Жаркий бор

Из лазури пролился
Полдня знойного звон.
Жаркий воздух сгустился
Меж сосновых колонн.
И занудливо, робко
Дребезжит комарьё…
Золотистая тропка!
Помнишь детство моё?

Жаркое, засушливое лето. В воздухе, денно и нощно, удушливый запах дыма: горят леса и торфяники. Бедствие, перед которым отступают на второй план даже страшные пожары 1972 года, охватило всю центральную часть территории России…

После на редкость малоснежной зимы простоял без осадков прохладный май. Лишь пара кратковременных дождей прошла за рекордно сухой июнь, а тот передал эстафету ещё более засушливому июлю. Чего же ждать после такого?! Земляничники попросту выгорели, едва успев завязать ягоду, от грибов остались лишь светлые позапрошлогодние воспоминания. Но тенелюбка черника, обитательница мшистых низинных боров, более защищённых от потери влаги, несмотря на засуху, не только плодоносила, но и сумела дать один из самых рекордных урожаев последних лет…

Дали над полями — словно в туманной сизой дымке, но то — не туман. Смог от нескончаемых пожаров, свирепствующих в соседних районах, в безветренные ночи прижимается к земле и лежит там, не давая роздыху ничему живому.

Посещение лесов давно запрещено. Но, несмотря на запреты, следующие по ковернинскому направлению автобусы несут в своих недрах многочисленные десанты. Как осуждать за неповиновение людей, если для многих из них сбор ягод и последующая реализация — единственный источник существования? Поэтому никто и не спешит гнать ягодников из леса. Тем паче, взбреди это кому-нибудь в голову, сие было бы весьма проблематично: несколько утренних рейсовых автобусов идут, набитые пассажирами «под завязку». Основная часть этой армии сходит на остановке, именуемой «Беккет» — и разбредается по окрестным чащобам…

Жаркий день, жаркий бор, занудные звоны кровопросцев комаров. Густы и необъятны черничники по блиновской дороге. Ходят по ним сборщики, ищут необранные, «сильные» кустики. С краю-то уже всё взято, где-где ягодка промелькнёт средь округлых листиков. Собирать такую — одна маета. Зато нетронутое место видно сразу: не протоптаны ещё стёжки средь зелёного ковра, как окаченного крупной, с голубоватым налётом, ягодой. Вот здесь-то и остаются нашедшие урожайное местечко, и сидят тут часами, передвигаясь по черничнику на карачках и лишь изредка разгибаясь, распрямляя уставшую спину. Хлеб сборщика ох как нелёгок! Только глупец, леса не нюхавший, может сказать:

— Ну, подумаешь, не сеяли, не пахали, пришли — и взяли!

А поди-ка возьми! Да ещё жара, да комары со слепнями… Но сидят в черничнике терпеливые русские женщины, самые терпеливые, наверное, существа на свете, с измазанными, словно чернилами, пальцами, похожие в своих разноцветных косынках на какие-то диковинные грибы.

А у болотца, изрядно обмелевшего, с берегами в какой-то сказочно-изумрудной ряске, кустики повыше, ягода на них покрупнее. Не испачкает пальцев собирателя эта сестрица черники, а в целебной силе да вкусовых качествах той не уступит. Только срок, знать, до неё пока не дошёл. И стоит голубика, иначе гонобобель, во всей своей плодоносной красе. Сколько стояла, сколько ещё простоит, кто знает? Бывает, аж по три сотни лет живут иной раз неприметные, неказистые на вид ягодные кустарники. Так что с некоторых из них, может статься, ещё наши прабабки ягодку брали! Задуматься, значит, надо иным, прежде чем из земли их выдернуть.

Жаркий день, жаркий бор… Дым к полудню рассеялся, тошнотворный запах гари исчез, уступая место непередаваемой симфонии запахов: разогретой на солнце хвои, струящейся по медным стволам янтарной живицы, высохших на корню пряных трав. Бор, жаркий черничный бор порождает тревожащие сердце мыслеобразы, будит далёкие воспоминания…

— Мам, ма-а, возьми с собой по ягодки, я домой не запрошусь!

— Мал ещё, да и вставать рано!

— Ничего, я встану! Ма-а, возьми в лес…

Как я любил те славные часы, когда родители, возвратившись из леса, разбирали его чудесные дары! Помогая им в этом деле, я любовался неповторимыми формами грибов, внюхивался в пьянящие запахи лесных ягод. Так зарождалось желание самому попасть в это волшебное царство. И вот однажды моё нытьё и уговоры возымели, наконец, действие.

— На улицу вечером не бегай, ложись спать пораньше. Завтра — рано вставать! — говорит мне мама.

— Ур-ра!!!

Спать я укладываюсь вперёд графика, но стоит ли говорить, что до полуночи не могу уснуть. Ворочаясь с боку на бок, я всё пытаюсь представить себе, как это будет — завтра?

Я довольно хорошо помню подробности того, первого дня, хотя и прошло много лет. Помню, как весело трещали корзины от давки в автобусе, который до обидного мало, как тогда показалось, был в пути. Помню и светлую песчаную дорогу, уводившую в неведомые, полные тайн и опасностей (как рисовало моё детское воображение) леса. Помню соревнование, которое затеяли мы, маленькие родственники, когда взрослые привели нас на место: кто быстрее наберёт кружку ягод и больше других высыплет таких кружек в мамину корзину? Сколько кто набрал, я, конечно же, вспомнить не могу, но уж старались мы вовсю…

Помню и то, что тогдашний бор был отнюдь не жарок, а ближе к полудню полил самый настоящий проливной дождь, вероятно, в честь нашего «крещения». И мужики строили шалаш под раскидистой старой елью, и разожгли большой, весело трещавший что-то на своём тарабарском наречии костёр. А от нас, промокших, вовсю валил густой пар…

Ни заболевшая с непривычки спина, ни промокшая под дождём одежда, ни укусы вездесущих комаров не смогли поколебать нашу детскую решимость. Во все последующие грибно-ягодные экспедиции мы неизменно напрашивались вместе с родителями. Лес, волшебный, щедрый русский лес навсегда поймал нас в свои тенета…

Ближе к полудню крики в лесах постепенно затихают. Усталые, но довольные сборщики с корзинами и вёдрами, полными отборной, глянцевито-тёмной ягодой, выходят на белесую дорогу, медленно тянутся по ней к смутно гудящей вдали трассе. Вот так же и я шёл здесь когда-то, ступая ногами, тоскующими от жары в резиновых сапогах, по этой самой дорожной пыли. Где вы, мои давние следы на разбитой лесной дороге? Стёрлись, развеяны ветром, затоптаны тысячами тысяч других?! Или…

Да, именно: или! Бережно, ровно заправский археолог, добываю я их из-под спуда лет, наслоений всего негативного, неистинного, сдуваю с них всё мешающее оценить их истинную значимость и смысл, помещаю, как редкостные раритеты, на чистые бумажные листы. И может, попустит Господь, увидит свет моя книга, пусть не такая «крутая», раскрученная, как иные. Только не закапает с её страниц людская кровушка, не будет строить комбинации ловкий делец, облапошивая доверчивых и простодушных, и любовь, ничем не запятнанная, не превратится в брак по расчету. А прошелестят открывшим её задумчивые березняки, укроют с головой тёплые грибные туманы, явятся взору становища коренастых боровиков, шибанёт в нос, словно наяву, чудный аромат жаркого летнего бора…

На остановке, близ старого, проржавевшего «грибка» собралась уже порядочная толпа. Это надо же: сколько народа каждый божий день сюда ходит, и всякого лес одарит, всякого приветит: и грибом, и ягодой, и чистым целебным воздухом, и успокаивающим расстроенные нервы лучше всякого психотерапевта безмятежным лепетом листвы! А чем мы частенько отвечаем на это? Опять потянуло дымком… Горят, горят леса — и далеко не всегда самовозгораются! Так и тянет сказать, кто мы после этого, да не хочется заканчивать бранным словом хороший рассказ.

Июль 2002 года — январь 2003 года