпимо-яркими лучами полдень. Снопы брызг от бросающихся в реку загорелых тел. Пронзительные детские визги, волны, набегающие на влажный заплёсок…

Алые закатные сполохи в едва колеблемой вечерними дуновениями воде. Орды звенящего гнуса и чертящие воздух ласточки-береговушки. Доносящаяся откуда-то издалека старая, удивительно знакомая мелодия. Из тех, что подчас заставляют сладко заныть огрубевшее сердце…

Полная, сияющая луна и бегущая маслянисто-чёрной водой зыбкая золотистая дорожка. Кричащий что-то на своём чудном наречии костёр, пылающий прямо на берегу. Палатка, разбитая на уютной поляне. Ароматный запах рыбацкой ухи из закопчённого котелка…

Тихие осенние заводи с золотисто-охряным ковром палых листьев, медленно кружащихся в прощальном танце перед долгой дорогой в никуда…

Закованное в ледяной панцирь русло меж одетых в белое склонов, по которому, извиваясь в такт поворотам реки, струится куда-то серебристо-скрипящая лыжня…

Узола, тихая лесная река, дорогая, милая сердцу, как и вся природа родного края.

Май 1998 года — март 2003 года