О чём молчит озеро

Молчание мглистых предутренних вод,
Затерянных в хвойной глуши.
Скользящие в сумраке тени. И вот,
Видением чистой души,
Легко по туманам ступает ОНА,
Струясь неземным серебром,
И счастье — без края, и небо — без дна,
И воздух напоен добром.

Таинственный предрассветный час. Сверкающий серпик месяца словно застрял своими рожками в кроне высоченной сосны. На полускрытой вуалями туманов спокойной глади лесного озера от него протянулась зыбкая серебристая дорожка. Пряная, росная тишь, лишь изредка прерываемая жалобно-протяжным стоном какой-то ночной птицы. Сладким предутренним сном забылись застывшие на водном зеркале жёлтые кубышки. Не слышно ни всплесков, ни урчания лягушек, что имеют обыкновение задавать громозвучные концерты, забившись в густую зелёную ряску близ берегов: под утро угомонились и они. Чуткое, сторожкое забытьё. Но время идёт, и небо на востоке начинает понемногу светлеть.

То ли мнится, то ли наяву: чудной, дивный образ восстаёт средь дымящейся испарениями глади. Неведомое, загадочное существо, дитя туманов, лунного света и тихих вод. Лёгкие, прозрачно-невесомые одежды не скрывают неземной красоты стан из искрящихся водяных струй. Глаза такие, как будто изумруд здешних осок вдруг засиял лунным блеском. Грациозно, плавно выступает пришелица по воде, яко посуху. Хозяйка Озера! Вот и не верь после этого сказкам…

Ближе и ближе по сверкающей, ставшей как будто ещё ярче лунной дорожке. Зов, влекущий нежный зов, завораживающий сердце. Высоко воздетые в приветствии тонкие девичьи руки. Руки? Нет, уже белые лебединые крылья! Бред какой-то…

Сильный взмах, — и видение рассыпается мириадами крошечных сверкающих брызг. Блеск их на мгновение заставляет зажмуриться… Где же ты, сказка наяву?! Небольшое белое облачко медленно тает в центре озера. Курящиеся над поверхностью туманы, месяц, золотящий спинки осок, оцепенелые рогозы, стоящие по стойке «смирно» старые сосны…

Нежно-розовая утренняя зорька робко, исподволь, окрашивает небо. На этом пастельном фоне ещё чётче выделяются зубчато-чёрные еловые силуэты. Девственная, заповедная тишина укромного уголка уже нарушается первыми рассветными звуками. Ещё немного — и где-то в берёзах подают голос вылетевшие на кормёжку зяблики. Что-то гнусаво канючит, кружась над самой водой, невесть откуда взявшаяся темноголовая озёрная чайка. Из-за кромки леса, обступившего озеро со всех сторон, появляется пара неторопливо летящих серых цапель. Несколько кругов над осоками, плеск широких крыл, и вот уже голенастые гостьи степенно, ровно домохозяйки по рынку, бродят по отмели, выхватывая затаившихся в ряске головастиков и желтоглазых мраморных лягушат, выдавших себя неосторожным движением или оказавшихся не слишком проворными.

Лучи солнца, приподнявшегося над лесом, золотят тихую гладь, делая её похожей на расплав драгоценного металла в тигле ювелира. Вода улыбается утру тысячами ослепительных улыбок. Кувшинки доверчиво раскрывают навстречу потокам света сомкнувшиеся на ночь цветы. Стрекозы, ручейники, слепни, коротавшие ночь на стеблях и листьях растений, с первыми лучами солнца пробуждаются, сбрасывают с себя оцепенение, расправляют крылья, срываются с места, устремляясь в полёт. Выползшие из укромных щелей водомерки, водяные блохи и прочая живность, столь многочисленная в подобных местах, выделывая немыслимые виражи, ровно мастера фигурного катания скользят по поверхности. Сквозь пронизанную светом мелкую воду видно: по подводной части стебля рогоза едва заметно движется прудовик, влача на себе домик, свёрнутый в причудливую спираль. А у дна, в иле, поблёскивая чешуйчатыми доспехами, уже вовсю роются в поисках добычи золотистые караси…

Крохотный мудрый мирок, живущий по изначальным законам — и не смеющий претендовать на большее! Сколь беззащитен он перед алчностью и равнодушием, довлеющими ныне над душами тех, кто Вышним промыслом поставлен над иными тварями: блюсти и охранять, а отнюдь не разрушать этот порядок! Ибо разрушив его, разрушитель не сможет выжить и сам: таково Великое Единство всего сущего…

Вязкий, жаркий полдень. Небольшой клин матёрого ельника на берегу, служивший когда-то тенистым загоном для отдыха скота. Старые, потемневшие жерди загородки прибиты прямо к покрытым потёками живицы стволам. Изрядно поредевшее стадо редко пасётся тут, а раскидистые, облапистые кроны по-прежнему дарят густую тень. Но шустрые солнечные лучи находят-таки лазейки средь покрытых сивыми лишайниками еловых лап, достигают подножья стволов, окрашивая бурую отмершую хвою и мхи яркими веснушчатыми бликами. А воздух, погружённый в мягкий полумрак, кажется пронизанным пересекающимися во всех направлениях золотыми нитями — очередное чародейство солнца и леса, явленное тем, кто может видеть.

В корзине у ног — две банки, полные душистой спелой земляникой, даром здешних кипрейных вырубков, замуравлённых дорог да белоногих берёзовых молодняков с пышными папоротниковыми хороводами. В груди, под рубахой, одно сердце, бесценный подарок, дар горних высей, полное чем-то тёплым и чуточку грустным. Нудно звеня, поёт комар над ухом. О чём? О нескладной комариной жизни, не имеющей своих радостей — и вынужденной питаться чужой, ибо кровь и олицетворяет радость? Какой же ты, братец, настырный! Чёрт с тобой, садись и пей! По крайней мере, буду знать, что заимел в этом мире кровного собрата…

В центре озерка, близ поросшей осоками отмели, кряковая утка со своим выводком. Когда она ныряет, птенцы, уже мало чем отличающиеся от мамаши, качаются на расходящейся концентрическими кругами зыби, словно какие-то диковинные поплавки…

Как же, как же я не хочу, чтоб этот очаровательный лесной уголок, со всей населяющей его живностью, когда-либо исчез под натиском «цивилизации»! Божий дар никогда не даётся для ничтожных дел. Так пусть же то, что я владею словом, послужит оружием в противоборстве с теми, кто возомнил себя мудрее Творца! И, словно бы подтверждая правильность размышлений, знойная сонная истома, очарование безлюдья и близости к природе быстро перестраивают сознание на лирический лад:

Манит блеск прохладной глади… Ты, пожар души,
В эту чашу, Бога ради, влиться поспеши!
Ведь не чахнет год от года (вот пришло на ум!)
Жизнь озёрного народа без царей и Дум!

Разлуки и встречи, мимоходные, кратковременные свидания, часовые бдения на мхах за чисткой обильного грибного урожая, пристальные гляделки на водное зеркало, видения, сказочные образы…

Задумчивый сероглазый вечер, бросивший на притихшую гладь лиловые тени, перемежённые алыми бликами. Давно забились в осоки утята. С гнёзд в прибрежных кустах, словно провожая уходящее светило, пищат птенцы камышёвок. Басовито подают голос лягушки, хотя куда этим жалким потугам до минувших позднемайских концертов! Обалдевшие, шальные смерчики мошкары вьются над водой в напоенном влажной теплотой воздухе…

Быстро смеркается. Озеро покрывает лёгкая дымка, прозрачная, как фата невесты. Вот он, таинственный миг! Но, сколько ни смотри, не является взору, легко ступая по тёмному лаку вод, стройный девичий силуэт, не вьётся шлейф невесомого платья по верхушкам осок, не вздымаются к высыпавшим на тёмно-синем небосводе редким звёздам прозрачные руки, неисповедимым образом превращающиеся в огромные белоснежные крылья. Лишь чёрные верхушки леса всё более и более сливаются с окружающей темнотой…

Минувшая, ушедшая за Грань Времён Русь. Сокровенные, сказочные существа: русалки и лешие, гуменники и домовые, добрый дедушка Берендей, пребывание во владениях которого — отрада для души, тоскующей о простом и истинном. Хозяйка Озера…

— Где же ты, моё дивное виденье, моя нежданная любовь?!

Любовь? Но у моей Любови волосы цвета спелой ржаной соломы и смешные веснушки на носу! Скорее это…

— Где ты, сестрица, что с тобой!??

И словно в ответ на зов души, из какого-то неимоверно дальнего далека, из самого сердца Нездешних Вод (или это только мерещится мне?) запредельно-печально доносится:

— Мне страшно, брат! Ваш мир… — и больше ни звука.

Мёртвая, вязкая тишина повисает в лесах. Озеро молчит, и над ним, странно перемигиваясь, мерцают неяркие светлячки лукавых летних звёзд.

Июль 1999 года — январь 2003 года