В копне ржаной соломы

Как в позабытом детском сне,
Опять лежу в ржаной копне
И в глубину своих очей
Вбираю тёмный лёт грачей
И золотой полёт листвы
По беспределью синевы,
И ветер, что плясать солощ
Над увяданьем робких рощ,
И небеса без края-дна…
И шелестит мне та копна,
Как в позабытом детском сне,
О том, что счастье здесь, во мне…

Ну вот, и позади один из самых удачливых грибных сезонов, ибо лето 1998 года было куда как щедро на грибки. Благословенная матушка-земля порождала их ныне целыми легионами. Но сейчас — всё, финал. Найденные сегодня подосиновики — прощальный дар леса, не сулящий уже никаких дальнейших перспектив…

Златокудрые приузольские березняки, на которые уже легла неизгладимая печать осенней обречённости, нежатся под ласковыми лучами сентябрьского солнышка. На ясно-голубом фоне они кажутся волшебными сетями, полными пленённых золотых рыб. Временами откуда-то из безоблачной бездони небесного купола налетает порыв озорного ветра. Лихо проносясь над узольской долиной, словно шаловливый мальчуган трясёт он невода берёз, и с тех стайками освободившихся рыбок в синь-море медленно плывёт листопад. Воздух удивительно прозрачен, дали горизонта ясны и близки, а то, что будущее неясно и туманно… Что ж, и в этом есть свой особенный, неповторимый шарм!

Выпуклое поле против Сбоихи, покрытое щетиной серой колючей стерни, временами кажется чьей-то огромной макушкой, стриженной «под бобрик». Несколько брошенных копен соломы, по каким-то причинам не свезённых в скирды, — идеальное место для отдыха. Как хорошо мечтать, лёжа в копне обычной ржаной соломы, раскинув руки крестом, впиваясь глазами в раскинувшуюся вверху лазурную глубину и провожая долгим взглядом кочующие там птичьи стаи, вспоминать родное, светлое, доброе, ибо о плохом и грязном здесь просто не думается! Тело лежит в копне, а сознание… Сознание, воспарив над увядающей осенней землёй, чудесным образом пронизав пространство и время, оказывается то в неистово звенящих майских березняках, то в пестрящих многоцветьем трав суходолах перволетья. То в раздумье сидит оно на поросшем рогозом и осоками берегу тихого лесного озера, то созерцает стремительный бег мутно-коричневых вод буйного весеннего паводка.

Нескончаемые, вечно новые грибные походы, жаркие боры и закутанные в тёплые грибные туманы поляны, непросыхающие росы коренной грибородной поры, студяные пожары крон времён её заката. Встречи и росстани, обретения и потери, милые сердцу отголоски ушедших дней и лет! Да, время уходит, его не повернёшь вспять. Лишь ненадолго может вызвать призрак минувшего колдовство, называемое человеческой памятью. А жизнь идёт, стремится, летит, чем дальше, тем быстрее. Вот и оглянуться не успел, а скоро пятый десяток…

Неожиданный шорох возвращает к действительности. Неясные шуршащие звуки доносятся из глубины копны. Утихли… Вот опять…

Всего в каком-то метре от лица солома начинает колебаться. Ещё мгновение — и усатая мордочка, поблёскивая бусинками живых, смышлёных глаз, появляется над поверхностью копны. Крохотный пятачок беспокойно принюхивается, но не вынюхав ничего подозрительного (запах развалившейся на соломе двуногой громадины, видимо, не в счёт), зверёк вылезает на поверхность полностью, встаёт на задние лапки — и замирает столбиком, прижав передние к груди. Небольшое, с ладонь длиной, вытянутое тельце красновато-бурого цвета, белые брюшко и грудка, нервно подрагивающий короткий хвостик, острая мордочка с небольшими ушами. Ласка, самый мелкий представитель куньих, проверяет здесь копны и скирды на предмет наличия мышей и полёвок. И горе тому неосторожному грызуну, что попадётся ей на пути! Кровожадность этого маленького существа, невольного стража людского урожая, далеко превосходит таковую у крупных хищников. А ведь по внешнему виду не скажешь — милая, симпатичная зверушка. Да, хорошо в данной ситуации быть не лягушкой или полёвкой, а человеком!

Ласка вновь ныряет в солому. Вновь раздаются внутри копны смутные шорохи. Затем усатая физиономия выглядывает в другом месте, уже значительно ниже, опять скрывается, и так — несколько раз. Челночный метод поиска. Как же, знакомо! Именно так прочёсывает грибные угодья тот, кто дока в тихой охоте: профессионально и основательно, не пропуская ни одной пяди. У кого глаз востёр и навык имеется, и после людей наломает себе отборного гриба, да такого, что коллеги только ахать будут. Настоящий мастер — не то, что ротозеи, у которых на голове галки гнёзда вьют!

Видимо, копёнка оказалась неурожайной (не иначе, я всех мышей распугал!) и ласка, струясь меж щетин стерни, короткими прыжками удаляется в направлении соседней кучи соломы. Последний раз мелькает ржаво-бурая спинка, — и предприимчивый зверёк скрывается из виду. И вновь небо с рассыпавшимися по нему чёрными точками стай врановых птиц, золотистая копна ржаной соломы, озаряемая косыми солнечными лучами, лёгкий ветерок, приятно обтекающий обнажённую голову, в которой опять начинают рождаться, наслаиваться друг на друга образы минувшего, прерванные было нежданным появлением маленькой хищницы. И опять, в который уже раз, убийственный, заслоняющий всё и вся вопрос: а дальше то что?! Вроде, жить стараюсь по совести, с природой общаюсь на полную катушку… Ну а кончится в один прекрасный момент эта блажь?

Большой аспидно-чёрный ворон, прилетевший откуда-то со стороны дальних ферм, тяжело планирует на верхушку скирды. Сделав несколько шагов, он деловито, по-хозяйски оглядывается. Убедившись, что на поле всё спокойно, гортанно выдаёт:

— Крок-крок-крок! — и с важным видом прохаживается взад-вперёд.

Разве спросить у вещей птицы совета: а правильно ли живу, не желая совершать великих открытий и подвигов, довольствуясь скромной жизнью в захолустном городке? Истинное ли счастье нахожу там, где его, подчас, никто и не видит: в тихих радостях грибных охот, в духовном слиянии с природой, в созерцании её неброских красот? Не мелко ли это, а? Но ведь наш мир — двойственен, и всё «великое», если оно только не связано с истинной духовностью, рано или поздно влечёт за собой и великие бедствия. А как же назвать человека, что не может прозреть их? Разве что великим глупцом…

Но спросить я не успеваю. Большая птица, неуклюже подпрыгнув, тяжело взмахивая крыльями, устремляется туда, где средь строгой зелени ельников и охваченных пожаром осени березняков вьёт свои петли неторопливая лесная река Узола. Где-то в поднебесье в последний раз раздаётся «крок-крок-крок!» — и всё стихает.

Улетел… Ну, это и к лучшему. Спрашивать совета я более не хочу, ибо ведаю истину. Она вошла в открытое сердце за те секунды, пока я наблюдал отлёт крылатого вещуна. Я всей кожей чувствую благое тепло, поднимающееся из самых сокровенных глубин и затопляющее всё моё существо. И мне вдруг кажется, что маленькая копна, брошенная посередь убранного российского поля, крепко сжимает моё тело в своих мягких золотистых объятиях…

Сентябрь 1998 года — январь 2003 года