Последний оплот

Здесь сосны и ели выше
Иных человечьих душ.
Авдеевский лес всё слышит:
Не бог весть какая глушь!
Мудрейший ведун-целитель,
Простяга — с любым на «ты»,
Авдеевский лес хранитель
Гармонии красоты…

Мягкое безветрие февральской оттепели. Горизонт подёрнут мутной туманной дымкой, сквозь которую просвечивает стена всё ещё далёкого леса.

Ровное, матово-белое поле. Лёгкие снежинки, кружась, падают с затянутого блеклой поволокой неба, припорашивают уходящую вдаль лыжню, тают, соприкасаясь с разрумянившимися щеками. Старенькие лыжи со скрипом скользят полузанесённой, местами и вовсе исчезающей колеёй. Ведь их хозяин — любитель неторопливых прогулок. А все эти скоростные забеги, после которых язык вываливается на плечо, а одежда насквозь пропитывается потом… Нет, это не для него! К тому же, спешить особо и некуда. Ни сзади, ни впереди, несмотря на выходной день, не видно ни одного лыжника, да и вообще ни единой живой души. Лишь на задах укрытого сивыми снегами Кумохина молчком, без обычного карканья, делят найденную в сугробе добычу несколько воронов, тех, что из года в год гнездятся на старых соснах Авдеевского леса. Что ж, ныне у людей иные проблемы, иные заботы! И редкий любитель лыжных прогулок предстанет взору стороннего наблюдателя, буде тот изъявит желание часок-другой взирать на укутанные снегами поля…

Лыжня перескакивает через дорогу и, петляя меж древесных стволов, углубляется в недра леса. Здесь она чуть более накатана, но воспользоваться этим, чтобы прокатиться с ветерком, я не хочу. Зачем сходу проскакивать лес, где на каждом шагу — зимняя сказка?! Безветрие и лёгкие снегопады последних дней сделали его удивительно красивым. Укутанные снеговыми перинами пни и кусты, небольшие ёлочки в белых манто, словно облачённые в варежки из светлого пуха лапы старых деревьев, изредка роняющие эти зимние подарки в наметённые у комлей сугробы. Застыл лес, не шелохнётся, словно в оцепенелом сне. Но сон этот — лишь видимость. Жизнь присутствует и здесь, в царстве холода и снегов.

— Остановись, человек!

Послушный этому негласному приказу, покорно замираю меж стройными мачтовыми стволами. С ближайшей ели бесшумной тенью срывается большая серо-бурая птица, и так же бесшумно исчезает в чаще. Лишь падающие с задетых мягкими крыльями еловых лап комья снега отмечают её путь. Сова-неясыть, основная добытчица мышей, одна из немногих хищных птиц, что решаются зимовать в наших широтах.

А летопись жизни её потенциальных жертв, лесных грызунов, она вся на белых снеговых страницах, вплоть до мельчайшей запятой. Читай, кто умеет! Скрип лыж не заглушает сейчас негромкие стуки больших пёстрых дятлов, добывающих из-под коры забившихся туда на зимовку насекомых. А если хорошенько прислушаться, то можно услышать доносящийся с одной из просек тихий, мелодичный свист. То перекликаются меж собой снегири, ищущие пропитания в зарослях сухих бурьянов. Ведь рябина, до которой так охочи розовогрудые, похожие на яблоки пичуги, давным-давно уже съедена…

Есть и один плюс у запорошённых вьюгами зимних лесов: сокрыты, хоть и временно, многие следы мерзких деяний человека. Причём к захламлению Авдеевского леса, этого уникального реликтового уголка, приложили руку все: от доблестных защитников родины до жителей близлежащих сёл, тишком носящих туда свои бытовые отходы. Один Бог знает, сколько ржавого железа разбросано окрест покинутой воинской части, и от каких таких причин в этих же окрестностях полно ёлок-мутантов? Таков вот ответный «подарок» существ, гордо величающих себя «венцом творения», за безвозмездно перерабатываемые в целебный бальзам тысячи тонн отравленного выхлопами воздуха, не говоря уже о древесине, грибах-ягодах, травах и прочих дарах русского леса. Да, совесть не купишь ни за какие миллионы. И человеку, начисто лишённому этого качества, обладающему сознанием крыловской свиньи, бесполезно твердить об этих, казалось бы, элементарных истинах. Не поймёт! Да и человек ли это? Отсутствие хвоста и хождение на двух конечностях ещё ничего не значит: вспомните незабвенного Полиграфа Полиграфовича Шарикова!

Авдеевский лес и Узола… Сколько счастливых воспоминаний далёкого детства связано с ними! Как резво крутили мы педали своих стареньких велосипедов, вперегонки стремясь за букетиком первых ветрениц мимо покрытых пухом озими полей! Наивные несмышлёныши, мы не понимали тогда, что истинная любовь к природе в том и заключается, чтоб любоваться цветочными хороводами в их родной стихии, а не волочь домой жалкие трупики. Этого мы ещё не осознавали. Но было и оно, страстное желание познать и стать ближе. А мудрость пришла с годами…

Только неискушённому глазу один уголок леса кажется походящим на другие. В действительности, каждый из них имеет своё лицо. А деревья, эти уголки населяющие, свои характеры и повадки. Маленькие ёлочки прилежны и упорны, старые же ели — хитры, прижимисты и завистливы. Мачтовые сосны — те бесшабашны, заносчивы и высокомерны, но вот их кряжистые родственницы, растущие на отшибе, как и положено отшельницам, мудры, смиренны и терпеливы. Берёзки и осинки — скромны и добродетельны. Лишь раз в году, в пору золотой осени, являют эти золушки своё истинное, буквально королевское величие, сокрытое до поры до времени от нечестивых взоров. Правда, в семье не без урода, и в другой раз они, ровно засидевшиеся в старых девах, начинают нудно жаловаться на свою горемычную жизнь, скрипя и стеная дни и ночи напролёт…

А вот рябинки из подлеска всегда тихи, словно монашки. Простоят лето — и не заметишь. Только глянь по осени, все дела благочестивые — налицо, алеют сочные грозди, выращенные не для себя — для других. Живой пример: бывает и от малых больше проку, чем от тех, кто выше всех вылез. Потому-то и дорого истинному ценителю каждое деревце, каждый кустик. Жаль только, что ценителей в лес приходит — кот наплакал, всё больше те, кто поживы да корысти ищет, или пакость мелкую сделать.

Природа, она ведь как точные часы: тронь, потревожь самую малую пружинку — и пойдёт весь механизм давать сбои. Не отсидимся за стенами квартир городских. Не нам, так детям нашим аукнется, да так, что проклянут они предков своих, бесценный дар не сберегших, а поругавших…

С верхушки старой, одетой в пышные меха снегов сосны гортанно подаёт голос здоровенный угольно-чёрный ворон:

— Крок-крок!

Наверное, готовится к гнездованию. У них, воронов, это дело рано происходит. Благо, и гнездо-то здесь, на этом же дереве, какой уж десяток лет. Скажи, ворон: когда такие времена настанут, что человек, в лес пришедший, не только бумажку аль бутылку там не кинет, а и увидевши чужой мусор, тут же прибирать начнёт, ровно у себя в горнице?! Скажи, не робей, ты, говорят, птица вещая! Ну, чего молчишь?!

Но большая чёрная птица издаёт лишь какой-то неразборчивый звук, снимается с вершины и, громко хлопая крыльями, улетает куда-то за посеребренные сединами макушки зимнего леса. Ворон — птица дошлая: приспособился уже ко всем нашим выходкам, даже пользу для себя извлекает. А остальные живые существа, как же они? Кто защитит их, когда они уже не в силах будут сдерживать наш натиск?! Кто ответит на это?

Авдеевский лес, ближайший к Городцу островок дикой, первозданной природы, обречённо молчит…

Февраль 2000 года — декабрь 2002 года