Ночь из детства

Перевелись мечты? Пустое!
И убеждённый — на все сто! —
Благоуханной темнотою
Я унесуся в царство то,
Где исцеляют дней смятенье,
Переплетаясь, явь со сном,
И водяниц прозрачных пенье
Заворожит в краю лесном.

Золотисто-щербатая краюшка прибывающей луны низко висит на горизонте июльского неба. Ночь, тёплая ночь, безмятежная, щедро напоенная благоуханием цветущих трав, с каким-то особым, только ей присущим очарованием вступает в свои права…

Конечно, правильнее было бы назвать это время затянувшимися до неприличия сумерками. Ибо какая уж ночь на Купалу, когда заря вечерняя целуется с утренней зорькой? Так, одно название… Не успеют угаснуть сполохи северо-запада, высыпать на воронёном небе редкие огоньки звёзд, глядь, через часок-другой северо-восток начинает заниматься. Сначала бледно-зелёным, затем — соломенно-жёлтым… Но это — немного погодя, а сейчас выси приобретают всё более и более густой оттенок. И вот уже наиболее яркие звёзды, маячки, сияющие из непостижимых глубин вселенной, медленно, словно нехотя, загораются внутри гигантской полусферы, накрывшей засыпающую землю. Извечный летний треугольник: Вега — Денеб — Альтаир. Великий Космос, неведомый, пугающий и, вместе с тем, неимоверно притягательный.

Правда, «звёздные» часы для созерцателей ночного неба наступят позже, во второй декаде августа. Как занимательно было в минувшие годы, ещё парнишкой, забираться на крышу дома, и там, лёжа вверх лицом на приятно холодящем спину кровельном железе, наблюдать, как прочерчивают исходящее брызгами звёздного молока небо бесшумные огненные стрелы метеорного потока Персеидов!

Однако, пора оторвать взгляд от звёздных пастбищ! Во-первых, не следя за дорогой, можно запросто заехать в кювет. А во-вторых, в такую волшебную, сказочную пору, как купальская ночь, и здесь, в царстве земном, найдётся немало достойных внимания диковин. И вообще: всё окружающее нас на самом деле исполнено нездешнего волшебства. Надо только уметь видеть это!

Вот таинственно сомкнулись вдоль обочин травяные джунгли. Не шелохнутся, не дрогнут, зато наполнены до предела оглушающим стрёкотом кузнечиков. Сотни больших и малых трещоток, словно соревнуясь друг с другом, звенят в различных концах придорожья. А от дальнего болотца вторит этому концерту сводный лягушачий оркестр. Не раздражает, нет: родно, знакомо, мило уху!

Едва заметно серебрясь в лунном луче, дремлет озимая рожь. А может, только кажется, что дремлет? Смутные, туманные образы возникают над застывшими, наклонившимися к земле колосьями, и так же внезапно исчезают, бесследно растворившись в ночной синеве. И почему-то очень хочется, чтобы это были добрые полевые духи, поставленные здесь блюсти урожай.

Где-то в глубинах полей рождается крик. Жалобный, протяжный, разносится он окрест, замирая вдали, у самой стены тёмного зубчатого леса. Ну как тут не вспомнить легенды о дедушке-полевичке!? Он кричал, не иначе! А о чём — сие неведомо…

Новые бесшумные тени, заметавшиеся в неподвижном воздухе, привлекают внимание, заставляют ещё более расширяться привыкшие к полумраку зрачки. Резкие, крутые виражи, умопомрачительные кульбиты воздушного танца. Что за таинственные летуны? Да это же ночные ласточки, козодои, вылетели на охоту за насекомыми!

Лес с обеих сторон подступает к дороге, хватает её в свои тёмные объятья. Днём и не лес это вовсе, так себе, одно название. Но сейчас… Сейчас это дивное, неведомое царство, иной мир, обитель и тронный зал самого Лесного Владыки. Как там это у Василия Андреевича Жуковского? «Он в тёмной короне, с густой бородой…»… Пора, однако же, включать свет: дороги совсем не видно!

Жужжание динамки едва нарушает вязкую ночную глушь. Неожиданно яркий сноп света выхватывает из цепких щупалец тьмы то придорожную рябинку, то серый, лишённый коры, ствол мёртвой сосны, то… Что это?!!

Впечатление такое, будто сейчас, в самый пик лета, нежданно-негаданно с небес повалил хлопьями густой снег. То, привлечённые внезапно вспыхнувшим светом, в его луче начинают кружиться сотни, тысячи белесых крылатых созданий. Стая ночных бабочек вьётся вокруг велосипеда в волшебном, феерическом танце. Иные мягко задевают крыльями его седока, будто очаровывая того, уводя своими танцами в дивные чертоги Нездешнего Королевства. Интересно, как это всё выглядит со стороны? Да, опять Жуковский, на сей раз — наяву:

«Ко мне, мой младенец: в чащобе моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей.
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая — тебя усыплять…»

Ну, усыпить, — это навряд ли! Поигрались — и будет! С лёгким щелчком ротор динамки отскакивает от колеса, — и неисчислимое потомство Лесного Царя, мгновенно отстав, возвращается в заповедные чертоги своего властного отца…

С вершин приузольских елей беззвучно срывается пара больших птиц. Неровным, пляшущим полётом совы перелетают реку и скрываются из глаз в недрах высокоствольного сосняка на другом берегу. Вода в зыбком лунном свете лоснится, словно кусок отборного антрацита. Чуть слышно щебечет она что-то на своём непонятном наречии под обрывистыми откосами в местах изгибов речных колен. О чём? Кто знает… Может, сетует на то, что не приходят более на её берега русые девушки в длинных льняных одеждах, не пускают по её тихим струям снятые с чела венки с крохотным светлячком священного купальского огня? Что не разводят средь прибрежных полян костры в честь Изначального Покровителя Матушки-Земли, не прыгают через них, загадывая при том светлые и чистые желания, счастливые юные пары? А может, просто поёт вода от избытка чувств, не обращая внимания на все суеты нынешнего человечества, слишком уж возгордившегося своим «божественным» происхождением?

Нет, костры-то, конечно, палят и нынче, да только кто? Сидят, в большинстве своём, подле них горе-туристы и пьют, морщась, (разве от доброго морщатся?!) горькую отраву, дьявольское пойло, завезённое на погибель русской земле…

Промеж пушистых елей на привольном узольском берегу густо разросся папоротник. Сейчас это — просто сплошные тёмные заросли, лишь на более светлом фоне выходящей к реке прогалины можно различить силуэты огромных перистых листьев.

— Будет цвести?! Не будет?!

Чиркает спичка. На старенькой «Ракете» — одиннадцать пятьдесят пять. Томительно, словно целая вечность, тянутся последние минуты перед полуночью…

— Ну же, ну!!!

Но сумрачный подлесок уже не оживляется более ни одной искрой. Сказочный жар-огнецвет и не думает даваться в руки. Да, брат, эта сказка пока не для тебя!

— Пока что — да! Но ведь существуют и другие. И ты их немало повидал, даже в сегодняшнем, столь коротком путешествии. Живи сказкой, верь в неё, и тогда, рано или поздно, она распахнёт для тебя свои сияющие двери! Верь Мне: ведь всё в этом мире держится на Вере и Любви. Так уж Я это устроил…

— Кто ты?!

— В своё время ты узнаешь и это. А пока… Пока Я живу в твоём сердце, сынок, и это — величайшее откровение сего бренного мира.

Близ смутно белеющего на другом берегу пляжа неясно скользят какие-то тени. Легчайшие вуали туманов уже парят над коврами прибрежных осок. К утру, до которого осталось всего ничего, они загустеют, повиснут ещё ниже. И тогда в темнеющих разрывах меж ними приоткроются дверцы в иные миры. Стройные фигуры водяниц поплывут в дивном хороводе над притихшими водами. Стайка юных дриад, освободившихся на время от цепких древесных объятий, невесомыми изумрудными искрами мелькнёт над сонной поляной. Над поверхностью дремотного омута раздастся тяжёлый всплеск, широкие круги разбегутся во все стороны по речной глади. То покрытый серебристой чешуёй водяной, решив поозоровать напоследок, ударит по воде широким рыбьим хвостом перед тем, как забиться под какую-нибудь налимью корягу. И даже в изменившемся, ставшем более осмысленным журчании реки послышится запредельное пение, зовущее, манящее за собой…

Ночь, безмятежная купальская ночь, сказочная, словно бы пришедшая из далёкого детства, ещё полноправно царит над спящей землёй. Волшебный летний треугольник, Вега — Денеб — Альтаир, вовсю блещет на тёмном бархате небосклона. Но порозовевшая лунная краюшка уже скрылась за зазубренными верхушками лесов поузолья. А если, поднявшись в воздух, воспарить над ними, подобно вновь появившимся совам-неясытям, то можно увидеть, как далеко-далеко отсюда, на северо-востоке, у самого края горизонта появилась узкая зеленоватая полоска, — предвестница грядущего рассвета.

Июль 1998 года — май 2003 года